Мята и Соль для Ведьмы.

Глава 1

У меня была правильная жизнь.

Из тех, про которые пишут в статьях “Пять привычек успешных женщин” и снимают короткие ролики под бодрую музыку: собственный бизнес, ухоженный муж, кофемашина, которая умеет сама вспенивать молоко, ежедневник с цветными закладками и путешествия два раза в год. Я могла перечислить пункты и закрыть разговор. Могла улыбнуться, как улыбаются на фотографиях для корпоративного сайта. Могла сказать: “Да, я счастлива”.

И в какой-то момент даже научилась говорить это без запинки.

Но счастье не было тем, что я чувствовала. Оно было тем, что я демонстрировала, как хорошую осанку. Я умела держать спину, умела держать лицо, умела держать бизнес.

Не умела держать себя внутри.

В тот день я проснулась чуть раньше будильника, как обычно. Секунда тишины, потом мозг, не успев открыть глаза, уже включил список дел: поставки, зарплаты, новый бариста на стажировке, звонок арендодателю и вечерняя встреча с инвестором из тех, кто улыбается так, будто делает одолжение миру самим фактом своего существования.

Рядом лежал Андрей. Теплый, тяжелый, спокойный. Мужчина, на которого можно положиться, если верить фотографиям в соцсетях. Он повернулся, сонно притянул меня к себе, поцеловал в висок.

— Ты опять рано, Лер.

Я не ответила, потому что если бы ответила честно, получилась бы какая-нибудь дичь вроде: “Я просыпаюсь рано, потому что если не побегу первой, меня догонят пустота и тревога”.

Я улыбнулась. Так было проще.

Бизнес у меня назывался “Мята и Соль”. Кофейня и маленькая кондитерская в одном, с витриной, где пирожные стояли как драгоценности. Люди любили делать там фотографии: серые стены, немного зелени, много воздуха. Я тоже любила. Не место даже, а контроль. Утренний запах зерен, ровный ритм заказов, ощущение, что если грамотно расставить людей по сменам, жизнь будет вести себя.

В девять я уже была на месте. Поприветствовала девочек на кассе, проверила, как выставили новую линейку чизкейков, пробежалась глазами по отчету вчерашней смены. Все было нормально. Даже слишком нормально.

Потом позвонил поставщик и сообщил, что “сегодня не успеем, завтра точно”. Я сказала “поняла” и улыбнулась в трубку, хотя хотелось сказать “я тебя завтра на том свете встречу, милый”.

Сдержанность тоже была привычкой.

К одиннадцати в кофейне стало людно. Я сделала себе латте и устроилась за своим маленьким “офисным” столиком у окна, где обычно никто не сидел без разрешения. Листала договор, отмечала ручкой пункты, которые нужно уточнить, когда в зал вошла Марина, моя управляющая.

Марина не из тех, кто драматично размахивает руками. Она умеет сделать так, что даже плохие новости звучат как план.

Сегодня у нее не было плана. Сегодня у нее был взгляд.

— Лера, — сказала она тихо. — Ты… можешь на минуту?

Я подняла глаза. Внутри у меня что-то чуть щелкнуло, будто у шкафа, который стоит ровно, но внезапно просел один винтик.

— Что случилось?

Марина сжала губы.

— Там… Андрей. Он… у нас. В подсобке.

Я даже не сразу связала “Андрей” и “подсобка”. Мой мозг привычно искал объяснение попроще: может, заехал привезти ключи, может, забыл что-то, может, зашел пообедать. Он иногда заезжал, да. Он любил чувствовать себя “поддерживающим мужем предпринимательницы”.

— Он с кем-то? — спросила я, и вопрос был странный, как будто я говорила о курьере.

Марина на секунду отвела взгляд.

— Лер… просто иди. Я тут прикрою.

Я встала. Поставила чашку, аккуратно, будто от этого зависело, будет ли у меня трясти руки. Руки, кстати, не тряслись. Они были спокойны, как у хирурга перед операцией.

Коридор к подсобке был узким, и запах кофе там сменялся запахом моющих средств. По пути я услышала смех. Женский. Слишком легкий для “просто заехал”.

Я остановилась у двери, где было написано “служебное”, и на секунду мне захотелось развернуться. Сделать вид, что ничего не происходит. Вернуться к договору, к чизкейкам, к привычному контролю.

Но в этот момент дверь в туалет для персонала приоткрылась. И я увидела знакомую руку Андрея, опирающуюся о косяк. Увидела кольцо, которое мы выбирали вместе — “простое, но стильное”. Увидела кусочек его рубашки. И услышала его голос, тихий и самодовольный:

— Ну ты же понимаешь, Лера всегда занята.

Я не знаю, что на меня нашло. Точнее, знаю, но не хочу это признавать. Внутри будто что-то отстегнулось. Как ремень безопасности, который ты носишь годами, а потом вдруг снимаешь и понимаешь, что дышать легче.

Я толкнула дверь туалета. Не драматично, без киношного хлопка. Просто открыла.

Внутри было тесно. Андрей был повернут ко мне боком. Рядом, прижатая к раковине, стояла Ира. Моя Ира, официантка, девятнадцать лет, с глазами “я только на выходные подрабатываю, мне на учебу”. Она успела привести волосы в порядок, но губы у нее были слишком яркие, и я ненавидела себя за то, что заметила эту мелочь.

Андрей резко выпрямился. На лице у него появилось выражение, которое он обычно включал на совещаниях: “мы взрослые люди, давай без истерик”.

— Лера, — сказал он. — Ты не так поняла.

Это, наверное, самая популярная фраза во всей истории человечества. Я даже подумала об этом и почти рассмеялась.

— Я не так поняла, — повторила я, медленно. — В моем туалете. В моем бизнесе. С моей сотрудницей.

Ира попыталась что-то сказать. У нее даже получилось:

— Я… я не…

Я подняла руку. Не чтобы ударить, нет. Просто чтобы остановить. Я не хотела слышать. Не хотела их оправданий. Они бы в любом случае были одинаковыми и липкими.

Андрей шагнул ко мне.

— Лер, это глупость. Ты сейчас… ты накручиваешь.

Он говорил, как будто я была его проектом, который вышел из графика.

— Ты серьезно? — спросила я. Голос мой звучал ровно. — Я накручиваю?

Марина, которая стояла у двери, тихо сказала:

— Андрей, лучше уйди.

Он посмотрел на нее с раздражением, будто она не имела права вмешиваться в чужую “семейную ситуацию”. Потом снова на меня.

Глава 2

Первое, что я сделала, это вдохнула.

И чуть не закашлялась.

Воздух был слишком плотный. Как после грозы, только без сырости. Он пах не городом, не бензином и не мокрым снегом, а тёплой землёй, травой и чем-то терпким, похожим на полынь. Я вдохнула ещё раз, осторожно, будто боялась, что сейчас мне скажут: "Нет, это не ваш воздух, верните обратно".

Никто ничего не сказал.

Я сидела в машине. Или, во всяком случае, в чём-то, что было моей машиной пару минут назад. Руль на месте, сиденья те же, ремень безопасности всё ещё впивался в грудь. Только за лобовым стеклом вместо серых деревьев и кювета было небо. Чистое, глубокое. И два солнца. Одно высоко, второе ниже, будто младшее и более осторожное.

Я моргнула. Потом ещё раз. Потом ещё.

Ничего не изменилось.

"Нет", произнесла я вслух, чтобы голосом вернуть себе власть. "Нет-нет. Это стресс. Это травма".

Ага. Травма с двумя солнцами.

Я потянулась к телефону на пассажирском сиденье. Экран был чёрный. Никаких вибраций, никаких "новое сообщение". Просто мёртвый прямоугольник. Я нажала кнопку питания. Ничего. Нажала сильнее. Ещё раз.

"Ну конечно", пробормотала я. "Именно сейчас".

Я попробовала завести машину. Ключа у меня не было, кнопка старт-стоп под пальцем казалась холодной и чужой. Нажала. Панель приборов мигнула и тут же погасла. Ни характерного звука двигателя, ни даже беспомощного щелчка.

"Отлично, Лера. Просто замечательно. Ты, получается, переехала в другой мир на эвакуаторе".

Я снова посмотрела вперёд. Там, в высокой траве, действительно были силуэты. Они не приближались, но и не уходили. Двигались медленно, словно рассматривали меня так же, как я их. Чёрные пятна на фоне золота и синевы.

Мозг, который ещё недавно мог одновременно думать о поставках, налогах и человеческих отношениях, сейчас отказался выдавать сложные мысли. Он выдал только одну.

Опасность.

Я огляделась, прикидывая, чем защищаться. В машине нашлись только сумка, зонт и сувенирный термос, который я когда-то купила, потому что "классный дизайн". Отлично. Повернуть сюжет в жанр "выживание и термос".

Дверь. Я потянула ручку. На этот раз она открылась легко, без сопротивления. Значит, мне не показалось раньше. Тогда дверь будто держало что-то. Сейчас отпустило.

Я медленно вылезла наружу.

Трава действительно была по колено. Мягкая, пружинистая, с тонкими белыми метёлками на концах. Под ногами была земля, сухая и тёплая, как будто здесь лето, а не декабрь. Я сделала несколько шагов от машины и сразу же почувствовала странное. В этом месте звук был другим. Не тишина, нет. Скорее приглушённость. Как будто воздух съедал лишние шумы.

Я посмотрела на машину. Вмятины исчезли. Нет, правда. Я моргнула и снова увидела гладкий капот, целые фары, чистое стекло. Как будто аварии не было.

Я провела ладонью по металлу. Он был тёплый. Реальный. И целый.

У меня свело живот. На секунду мир покачнулся, но я удержалась на ногах.

"Это что ещё за шутки?"

Из травы донёсся голос.

Не русский. И даже не какой-то узнаваемый язык. Он звучал странно. Слова были мягкими, но с резкими, щёлкающими окончаниями. Как песня, которую ты слышишь впервые и всё равно почему-то понимаешь настроение.

Я подняла голову. Силуэты уже были ближе. Трое. Нет, четверо. Я не заметила четвёртого сразу, потому что он двигался почти бесшумно.

Они были в плащах. Длинных, тёмных. На головах капюшоны, но лица не спрятаны полностью. Двое мужчин, одна женщина, и ещё один либо подросток, либо очень худой взрослый. У всех кожа светлая, но не привычная. Будто подсвеченная изнутри. Глаза слишком яркие. Один мужчина смотрел на меня с откровенным интересом, второй с настороженной холодностью. Женщина с той самой деловой оценкой, которую я видела у инвесторов. "Что это? Сколько стоит? Можно ли использовать?"

Я машинально выпрямила спину. Держать лицо было привычкой.

"Я не понимаю, что вы говорите", сказала я громко и чётко. "Я попала в аварию. Мне нужна помощь. Где здесь люди? Город?"

Они обменялись взглядами.

Тот, что смотрел с интересом, сделал шаг вперёд. Высокий. Плечи широкие. Слишком красивый для ситуации. Конечно. В моём везении иначе не бывает.

Он поднял руку ладонью вверх, будто показывал: "Я без оружия". На пальцах у него блёнул металл. Кольца? Или это не украшения?

Женщина сказала что-то резкое на их языке. Он чуть наклонил голову, как человек, которого прервали. Потом снова взглянул на меня.

"Ты слышишь?" спросил он.

По-русски.

У меня от неожиданности пересохло во рту. Я даже не сразу поняла, что именно случилось. Как будто реальность секунду назад была немой, что-то щёлкнуло, и вдруг включился перевод.

"Что? Да. Я слышу".

Женщина прищурилась, будто это подтвердило какую-то её мысль.

"Сработало", произнесла она тоже по-русски, но с лёгким акцентом, будто язык был ей не родной, а выученный по учебникам. "Значит, действительно она".

"Кто 'она'?" спросила я, стараясь не дать голосу дрогнуть. "И где я?"

Мужчина с холодным взглядом, тот, что стоял чуть позади, сделал шаг и сказал: "Ты в Валь-Реже".

Слова не значили ничего. Но прозвучало так, будто должны значить много.

"Это страна? Планета?"

Они снова переглянулись.

"Она задаёт правильные вопросы", тихо сказал красивый. "Это хороший знак".

"Это не знак. Это логика", отрезала я. "Я не знаю, что происходит. Я хочу домой".

Женщина усмехнулась.

"Домой", повторила она, будто пробовала слово на вкус. "Как мило".

Мне захотелось её ударить. Прямо в этот самоуверенный тон. Я сдержалась. Я всегда сдерживалась.

"Вы можете объяснить?" спросила я более спокойно. "Я не волшебница. Я владелица кофейни. Я..."

"Ведьма", перебил холодный. Его голос был ровный, без насмешки. "Или носительница".

Я рассмеялась. Нервно и некрасиво.

"Конечно. Кофейня, развод, авария и теперь я ведьма. Сюжет идеален".

Глава 3

Я думала, что переход будет похож на сон. На провал, на черную паузу, на мягкую потерю сознания, после которой просыпаешься и удивляешься, почему подушка пахнет чужим шампунем.

Нет.

Переход был похож на то, как тебя выворачивает наизнанку и обратно, только без возможности остановить процесс. Мир смялся вокруг, как бумага, которую сжали в кулак, а потом разжали и увидели, что прежних ровных линий больше нет.

У меня перехватило дыхание. На секунду стало холодно до костей, как будто меня бросили в ледяную воду. Потом резко тепло, почти жар. Воздух стал густым, тягучим. Я попыталась вдохнуть и вдохнула слишком много чего-то незнакомого. Пахло сухой травой, камнем и... чем-то соленым. Не морем. Не рыбой. Именно солью, которая лежит в ладони крупными гранулами и царапает кожу.

Я дернулась, потому что чьи-то пальцы все еще держали мое запястье.

Холодный мужчина.

Он не сжал сильнее. Он просто держал, будто боялся, что я выскользну из мира, как мыло.

Я моргнула. Трава исчезла. Машина исчезла. Два солнца исчезли.

Вместо этого передо мной встали стены.

Высокие, серые, гладкие. Не древние руины и не романтический замок. Скорее крепость, построенная людьми, которые не любят сюрпризы. Стены уходили вверх и вправо, теряясь в тумане. Туман был не сырым, а сухим, будто мелкая пыль в воздухе.

И еще были линии.

По земле, по камню, по самому воздуху будто кто-то провел тонкими белыми нитями. Они образовывали узоры. Круги, квадраты, пересечения. Я не понимала, что именно вижу, но мозг сразу поставил ярлык: разметка. Как на складе, как в кофейне на полу, где отмечают, куда ставить стулья после уборки. Только здесь разметка выглядела так, будто от нее зависит, останется ли мир на месте.

Я сглотнула.

– Где мы? – спросила я, и голос прозвучал хрипло, как после долгого плача. Хотя я не плакала. Я была занята выживанием.

Женщина стояла чуть впереди. Свет откуда-то падал на ее лицо так, будто оно всегда при правильном освещении. Слишком уверенная для человека, который встретил посреди поля женщину из другой реальности.

– Валь-Реж, – сказала она спокойно. – Внешний круг.

Она произнесла это так, будто "внешний круг" должен был меня утешить. Как "мы еще не на самом страшном этаже".

Красивый мужчина посмотрел на меня, как будто хотел сказать что-то человеческое, но передумал. Он стоял чуть ближе всех, но не вторгался. У него были такие глаза, которые умеют слушать. И такие руки, которые наверняка умеют делать больно, если нужно.

Холодный мужчина отпустил мое запястье.

Я тут же почувствовала пустоту в этом месте, как после того, как снимаешь часы и вдруг понимаешь, что тело привыкло к давлению.

– Не отходи от линий, – сказал он.

Я посмотрела вниз. Белая линия шла прямо под моими ногами. Шириной в палец. Я не видела, из чего она сделана. Она будто была частью камня.

– Почему? – спросила я. – Это... сигнализация?

Женщина слегка улыбнулась, как будто слово "сигнализация" было милым, детским.

– Это границы, – ответила она. – Для тебя и для нас.

Я хотела спросить "я что, бомба", но вопрос уже висел в воздухе без слов. Он был в том, как они держались. В том, как холодный мужчина смотрел на мои руки, будто там спрятано оружие. В том, как женщина стояла так, чтобы я видела ее лицо и не видела, что происходит за ее спиной.

– Хорошо, – сказала я. – И что дальше?

– Дальше ты пойдешь с нами внутрь, – ответила женщина. – И мы перестанем делать вид, что это случайность.

От этой фразы у меня неприятно сжалось внутри. Потому что да, я тоже перестала делать вид, что это галлюцинация. Галлюцинации не пахнут солью.

Мы пошли.

Я ожидала, что меня возьмут под руки, привяжут, наденут мешок на голову. Но нет. Они просто шли рядом, будто это экскурсия. Будто сейчас мне покажут, где у них музей, где кафе, где туалет, где можно купить сувениры с изображением двух солнц.

Я шла по белой линии, как по канату, только канат был на земле, а падение было куда-то глубже.

В воротах стояли стражники. Их было четверо. Они выглядели как люди, которых учили не быть людьми. Лица закрыты не масками, а выражением. У каждого на груди был знак, тоже белый, как соль, только вплавленный в металл.

Женщина подняла руку. Короткий жест, и ворота открылись, тихо, без скрипа. Механизм был скрыт. Я не увидела ни цепей, ни рычагов. Лишь ощущение, что здесь все работает без права на ошибку.

Внутри было иначе.

Камень под ногами стал гладким, почти полированным. Воздух стал прохладнее и чище. И где-то, на фоне соли, появился запах мяты. Не сильный. Не как жвачка. Скорее как свежие листья, раздавленные пальцами. Этот запах почему-то был страшнее соли. Соль хотя бы честная.

– Мята, – вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Красивый мужчина бросил на меня взгляд.

– Ты знаешь это слово.

– Я знаю слово "мята", – сказала я. – Это не редкость.

Женщина чуть наклонила голову.

– А "соль" знаешь?

– И его тоже, – сказала я.

Она улыбнулась шире.

– Тогда тебе будет проще, чем предыдущим.

Предыдущим.

Я замерла на шаг.

– Были другие? – спросила я.

Холодный мужчина сказал раньше женщины:

– Были.

Я хотела спросить "и что с ними", но не спросила. Потому что ответ мог быть любым, и ни один мне не понравился бы.

Мы шли по коридору, который был одновременно улицей. Внутренний круг крепости был застроен так, что небо почти не видно. Сверху висели мостики, галереи, решетки. Я чувствовала себя в лабиринте, где каждый поворот заранее известен тем, кто меня ведет.

Люди встречались редко. Те, кто встречались, отступали с линии, если мы приближались. Они смотрели на меня быстро, украдкой. У кого-то в глазах был страх, у кого-то любопытство. Ни у кого не было сочувствия. Сочувствие здесь, кажется, считалось роскошью.

– Ты можешь назвать свое имя? – спросила женщина, будто вспомнила, что я не предмет.

Глава 4

Я проснулась от тишины, которая стояла в комнате слишком ровно, будто её выставили по линейке. В обычной жизни тишина всегда с примесями: где-то за стеной дрогнула труба, скрипнула лестница, кто-то чихнул, кто-то уронил ключи, и мозг автоматически отмечает эти мелочи как доказательства реальности. Здесь мелочей не было. Камень на потолке был цельный, серый, гладкий настолько, что глазу не за что цепляться, и я поймала себя на том, что разглядываю его так же, как раньше разглядывала идеальные витрины — с подозрением, где спрятали трещины. Запястье напоминало о себе холодом: браслет сидел спокойно, без давления, и всё равно ощущался как чужая рука, оставленная на коже на всякий случай. Я подняла руку и повернула её к свету из высокого окна, и внутри металла белела зернистая полоска соли. Эта соль выглядела аккуратной, почти красивой, как будто даже контроль тут делали с эстетикой.

На столе стоял кувшин и чашка. Вода была прозрачная, обычная, и я на секунду даже разозлилась на собственный мозг за облегчение: он так цепляется за знакомое, что готов радоваться воде, как маленькой победе. Я налила себе, сделала глоток — и почувствовала мяту. Не сильную, без явного вкуса, просто тонкий прохладный оттенок, который должен был укладывать нервы на место. Привкус растёкся по языку, и вместе с ним внутри что-то попыталось расслабиться автоматически, по привычке: «всё хорошо, дыши, не дергайся». Я поставила чашку обратно, аккуратно, но с тем усилием, которое выдает злость лучше любого крика. Если это было «забота», то такая, которая не спрашивает разрешения.

Я сделала пару шагов по комнате и снова увидела белую линию на полу. Она обводила пространство вокруг кровати и стола, как граница участка, который мне выделили. Граница выглядела почти невинно, и именно поэтому от неё становилось неприятно. Я подошла к двери, взялась за ручку, и в тот же момент снаружи щёлкнул замок — не в ответ на моё движение, а как сигнал: тебя давно слушают. Дверь открылась почти сразу, будто человек за ней стоял вплотную и просто ждал, когда я перестану делать вид, что у меня есть приватность.

— Встать на линию, — сказал стражник.

Я посмотрела вниз и, не удержавшись, ответила спокойно, ровно, почти вежливо, потому что браслет на запястье словно учил меня именно такой интонации.

— Я на линии.

Он даже не моргнул. Его взгляд зацепился за браслет, как за документ.

— Идти.

Он пошёл рядом, чуть позади, оставляя мне иллюзию самостоятельного шага. Коридор пах камнем и мятой. Камень был честным — холодный, сухой, глухой. Мята — служебной. Слишком правильной. Я старалась запомнить повороты, двери, узоры линий, потому что в любом помещении есть логика, а логика — это шанс. Здесь логика была чужая, но я всё равно цеплялась за неё, как за поручень.

В коридоре меня уже ждали: Аравель стояла чуть впереди, как хозяйка пространства, Ран — рядом, на той же дистанции, что и вчера, и в его взгляде было что-то человеческое, что не решалось стать поступком. Третий стоял отдельно, чуть в стороне от них двоих, и этим выделялся сильнее любого мундира. В нём было ощущение человека, который привык быть инструментом и гордится тем, что его не колеблет чужая паника. Руки за спиной, прямая осанка, лицо без лишних мышечных движений — будто он заранее экономил энергию на то, что считает важным. Вчера он держал меня за запястье, сегодня он даже не делал вид, что видит во мне человека. Он смотрел на браслет так же, как смотрел бы на замок: на деталь системы.

Аравель окинула меня взглядом, как риск, которому нужно назначить режим.

— Ты спала? — спросила она.

— Да, — ответила я.

— Хорошо. Сегодня будет диагностика.

Я не двинулась. Внутри у меня всё ещё жила привычка: если не понимаешь, что происходит, сначала требуй правила.

— Я хочу знать, что вы будете делать.

Третий поднял глаза. Взгляд был холодный не потому, что он злой, а потому, что ему всё равно. Он отвечал так, будто у него внутри есть инструкция, и любое отклонение от неё раздражает.

— Узнаешь после.

— Значит, сначала вы делаете, потом объясняете, — сказала я. — Удобно.

Ран тихо выдохнул, и я поймала это — мелкую реакцию, как щель, через которую видно, что он не камень. Аравель улыбнулась, но улыбка не была тёплой. Она была управленческой.

— Мы объясняем достаточно, чтобы ты не сопротивлялась, — сказала она.

Слова повисли ровно, без угрозы, и от этого звучали хуже. Я почувствовала, как в груди поднимается злость — густая, солёная, знакомая. Браслет на запястье тут же стал холоднее, будто предупредил: не сейчас. Я стиснула зубы и пошла, потому что спорить на входе в их систему — всё равно что спорить со стеной.

Зал, куда меня привели, вчера казался просто рабочим. Сегодня в нём читалась функция. Белые линии на полу были сложнее, плотнее, они образовывали круги и пересечения, как чертёж ловушки, которую рисовали долго и с удовольствием. В центре стоял обычный деревянный стул, и от его простоты было не по себе: если бы здесь была роскошь, я бы могла хотя бы злиться на театральность. Здесь было ощущение процедуры, которая давно поставлена на поток.

— Сесть, — сказал третий.

Я посмотрела на Аравель, как будто могло существовать слово, которое изменит их план.

— Это обязательно? — спросила я.

— Да, — ответила она.

Я села. Выпрямила спину автоматически и тут же мысленно себя выругала: привычка держать лицо просачивалась даже сюда. Третий подошёл ближе и достал тонкую белёсую пластину, похожую на стекло. Он сказал мне положить руки на колени, и я подчинилась, чувствуя, как браслет блеснул в свете. Он смотрел на него так внимательно, будто браслет был важнее меня.

Я услышала собственный голос, неожиданно спокойный.

— Как тебя зовут?

Он задержал взгляд на моём лице на секунду, словно выбирал, стоит ли отвечать.

— Тебе это не нужно.

— Мне нужно, — сказала я. — Когда у вещи есть имя, её легче списать. Когда у человека есть имя, иногда вспоминают, что он человек.

Глава 5

Я сделала шаг внутрь, и дверь за спиной закрылась так тихо, что от этого стало не по себе. Тишина тут была другого сорта, чем в комнате для сна. Там она была каменной и равнодушной. Здесь она была мягкой и вязкой, как ткань, которую накинули на лицо. Воздух пах мятой так плотно, что мне показалось: я вдохнула не запах, а чужое решение. Он сразу лег на язык прохладой, знакомой по мятной воде из кувшина, только в разы сильнее. Тело отозвалось автоматически: плечи попытались опуститься, дыхание выровняться, мышцы перестать держать. Это было бы удобно. Это было бы даже приятно, если бы я сама выбирала.

Комната выглядела слишком простой. Каменные стены, свет без источника, гладкий пол с белыми линиями, кругами и дугами, как нарисованные дороги для мыслей. В центре стояла низкая кушетка, рядом столик с чашей, в которой лежали свежие листья. Не сухие травы и не порошок, а именно листья, как в нормальном мире. Эта натуральность раздражала сильнее всего. Она говорила: ничего страшного. Просто мята. Просто помощь. Просто полегче.

У стены стояли двое. Один мужчина в темной одежде, не стражник и не маг в мантии, просто человек, который здесь работает и умеет не задавать вопросов. Вторая женщина молчаливая, с аккуратно собранными волосами и руками, сложенными так, будто она медик. Оба смотрели на меня одинаково профессионально, как на пациента, который может заорать в любой момент, и которого надо довести до процедуры без лишней драмы.

Аравель вошла следом и закрыла дверь сама, будто это было важно. Ран остался снаружи. Я почувствовала это почти физически, как когда уходит единственный человек в комнате, который хотя бы помнит, что ты не вещь. Снаружи остался и тот факт, что он мог сказать что-то лишнее, мог попытаться помочь. Внутри осталась только система.

Кайр встал у входа и не прошел дальше. Он не любил лишних метров, если они не нужны. Он смотрел на линии на полу так, будто видит не геометрию, а расчеты.

– Лера, – сказала Аравель спокойно. – Это коротко. Мы снимем остроту, чтобы ты могла отдыхать. И чтобы мы могли работать дальше без всплесков.

Я не ответила сразу. Мята уже давила изнутри, и мне было неприятно, что даже молчание здесь не совсем мое. Я посмотрела на чашу с листьями.

– Это что, как наркоз? – спросила я.

– Это как компресс, – ответила женщина у стены. Голос у нее был мягкий и ровный, выученный. – На воспаление.

Я почти рассмеялась. Воспаление. Как будто моя злость была инфекцией.

– Я не больная, – сказала я.

Аравель не стала спорить со словом, она спорила с последствиями.

– Ты носительница. Это состояние. И оно опасно. Для тебя в первую очередь.

Мята снова легла под язык, и я поймала себя на том, что слово "опасно" вдруг звучит более убедительно, чем минуту назад. В этом и был смысл. Сначала они создают комфорт, потом продают его как доказательство своей правоты.

Я шагнула ближе к кушетке и остановилась на линии. Линии будто ждали, когда я встану правильно.

– Сесть? – спросила я, глядя на женщину-медика.

– Лечь, – ответила она. – Спиной. Руки вдоль тела.

Я легла, потому что спорить тут было бессмысленно, и потому что браслет уже начал холодеть, угадав сопротивление. Камень под спиной был неожиданно теплым, или мне так показалось. Свет над головой не бил в глаза, он был таким, каким делают свет в кабинете, где люди должны перестать сопротивляться.

Женщина подошла ближе и достала тонкую ткань, пропитанную чем-то зеленоватым. Она не пахла лекарством. Она пахла свежими листьями, как у Марины дома, когда она бросала мяту в чайник и говорила, что это "просто чтобы легче". Мне захотелось вцепиться в эту ассоциацию и удержать ее как щит.

Ткань легла мне на горло. Слишком интимно. Слишком заботливо.

– Дыши, – сказала женщина.

Я вдохнула, и мята вошла в меня целиком. Сразу стало холоднее внутри, как будто по венам пустили воду. Не больно, не страшно. Опасно именно тем, что это почти приятно.

– Ты можешь закрыть глаза, – сказала она. – Так быстрее.

Я закрыла. И почти сразу, на самой границе темноты, в голове всплыло чужое, знакомое, ровное.

Ты накручиваешь. Ты на эмоциях.

Я распахнула глаза так резко, будто меня ударили. Сердце дернулось, тело напряглось, и в ту же секунду браслет на запястье стал ледяным. Я стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть.

Это был не голос Андрея. Не его тембр. Не его дыхание. Это была моя собственная мысль, собранная его словами, отполированная до удобства, лишенная чувства. От этого стало хуже, чем если бы я услышала его по телефону.

Аравель стояла рядом и наблюдала. Ее лицо оставалось спокойным.

– Ты слышишь? – спросила она.

Я сглотнула, и мята во рту стала ярче, будто ответила за меня.

– Что я должна слышать? – спросила я.

– То, что тебе легче, – сказала Аравель.

Я почувствовала злость, но она уже не поднималась вверх, как обычно. Она расползалась по краям, как огонь под мокрой тряпкой. Браслет не давал ей стать взрывом, а мята не давала ей стать словом.

Женщина-медик положила мне ладонь на плечо. Ладонь была теплая.

– Не сопротивляйся, – сказала она. – Это пройдет.

И снова в голове, слишком гладко, слишком знакомо:

Ты накручиваешь.

Я уставилась в потолок. Я хотела доказать себе, что это не я. Что это не мой внутренний голос. Что это мята делает вид, будто это я выбираю спокойствие. Но голос был настолько похож на привычное "соберись", что мозг пытался принять его как норму.

Я повернула голову и увидела в углу комнаты человека. Я не заметила его сразу. Он сидел на низком стуле у стены, так тихо, что казался частью камня. Молодой мужчина, с чистым лицом и аккуратно подстриженными волосами. Руки у него лежали на коленях, как у школьника. Он смотрел в одну точку и едва улыбался. В его улыбке не было радости. В ней не было даже мысли. Просто форма.

Я резко села, и ткань с горла соскользнула. Женщина-медик попыталась удержать меня, но Аравель подняла руку, и та остановилась.