Мы вместе, сестричка

Глава 1

Можно ли пережить измену мужа с сестрой? А потом ее беременность от него?

Оказалось, что для Ани и Евы – можно.

Когда детей нет все шесть лет брака …

Когда контроль, давление и шантаж, сделали идеальный брак невыносимым – то родная сестра – это единственная надежда выбраться из этого замкнутого круга.

Несмотря на все странные и на первый взгляд дикие обстоятельства ее присутствия в доме Ани и фармацевтического магната Арсения.

Это ВТОРАЯ КНИГА – первая – Прости, сестренка

Аня не находила себе места.

Она стояла у окна спальни, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела на сад — тот самый сад, где ещё совсем недавно сидела на скамейке с Виталием. Где его руки легли ей на плечи. Где она впервые за шесть лет почувствовала себя — собой. Не функцией, не приложением к мужу, не экспонатом в его коллекции правильных вещей. Собой.

Утренний свет заливал газон бледным золотом. Фонтан работал — тихое журчание доносилось даже сквозь двойное остекление. Всё выглядело так, как выглядело всегда: идеальный дом, идеальный участок, подстриженные кусты, каменные дорожки, выложенные ёлочкой. Декорация. Сцена. Театр, в котором она играла главную роль — жену Арсения — уже шесть лет без антракта.

Ночь прошла. Арсений её не тронул. Она помнила это с облегчением — физическим, телесным, как помнят отступившую боль. Он заснул быстро, раскинувшись на три четверти кровати, как обычно, — глубоким, ровным сном человека с безупречно чистой совестью. Или с безупречным отсутствием таковой, что, в сущности, одно и то же.

Но впереди — ещё много ночей.

Почти два месяца до их отъезда с Евой в Европу. Шесть-семь недель. Сорок с лишним ночей, которые ей предстоит провести в этой кровати, рядом с этим человеком, под этим одеялом, вслушиваясь в его дыхание и боясь каждый раз, когда его рука привычно потянется к ней — тёплая, сухая, уверенная рука, не знающая слова «можно?».

Все её мысли были заняты только Виталием.

Когда они смогут увидеться? Смогут ли — до отъезда? Он сказал... Что он сказал? «Не обязательно, чтобы заканчивалось». Эти слова стояли у неё в голове, как вбитые — она прокручивала их снова и снова, пытаясь вытянуть из каждого оттенка интонации что-то — обещание, намёк, план. Но слова оставались словами. Красивыми. Тёплыми. И абсолютно бесполезными в мире, где каждый её шаг контролировался человеком, для которого свобода других людей — системная ошибка, подлежащая исправлению.

А как они смогут увидеться, если Арсений не разрешит?

Виталий помогал ей в проекте — том самом пилотном проекте, который Арсений великодушно позволил ей координировать из дома. Но проект был поводом, ниточкой, тонкой, как паутина, — и Аня понимала, что Арсений может оборвать её в любой момент. Одним словом. Одним взглядом. Одним «я передумал», произнесённым за завтраком, между глотком кофе и просмотром биржевых сводок.

А вступать с мужем в конфликт она не могла.

Сейчас на карте — Европа. По факту — их свобода с Евой. Пока призрачная, пока такая нечёткая, расплывчатая, как отражение в запотевшем зеркале, — но всё-таки свобода. Они будут там без Арсения. И смогут хотя бы попробовать реализовать план Евы.

Да. Это нечестно. Нехорошо. Обманывать мужа. Планировать побег из его дома. Использовать поездку, которую он сам оплатил, организовал, одобрил — использовать как трамплин для прыжка в другую жизнь.

Но — а как вёл себя сам Арсений?

Угрожал ей психушкой, когда она пыталась уйти. Угрожал Еве — отобрать Глеба. Взял сестру силой в первую же ночь, а потом сидел рядом, целовал ей руку и рассуждал о том, что она родит ему ребёнка. Как будто речь шла о заказе мебели. О поставке товара. О логистической операции, в которой живая женщина — просто контейнер. Функция. Инкубатор с именем и паспортом.

Её муж, привыкший к постоянной манипуляции людьми, даже не осознавал — а что они чувствуют? Что переживают? Для Арсения мир был устроен просто: есть его решения — и есть исполнители. Есть план — и есть те, кто его выполняет. Чувства — помехи. Эмоции — шум. Слёзы — истерика, которую надо пресечь.

***

С его братом Виталием она почувствовала себя хрупкой женщиной. По-настоящему желанной. По-настоящему — живой.

Это было странное, почти забытое ощущение. Как будто кто-то включил свет в комнате, где она сидела в темноте так долго, что уже привыкла, уже перестала замечать, что темно. А потом — вспышка. И ты видишь всё: и стены, и потолок, и дверь, которая всё это время была не заперта. И себя — сидящую на полу, с поджатыми коленями, с привычкой не шуметь.

Арсений всегда давил. Манипулировал. Контролировал каждый шаг. Каждое слово взвешивалось на его внутренних весах — правильное или нет? Полезное или опасное? Она научилась фильтровать себя, как воду: пропускать только то, что не вызовет реакции. Улыбаться, когда хотелось плакать. Кивать, когда хотелось кричать. Говорить «хорошо, Сеня» — эти два слова, которые стали её ежедневной валютой, которой она расплачивалась за право дышать в его доме.

А Виталий — просто нежность. Просто тёплый взгляд. Просто тёплые руки на её плечах. Никакого давления. Никакого «я так решил». Никакого требования — ни явного, ни скрытого. Просто присутствие другого человека рядом, который видит в тебе — тебя. Не жену. Не собственность. Не набор характеристик в каталоге. Человека.

И от этого простого, элементарного, базового — быть увиденной — у Ани кружилась голова. Потому что за шесть лет она забыла, что это возможно.

***

Ева же, её сестра, казалась собранной и спокойной.

Казалась — потому что Аня знала: за этим спокойствием стоит та же бездна, та же тревога, тот же страх. Просто Ева научилась прятать его иначе. Не вглубь, как Аня, — а под маску деловитости. Под чёткие движения. Под расписание Глеба, под хлопоты с кухней, под этот лёгкий, почти весёлый тон, которым она разговаривала с Арсением, — ровно так, как он хотел бы, чтобы с ним разговаривали. Младшая сестра обучилась со скоростью света. Впитала его правила, как губка. И возвращала ему его же приёмы — в отполированном, зеркальном виде.

Глава 2

Днём Ева обняла сестру за плечи.

— Как ты? Как прошло? — она имела в виду ночь с мужем. Вопрос был задан тихо, почти шёпотом, хотя Арсения не было дома. Привычка. В этом доме все привыкли шептать — даже когда хозяин отсутствовал, стены помнили его голос.

— Ничего не было, — тихо ответила Аня.

Ева посмотрела на неё внимательно. Сестра видела — Аня растеряна. Не находит себе места. Ходит из комнаты в комнату, берёт вещи и кладёт обратно, садится и тут же встаёт. Как человек, у которого внутри работает моторчик — на полную мощность, без выключателя, без паузы.

— Анют, соберись. Ну он же твой муж. Ну что тут такого? Это же... привычно... — Ева пыталась успокоить, вложить в голос ту самую деловитую уверенность, которая помогала ей самой не рассыпаться на части.

Аня обернулась. Резко. Что-то тёмное мелькнуло в её глазах — быстро, как рыба под водой, — и она сама не поняла, откуда это взялось. Может, от бессонной ночи. Может, от того, что Виталий — далеко, а Арсений — близко. Может, от того, что сестра стоит перед ней с этим спокойным лицом, и советует ей «собраться», и называет насилие — привычкой.

— А тебе? — голос Ани прозвучал жёстче, чем она хотела.

— Что? — Ева смотрела на неё внимательно. Тревожно. Пытаясь понять, куда это ведёт.

— Тебе — привычно?

Зачем она это сказала? Зачем уколола сестру — за тот секс с её мужем, который сама же и допустила? Аня стояла и не двигалась. Ничего не сказала тогда, в ту первую ночь. Не устроила скандал. Не бросилась на Арсения. Не вырвала сестру из-под него. Опустилась в кресло — бессильно, как тряпичная кукла, — и смотрела. И потом — обняла Еву и прошептала «прости, сестрёнка». Вместо того чтобы вызвать полицию. Вместо того чтобы взять нож с кухни и воткнуть его в спину мужу. Вместо чего угодно — нормального, человеческого, правильного.

Она дала ему просто воспользоваться положением Евы. Сбежала от мужа-игромана с ребёнком. Без денег. Без жилья. Без вариантов. И Арсений — как он это умел — увидел уязвимость и использовал.

А теперь Аня колет сестру. За что? За то, что та выживает? За то, что научилась говорить Арсению то, что он хочет слышать? За то, что терпит — ради Глеба, ради крыши над головой, ради призрачного шанса на Европу, которая маячила впереди, как мираж в пустыне?

Глеб. Аня уже успела привязаться к племяннику, хотя раньше они, по сути, не общались. Четырёхлетний мальчик с круглыми серьёзными глазами и привычкой засыпать, раскинувшись звёздочкой. Он был в восторге от кроватки-корабля, от сада, от бассейна. Он не понимал, какой ценой оплачен этот рай. И не должен был понимать. Никогда.

"Ну зачем я это сказала? — Аня смотрела на сестру и чувствовала, как стыд поднимается откуда-то из живота, горячий и едкий. — Зачем я в чём-то обвиняю Еву?"

— Ань... прости... ну зачем ты так? — в глазах Евы было всё. То самое «прости» — не дежурное, не формальное, а настоящее, выстраданное, пропущенное через все слои вины и страха. И теплота. И сочувствие. Не к себе — к Ане. Ева стояла перед старшей сестрой, та самая Ева, которую брали силой на диване, и сочувствовала — ей. Ане. Которая стояла и смотрела.

— Сестрёнка, — Аня обняла её. Крепко. Прижалась щекой к волосам — они пахли медовым шампунем. — Извини. Извини, я нервничаю... А вдруг он не даст мне больше общаться с Виталием? — она честно призналась в своих страхах. Выложила их — как карты, рубашкой вверх, на стол, между ними двумя. Потому что Ева была единственным человеком на свете, перед которым Аня могла не притворяться.

Ева чуть отстранилась. Посмотрела сестре в лицо — тем самым новым, внимательным, взрослым взглядом, который появился у неё здесь, в этом доме, — и усмехнулась. Уголком губ. Едва заметно.

— Да куда он денется — Виталий же помогает тебе в проекте. Для Сени самое важное — деньги! — уверенно заявила она.

Это «Сеня» по отношению к её мужу кольнуло Аню. Легко, почти незаметно — как укол иголкой через несколько слоёв ткани. «Сеня». Так называют близкого человека. Так называют мужа — своего мужа. Не чужого.

А что, собственно? Чего ей переживать?

Аня сама не хотела быть с мужем. Сама мечтала о его брате. Сама лежала по ночам, повернувшись к Арсению спиной, и думала о Виталии — о его руках, о его голосе, о его «не обязательно, чтобы заканчивалось». И при этом — ревновала. К сестре. К этому «Сене», которое выскользнуло у Евы так легко, так привычно, как будто между ними — не насилие, не принуждение, не договор на вынашивание ребёнка, — а что-то настоящее.

Ревность была нелогичной, абсурдной, стыдной. Но она была. Как заноза. Как камешек в ботинке. Как привкус, который не смывается — сколько ни полощи рот.

Аня разжала объятия и отступила на шаг. Посмотрела на Еву. На её тонкие плечи, на светлые — почти золотистые — прямые волосы, на эти большие серо-голубые глаза, в которых больше не было прежней доверчивости. Что-то другое появилось — твёрдое, холодное, стальное. Как арматура внутри тонкой стены.

"Мы справимся, — подумала Аня. — Мы обязательно справимся. Ещё шесть-семь недель. Потом — Европа. Потом — свобода. Потом — жизнь. Настоящая жизнь. Без Арсения. Без его рук, его штампов, его планов, в которых мы — фигуры, а он — единственный игрок."

Но до «потом» нужно было дожить. И каждый день, каждая ночь, каждый завтрак за одним столом с человеком, который считал их собственностью, — был минным полем. Один неверный шаг. Одно лишнее слово. Один взгляд, перехваченный не тем человеком — и всё рухнет. Европа. Свобода. Виталий. Всё.

А за окном — сад. Скамейка. Тень от каштана. И воспоминание о тёплых руках на плечах, которое Аня прятала так глубоко, как только могла, — но которое грело.

Вечером Арсений появился с красными глазами и чихающим.

Он стоял на пороге — в идеально сшитом тёмно-сером костюме, в ботинках за полторы тысячи евро, с портфелем из телячьей кожи в одной руке и салфеткой в другой — и выглядел так, будто сам мир нанёс ему личное оскорбление. Нос покраснел. Глаза слезились. Голос — тот самый голос, привыкший отдавать приказы с интонацией, не допускающей возражений, — был сиплым и жалким, как мяуканье кота, которого оставили под дождём.