Мы были...мы будем!

Часть первая. ШКОЛА Глава 1. Вероника. 7 класс. «Бутербродная девочка».

В тот день я в последний раз надела форму с эмблемой школы № 14 – и больше никогда в неё не вернулась.

Сейчас, когда мне тридцать, я понимаю: дети жестоки не от злости, а от незнания. Им никто не объяснил, что человек – это не сумма килограммов. В седьмом классе такие объяснения уже не работают. Там действует закон стаи. Стая не рассуждает, она чует слабого и бьёт. А слабым может оказаться кто угодно: слишком толстый, слишком худой, слишком тихий, слишком умный. Достаточно одной черты, которая выбивается из серой массы.

Моей чертой были бока. И грудь, которая выросла раньше, чем я научилась её прятать. И веснушки, которые делали меня «нелепой», как позже выразится один сероглазый мальчик. Но в тот день я ещё не знала про сероглазого. Я знала только Маринку Соколову и её свиту.

- Эй, Пантелеева! – оклик резанул, когда я шла к столу с подносом. – Опять бутерброд с маслом и колбасой? Масло делает жир ещё жирнее, а колбаса щеки еще толще, ты не знала?

Я не обернулась. И так знала: Маринка, главная красавица параллели, и её вечные приспешники только и ждут, когда я дам слабину. У них был талант – превращать школьную столовую в ринг, а бутерброды – в насмешку над «не такой» девчонкой.

- Она знает, – хихикнула Катька, её правая рука. – Поэтому и берёт два.

Поднос задрожал в моих руках. От злости, не от страха. Но я, как всегда, промолчала. Ответишь – заорут, привлекут всю столовую, и кто-нибудь обязательно крикнет: «Смотрите, Пантелеева разозлилась! Аж земля трясётся!» Я сжала зубы, шагнула вперёд – и тут подножка.

Поднос вылетел. Бутерброды шлёпнулись. Как всегда, колбасой вниз. Ох уж этот кот Матроскин, ну зачем придумал закон бутерброда! А компот разлился по полу. Теперь Семёновна заставит убирать. А виноват кто? Я что ли? Но в нашей школе виноват был всегда тот, кто по гранту учится, а у кого папа бизнесмен всегда прав.

Столовая взорвалась хохотом. Я сидела в луже, смотрела на свои пухлые пальцы и чувствовала, как унижение поднимается от копчика к макушке.

- Ой, какая неуклюжая, – пропела Маринка. – Это всё вес. Центр тяжести смещается, да?

Я поднялась. Медленно, как танк, разворачивающий башню. Посмотрела на неё. На её идеальный высокий хвост, на тонкие ноги (слишком тонкие, по-моему), на высокомерный взгляд.

- Вес действительно смещает центр тяжести, – сказала я. – Поэтому я стою твёрже тебя. А вот тебе через пару лет, когда грудь вырастет, придётся учиться равновесию. Если вырастет, конечно. Похудеть и похорошеть я всегда успею, а вот мозги нарастить тебе не получится.

Свита ахнула. Маринка побелела. А я, чеканя шаг, вышла из столовой под восхищённое молчание младшеклассников и шёпот старших.

Но не успела я сделать и трёх шагов по коридору, как путь мне преградила Семёновна – главная по столовой, женщина с лицом, которое, казалось, видело все школьные войны от начала времён.

— Стоять, Пантелеева.

Я замерла. Семёновна держала в руке швабру и смотрела так, будто я только что сожгла её любимую кастрюлю.

— Там компот разлит, — она ткнула шваброй в сторону столовой. — Бутерброды на полу. Убирать кто будет?

— Это не я, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Меня толкнули.

— Мне плевать, кто толкнул, — отрезала Семёновна. — Поднос был в твоих руках. Значит, и порядок наводить тебе.

Я хотела возразить, сказать, что это Маринка с подружками, что я не виновата, что я жертва. Но Семёновна смотрела на меня без капли сочувствия.

— Взяла швабру, — велела она. — И быстро. Пока звонок не прозвенел.

Я взяла швабру. Вернулась в столовую, где надо мной всё ещё хихикали, и начала вытирать компот с пола. Маринка и Катька стояли в сторонке, ухмыляясь. Кто-то из младшеклассников крикнул: «Пантелеева – уборщица!» – и снова все загоготали.

Я сжимала швабру, но не плакала. Не при них.

— Всё, — сказала Семёновна, когда лужа исчезла. — Иди. И в следующий раз смотри под ноги.

Я вышла. Швабру бросила у входа. И только тогда, завернув за угол, позволила себе выдохнуть.

Но внутри всё дрожало. Я забежала в туалет, заперлась в кабинке и просидела там до звонка, глотая слёзы и ненавидя себя за то, что не могу просто взять и стать невидимкой.

Сколько раз? Сколько долбаных раз это будет повторяться? Почему смеются над бедными, или толстыми, или некрасивыми? А во мне сошлось всё разом.

Я вспоминала, как «подружка» Маринка плюнула в меня за то, что у меня нет видеомагнитофона, и назвала нищей. Я дёрнула её за портфель – итог: я сижу и зашиваю оторванную лямку. Как мальчишки забежали в туалет во втором классе и задрали юбку. Как наша классная руководительница Елена Борисовна, увидев меня плачущей, пообещала – проститутку такую (кто мне тогда объяснит, что такое проститутка?) – пообещала пустить голой по школе. Десятки, сотни таких моментов.

И тогда я решила: я одела эту форму в последний раз.

В моей детской голове созрело абсолютное понимание: если родители не узнают, никто не узнает, что я уже три месяца в школу не хожу. Я исправно выходила из дома в 8:30, а когда в девять родители уходили на работу, возвращалась и сидела дома. Делала вид, что учусь. Никто не проверял. Никому не было дела.