На грани миров: Исповедь пробужденной

Часть 1

ЧАСТЬ 1. НАЧАЛО КОШМАРА

Глава 1. Город, где гаснут фонари

10 сентября, понедельник

Я никогда не верила в то, чего нельзя потрогать. Моя мать называла это «издержками воспитания» — папа-инженер, мама-бухгалтер, никакой мистики, никаких сказок на ночь. Только факты, цифры и логика. Я выросла с убеждением, что мир устроен просто: есть причина, есть следствие, есть законы физики, и они не нарушаются.

Сегодня я впервые подумала, что, возможно, ошиблась.

Всё началось вчера вечером, хотя я заметила это только сейчас, когда села записывать. Я возвращалась из библиотеки — готовилась к контрольной по истории, которую, честно говоря, теперь считаю пустой тратой времени, потому что история, которую нам рассказывают, и история, которая творится вокруг, — это две совершенно разные книги. Так вот, я шла по Главной улице, и в тот момент, когда я проходила мимо аптеки мистера Холла, фонари... как бы это сказать... моргнули.

Не погасли. Не замигали, как при перепаде напряжения. Они моргнули. Все сразу. Как будто кто-то на секунду зажмурился и снова открыл глаза.

Я остановилась, подождала, но больше ничего не произошло. Движение на улице не прекращалось. Машины ехали, люди шли по своим делам, никто ничего не заметил. Я решила, что просто устала. Но сегодня утром я вспомнила об этом и поняла: я была не единственной, кто это видел.

Миссис Флетчер, наша соседка, которая каждое утро поливает цветы на крыльце, спросила меня: «Ты тоже видела, милая? Странное дело. Фонари-то новые, только в прошлом году поставили». Я ответила что-то невнятное, и она добавила: «В последнее время много странного происходит. Вот, говорят, опять кто-то пропал. Молодой парень, с Харт-стрит».

Я не придала значения. В Мистик-Хиллз всегда кто-то пропадает. Город небольшой, но вокруг лес, овраги, ручьи — можно заблудиться, упасть, случиться может всякое. Полиция разводит руками, волонтёры прочёсывают окрестности, находят иногда, иногда нет. Жизнь идёт своим чередом.

Но сегодня, когда я шла в школу, я обратила внимание на лица. Раньше я никогда не вглядывалась в прохожих. А сегодня посмотрела. И мне показалось — или они действительно стали бледнее? Как будто солнце, которое всё ещё светит, перестало их касаться. У женщин под глазами залегли тени, мужчины выглядят старше своих лет. И никто не улыбается.

Я спросила у мамы за завтраком, заметила ли она что-то необычное. Она оторвалась от чашки кофе и посмотрела на меня так, будто я спросила, не видела ли она летающую тарелку. «Всё нормально, Анна. У тебя скоро экзамены, вот тебе и кажется всякое. Не накручивай себя».

Может, она права. Может, это всё моё воображение, разогретое стрессом и чтением на ночь (я перечитывала «Дракулу», глупо, да? Как будто подсознание готовило меня к чему-то). Но что-то не даёт мне покоя.

Когда я вышла из дома, воздух был тяжёлым. Не в смысле влажности или духоты — в сентябре у нас уже прохладно. Тяжёлым в другом смысле. Как перед грозой. Когда небо ещё чистое, солнце светит, но ты кожей чувствуешь, что что-то надвигается. Давление меняется, звери прячутся, птицы замолкают. Вот такое ощущение.

И оно не проходит.

Я сижу сейчас у себя в комнате, за окном темно, и я смотрю на огни города. Их стало меньше. Я не считала, конечно, но помню, что раньше из моего окна было видно два десятка светящихся точек. Теперь — пятнадцать, может, шестнадцать. Я знаю, что некоторые фонари просто перегорели, их заменят. Но в моей голове засела мысль, которую я не могу прогнать: город гаснет.

Не фонари. Город.

Я пишу это, и мне становится не по себе от собственных слов. Звучит как начало дешёвого романа ужасов. Но я не писатель. Я просто веду дневник, потому что мне нужно выговориться, а говорить не с кем. Елена посмеётся, мама не поймёт, папа скажет «не придумывай».

Может, так и есть. Может, я действительно придумываю.

Но за окном — тишина. Такая, что звенит в ушах. И я не помню, когда в последний раз в нашем районе было так тихо. Ни собак, ни машин, ни музыки из открытых окон. Как будто город затаил дыхание.

Что-то не так с этим городом. Это не просто предчувствие. Это физическое ощущение — будто воздух стал тяжелее. Как перед грозой, которая никогда не разразится.

Интересно, кто-нибудь ещё это чувствует? Или я действительно схожу с ума?

Запись в дневнике Анны Волковой, 10 сентября, 23:47

***

Он смотрел на город из окна своей квартиры на двадцатом этаже. С этой высоты Мистик-Хиллз казался игрушечным — аккуратные ряды домов, нити улиц, россыпи фонарей. Красивая декорация, за которой никто не хочет видеть правду.

Алексей прижал ладонь к холодному стеклу. Он вернулся из командировки три дня назад, но лес всё ещё был с ним. Не как воспоминание — как часть его самого. Он чувствовал его дыхание в каждом вдохе, слышал его шёпот в шуме города. Иногда, закрывая глаза, он снова оказывался там, в темноте, где тишина имеет вес, а тени умеют двигаться самостоятельно.

Он знал, что город гаснет. Он видел это так же ясно, как видел собственное отражение в стекле — бледное, с тенями под глазами, с чем-то новым, застывшим во взгляде. Раньше его глаза были серыми, спокойными, глазами человека, который верит, что всё имеет объяснение. Теперь в них появилась глубина, которой он боялся. Как будто зрачки расширились и теперь впускают в себя что-то, чего не должно быть в мире, где есть только факты.

«Город гаснет», — повторил он мысль, которая, как он знал, в эту самую минуту формировалась в чьём-то ещё сознании. В сознании того, кто, возможно, только начинал свой путь во тьму.

Алексей не знал, кто эта девушка. Но он чувствовал её. Как чувствовал теперь многих. Тех, кто начал видеть. Тех, у кого мир треснул, и сквозь трещины хлынул свет — или тьма — он ещё не решил, как это называть. Возможно, это одно и то же.

Он отошёл от окна и сел за стол, где лежала стопка чистых листов. Он не писал дневников. Он вообще не был склонен к рефлексии. Но что-то заставляло его брать ручку и выводить слова, которые он не планировал говорить.

Глава 2

Глава 2. Тот, кто не смотрит в глаза

11 сентября, вторник

Сегодня в школе появился он.

Я заметила его ещё в коридоре, когда шла на первый урок. Он стоял у стены с таким видом, будто изучал расписание, но я сразу поняла, что он не читает — он наблюдает. Его голова была чуть повёрнута, взгляд скользил по лицам, но ни на ком не задерживался. Как сканер. Как будто он искал кого-то или что-то.

Потом он вошёл в класс, и миссис Грей представила его как нового ученика. Марк. Без фамилии. Или она назвала фамилию, а я не расслышала, потому что в этот момент он посмотрел на меня.

Это был не взгляд. Это было... давление. Как будто кто-то приложил холодную монету к моему лбу. Я на секунду перестала дышать.

Он красивый. Этого не отнять. Но красота у него странная — не живая, не тёплая, как у нормальных парней. Она застывшая. Как на старых фотографиях, где люди не улыбаются, потому что нужно сидеть неподвижно целую минуту. Его кожа — почти белая, но не нездоровая, а какая-то... правильная. Как мрамор. И глаза — слишком светлые. Почти прозрачные. В них нет цвета, который можно назвать. Просто свет, который, кажется, светится изнутри.

Его посадили рядом со мной. Миссис Грей сказала, что я помогу ему освоиться. Он сел, и я почувствовала холод. Не сквозняк — от него шёл холод. Как от камня, который долго лежал в тени.

На биологии он не открыл учебник. Просто сидел, смотрел на учителя, но я видела, что его мысли где-то далеко. На перемене он не пошёл в столовую. Я специально проследила — он вышел в коридор и просто стоял у окна, глядя на небо. Небо было серым, и его лицо казалось частью этого серого цвета.

В столовой я спросила у Елены, заметила ли она что-нибудь странное в новеньком. Она пожала плечами: «Красивый, чего ещё. Может, модель. У таких лицо не загорает, они сидят на специальной диете». Елена всегда находит бытовые объяснения. Это меня и бесит, и успокаивает одновременно.

Но потом случилось то, о чём я буду помнить, наверное, всю жизнь.

Я сидела за партой, переписывала домашнее задание, и моя рука задела стопку книг на краю стола. Они начали падать, и я дёрнулась, чтобы их поймать, но он оказался быстрее. Я даже не видела, как он двинулся. Просто в следующее мгновение его рука уже держала книги, а моя — лежала сверху.

Его кожа была ледяной.

Не холодной, как у человека, который замёрз. Ледяной. Как у мёртвого. Я отдёрнула руку, и он посмотрел на меня. На этот раз прямо. Впервые.

Улыбнулся.

Я не могу описать эту улыбку. Она была вежливой, правильной, но она не коснулась его глаз. Вообще не коснулась. Как будто он прочитал в учебнике, что в такой ситуации нужно улыбнуться, и механически выполнил инструкцию.

— Извини, — сказал он. Голос у него низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. — Не хотел тебя напугать.

— Всё нормально, — ответила я, и мой голос прозвучал как у испуганной мышки. Меня это разозлило. — Просто у тебя руки холодные.

Он посмотрел на свои руки, как будто впервые их увидел.

— Да, — сказал он. — У меня всегда так. Плохое кровообращение.

Врать он не умеет. Или не считает нужным. Я не знаю, что это было — проверка или просто безразличие. Но я поняла: он знает, что я заметила. И ему всё равно.

Весь остаток дня я ловила на себе его взгляд. Не постоянно — он смотрел на других, на учителей, в окно. Но каждый раз, когда я поворачивалась, его глаза были уже направлены на меня. Как будто он знал, когда я на него посмотрю.

Домой я шла быстро, хотя обычно не тороплюсь. Мне хотелось оказаться в своей комнате, закрыть дверь и подумать. Но мысли путались. В голове крутилось одно и то же: «Он не такой, как все».

Я понимаю, как это звучит. Как влюблённая дурочка из подросткового романа. Но это не так. Я не влюбилась. Я испугалась. По-настоящему. Такого страха я не испытывала никогда. Даже когда в детстве терялась в супермаркете — нет, не то. Этот страх был другим. Холодным. Он шёл изнутри и замораживал всё, до чего дотрагивался.

Я сижу сейчас и пытаюсь понять, что именно меня напугало. Не холод его рук. Не странная красота. Не улыбка без души. Всё вместе, наверное. И ещё то, что я не могу объяснить: когда он смотрел на меня, мне казалось, что он видит не меня. Он видит что-то за мной. Или во мне. Что-то, чего я сама не знаю.

Завтра я буду держаться от него подальше. И не буду смотреть в его сторону. Может быть, тогда он потеряет ко мне интерес.

Вряд ли.

Я запишу это, хотя сама не верю в то, что пишу: он не такой, как все. И я боюсь понять, что именно делает его другим.

Запись в дневнике Анны Волковой, 11 сентября, 22:15

***

Она боялась. Алексей чувствовал это, даже не зная её имени. Страх имел запах — острый, металлический, он разливался в воздухе вокруг тех, кто впервые столкнулся с границей. Эта девочка, чьи мысли он слышал как отдалённый шёпот, только что коснулась края. И край коснулся её в ответ.

Он вспомнил свою первую встречу. Не в лесу — раньше. Тот момент, когда он впервые посмотрел в глаза чему-то, что не должно существовать. Это был не страх. Это было узнавание. Как будто что-то в нём, спавшее всю жизнь, открыло глаза и сказало: «Вот оно. Вот то, чего ты ждал».

Он не знал, что это было. До сих пор не знает. Может быть, память крови. Может быть, интуиция, которую люди называют шестым чувством, но которая на самом деле является самым древним из всех чувств — способностью различать хищника и жертву задолго до того, как они появятся в поле зрения.

Алексей закрыл глаза и сосредоточился. Город дышал. Он чувствовал его пульс — неровный, слабеющий, как у больного. В этой пульсации были сотни голосов, и один из них принадлежал той, кто только что записывала в дневник слова, которые он сам мог бы написать много лет назад.

«Он не такой, как все».

Алексей открыл глаза. В комнате было темно, но он видел всё — каждый предмет, каждую тень. Это было новое зрение, которое пришло к нему после леса. Он не знал, как оно работает и почему появилось. Он только знал, что теперь видит то, чего не видел раньше. И это знание было тяжелее, чем он мог предположить.

Глава 3

Глава 3. Следы у кромки

15 сентября, суббота

Дэна не видели три дня.

Я знала его, хотя мы не были друзьями. Он сидел за две парты от меня, всегда тихий, незаметный. Носил очки в чёрной оправе, которые вечно сползали на кончик носа, и был из тех парней, которых никто не замечает, пока они не исчезнут. И вот он исчез.

В пятницу в школе объявили, что Дэн не появлялся дома с вечера среды. Полиция начала поиски. Родители Дэна — пожилые, тихие люди — стояли у входа в школу с фотографией сына и умоляли всех, кто что-то знает, сказать. Я смотрела на его лицо на листовке и чувствовала странную пустоту внутри. Не сочувствие — что-то другое. Как будто я знала, что его уже не найдут.

Сегодня я не выдержала.

После обеда я сказала маме, что пойду к Елене, а сама направилась к лесу. Дэн любил гулять там, я помнила это по его рассказам на уроках биологии. Он говорил, что знает в лесу каждую тропинку. Наверное, думал, что это его территория. Что там безопасно.

Лес встретил меня тишиной.

Это не фигура речи. Я часто гуляла в этом лесу — мы с Еленой ходили сюда за грибами, папа водил меня на лыжах зимой. Там всегда было шумно: птицы, ветер, треск веток. Сегодня ничего этого не было. Ни одного звука. Как будто всё живое ушло или спряталось.

Я шла по тропинке, которую знала с детства, и чувствовала на себе чьи-то взгляды. Несколько раз я оборачивалась, но за спиной были только деревья. Их стволы казались мне слишком тонкими, слишком чёрными. Как спицы. Как пальцы, которые тянутся к тебе, но не могут достать.

Я нашла это место случайно. Тропинка раздваивалась, и я выбрала левую ветку, потому что на правой земля была утрамбована — там явно кто-то ходил. Левая вела к небольшой поляне, и я сразу поняла, что это то самое место.

Земля была истоптана. Не просто — в беспорядке, как если бы здесь дрались или бегали. Нет. Следы были расположены странно — по кругу, с чётким интервалом. Как будто несколько человек встали в хоровод и двигались в одном ритме. Или танцевали. Я насчитала пять разных отпечатков обуви. Все — мужские, все — одного размера.

На стволе ближайшего дерева были царапины. Глубокие. Такие, что кора содрана до самого нутра. Я провела по ним пальцем — края были неровными, но слишком широкими для кошачьих когтей. И слишком глубокими для человека. Даже если бы кто-то точил нож, след был бы другим.

Я уже хотела уйти, когда заметила что-то блестящее в траве. Очки. Сломанные. Одна дужка отломилась, стекло треснуло. Я узнала их — Дэн носил точно такие же. Чёрная оправа, немного великоватая для его лица.

Я подняла их и чуть не выронила. На стекле, внутри, где его касается лицо, было пятно. Чёрное. Маслянистое. Не кровь — кровь сворачивается, темнеет, пахнет железом. Это было другое. Оно не пахло ничем, но от него шёл холод. Как от открытого окна в морозную ночь.

Я сунула очки в карман и побежала. Не помню, как выбралась из леса. Помню только, что, когда выскочила на дорогу, у меня перехватило дыхание, и я упала на колени прямо на асфальт. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах.

Дома я спрятала очки в ящик стола. Не знаю, почему не отдала их в полицию. Может быть, потому что знала: они не поймут. Увидят сломанные очки, решат, что Дэн упал, ударился, заблудился. Они не увидят эти следы на дереве. Не увидят этот танец на земле. И уж точно не увидят то, что я видела на стекле.

Я пишу сейчас, и руки у меня дрожат. Не от холода. Я сижу в своей комнате, под одеялом, но мне всё равно холодно. Этот холод идёт изнутри. Как тогда, в лесу. Как будто я принесла что-то с собой. Что-то, что теперь останется со мной навсегда.

Я нашла доказательства. Не знаю, чего. Но это не просто пропажа. Это охота.

Я видела эти следы. Я знаю, что они значат. И я боюсь того, что узнаю дальше.

Запись в дневнике Анны Волковой, 15 сентября, 18:30

***

Алексей стоял на краю леса, там, где земля переходила в асфальт. Он не был здесь с той ночи, но место узнал сразу. Не по деревьям — они все одинаковы. По запаху. Тот самый запах — гнилостный, сладковатый — всё ещё витал в воздухе, въевшийся в кору, в землю, в саму память этого места.

Он опустился на корточки и провёл рукой по земле. Следы. Не те, что оставила девушка сегодня — её отпечатки были мелкими, торопливыми. Другие. Глубокие. Правильные. Они шли по кругу, как в древнем ритуале, который не прерывался столетиями.

— Ты была здесь, — тихо сказал он. Не ей — скорее себе, подтверждая то, что уже знал.

Он чувствовал её страх. Он остался здесь, в воздухе, смешанный с запахом чёрной субстанции, которую она нашла на очках. Алексей знал эту субстанцию. Это была не кровь. Это было что-то более древнее — остаточная энергия, которую существа оставляют после себя, когда проходят через границу. Она была опасна. Она притягивала.

— Уходи, — прошептал он. — Не возвращайся сюда. Не ищи то, что тебя найдёт само.

Но он знал, что она вернётся. Такие, как она — как он — всегда возвращаются. Потому что граница, однажды пересечённая, не отпускает. Она остаётся внутри, как заноза, как отражение, которое невозможно стереть. И в тишине ночи, когда город засыпает, она будет слышать шёпот. И однажды она пойдёт на него.

Алексей поднялся и посмотрел на лес. Тьма между стволами сгущалась, становилась плотной, почти осязаемой. Ему показалось — или он действительно увидел движение? — что-то мелькнуло в глубине. Красное. На секунду. И пропало.

Он не испугался. Он уже прошёл через страх. Теперь было только знание: граница истончается. Существа, которые обитают по ту сторону, становятся смелее. И этот город, Мистик-Хиллз, с его гаснущими фонарями и пропавшими людьми, становится не местом жизни, а местом охоты.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. За спиной лес молчал. Но это было не молчание покоя. Это было молчание ожидания.

Глава 4

Глава 4. «Не ищи то, что скрыто»

16 сентября, воскресенье

Я выследила его.

Звучит глупо, как в дешёвом детективе. Я шла за ним от самого дома, где он снимает квартиру — я узнала адрес у секретарши в школьной администрации, сказав, что хочу передать новенькому учебники. Она поверила. Все всегда верят, когда ты говоришь спокойным голосом и смотришь прямо в глаза.

Он вышел около пяти. Солнце уже садилось, тени вытягивались, становились длинными и тонкими. Я ждала за углом, держась на расстоянии, и следила, как он идёт. Его походка была плавной, неестественно плавной. Как будто он не шагал, а скользил над землёй.

Он направлялся к старому кладбищу.

Я знаю это место. Все в городе знают. Там хоронят уже лет сто, может, больше. Центральная часть ухоженная, там свежие могилы, цветы, скамейки. Но есть и старая часть — за железной оградой, где уже никто не бывает. Надгробия там покосились, памятники заросли плющом, и ходят слухи, что по ночам там можно увидеть огни.

Марк шёл именно туда.

Я пропустила его вперёд, выждала минуту и последовала за ним. Кладбище встретило меня запахом сырой земли и увядших цветов. Ворота в старую часть были открыты — створка висела на одной петле, и я проскользнула в щель.

Он стоял в центре, между двумя обветшалыми склепами, и смотрел на закат. Его лицо было повёрнуто к солнцу, и в последних лучах его кожа казалась почти прозрачной. Я видела, как под ней проступают вены — тонкие, тёмные нити.

Я вышла из укрытия. Он не обернулся, но я знала, что он меня заметил. Он не мог не заметить — я шла не так тихо, как он.

— Марк, — позвала я.

Он повернулся. Медленно. Как будто давал мне время передумать, уйти, забыть. Я не ушла.

— Ты следила за мной, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

Я вытащила из кармана очки Дэна. Сломанные, с чёрным пятном на стекле. Он посмотрел на них, и впервые на его лице появилось выражение. Не удивление. Не страх. Усталость. И что-то ещё — сожаление? Жалость? Ко мне или к Дэну — не знаю.

— Ты знаешь, что с ним случилось, — сказала я. — Ты знаешь, что это за пятно. Ты знаешь, кто это сделал.

Он молчал. Смотрел на очки, потом на меня, потом куда-то в сторону, на деревья за оградой.

— Не ищи то, что скрыто, — наконец сказал он. Голос его был тихим, но каждое слово падало тяжело, как камень. — Ты не готова узнать, кто здесь настоящий хищник.

— Это угроза? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Это предупреждение. — Он шагнул ко мне, и я невольно отступила. Его глаза в сумерках казались светящимися. Не отражали свет — светились сами. Бледно, едва заметно, но я это видела. — Отдай мне очки.

Я сжала их в руке.

— Зачем?

— Затем, что они приведут тебя туда, куда ты не хочешь идти. Отдай.

Он протянул руку, и я сделала шаг назад. Между нами пробежала искра — не метафорическая, а почти физическая. Я почувствовала её как разряд статического электричества, который прошёл от него ко мне через воздух.

— Нет, — сказала я. — Я хочу знать правду.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах, этих неестественно светлых глазах, я увидела что-то, что заставило меня замереть. Не гнев. Не угрозу. Боль. Старую, глубокую боль, которая не проходит, потому что её нечем залечить.

— Ты хочешь знать правду? — переспросил он. — Тогда слушай. Твой друг Дэн мёртв. Он умер там, в лесу, три дня назад. И то, что ты нашла на его очках, — это не грязь и не кровь. Это то, что остаётся после них. После тех, кто живёт в темноте и выходит на охоту, когда город засыпает.

Я замерла. Воздух вокруг стал тяжёлым, холодным. Я чувствовала, как волосы на затылке встают дыбом, как сердце начинает биться быстрее, хотя я стою на месте.

— Кто? — выдохнула я. — Кто они?

Он покачал головой.

— Ты не поверишь.

— Попробуй.

Он сделал ещё шаг. Теперь он стоял так близко, что я чувствовала исходящий от него холод. Не холод тела — холод пустоты. Как будто рядом со мной был не человек, а открытая могила.

— Они называют себя детьми ночи, — сказал он. — Мы называем их вампирами. Но это слово слишком простое для того, что они есть. Они — хищники. И этот город — их охота. А Дэн... — Он замолчал, и его голос стал тише. — Дэн был просто едой.

Я не знаю, что именно меня ударило сильнее — его слова или его взгляд. Я стояла и смотрела на него, и в моей голове крутилось одно и то же: «Вампиры. Он говорит о вампирах». Это было безумие. Это было невозможно. Это было то, во что я никогда не поверила бы, если бы не видела своими глазами те следы в лесу, это чёрное пятно на стекле, этот холод, который исходит от него, стоящего передо мной.

— А ты? — спросила я. Голос мой прозвучал чужим. — Ты — один из них?

Он не ответил. Но его молчание было громче любых слов.

— Отдай очки, Анна, — сказал он. Впервые он назвал меня по имени. — И забудь всё, что видела. Живи своей жизнью. Ходи в школу. Встречайся с друзьями. И никогда больше не приходи в лес после заката.

Он развернулся и пошёл прочь. Его фигура растворялась в сумерках, и я смотрела ему вслед, застыв на месте, не в силах двинуться.

— Марк! — крикнула я. Он не обернулся. — Что ты такое?

Его голос донёсся из темноты — тихий, холодный, бесконечно далёкий:

— Я то, кого не должно быть.

Я осталась одна на старом кладбище. Вокруг сгущалась тьма, надгробия казались призраками, ветер шелестел в ветвях, и мне казалось, что я слышу шёпот. Множество голосов, говорящих на непонятном языке.

Я побежала. Не помню, как выбралась, как добралась до дома, как открыла дверь. Помню только, что сидела в своей комнате, сжимая в руке очки Дэна, и смотрела в стену, пока мама не постучала и не спросила, почему я не ужинаю.

Он предупредил меня. Как если бы я была ребёнком, играющим на краю пропасти. Но я не могу остановиться. Мне нужно знать, кто он и что он сделал с Дэном.

И ещё: если он — один из них, почему он меня не тронул? Почему предупредил?

Глава 5

Глава 5. Хирургия тьмы

20 сентября, четверг

Я уговорила Елену пойти со мной в больницу.

Святой Агаты. Место, о котором все в городе предпочитают не говорить. Её закрыли двадцать лет назад, но здание до сих пор стоит, как чёрный зуб на фоне неба. Говорят, там было нечто страшное — эксперименты над пациентами, жестокие методы лечения, смертельные случаи, которые списывали на «естественные причины». Я раньше не верила в эти истории. Теперь — не уверена.

Мы пошли после школы. Солнце ещё не село, но в здании было темно. Окна забиты досками, но мы нашли лаз в подвальном этаже — решётка была сломана, видимо, местные подростки часто лазают туда, чтобы пощекотать нервы.

Внутри пахло плесенью, старой краской и ещё чем-то — сладковатым, тяжёлым. Как перезрелые фрукты. Или... я не хочу думать, на что ещё это похоже.

Елена держалась молодцом, хотя я видела, что ей страшно. Она включила фонарик на телефоне и светила себе под ноги, чтобы не споткнуться о груды мусора. Мы шли по коридору, и каждый наш шаг отдавался эхом, которое уходило куда-то вглубь, в темноту, и не возвращалось.

Мы нашли подвал случайно. Или не случайно — я теперь ни в чём не уверена. Дверь была приоткрыта, и из неё тянуло холодом. Не сквозняком — холодом, который бывает только в местах, куда никогда не проникает солнце.

Мы спустились по лестнице. Ступени скрипели, некоторые были сломаны, и мы шли осторожно, держась за стены. Стены были холодными, влажными, и под пальцами я чувствовала что-то вроде царапин. Глубоких, длинных. Как будто кто-то пытался вырваться.

Тайная комната была в конце коридора. Мы бы её не нашли, если бы не запах. Тот самый, сладковатый. Он исходил из-за двери.

Дверь была металлической, тяжёлой, но не заперта. Я толкнула её, и она открылась с протяжным скрипом.

То, что мы увидели внутри, заставило меня забыть, как дышать.

Стены были покрыты диаграммами. Не рисунками — настоящими чертежами. На них были изображены человеческие тела, но не совсем человеческие. Вытянутые конечности, неестественно длинные пальцы, глаза без зрачков. И подписи — на латыни, на немецком, на каком-то языке, которого я не знаю.

На столах стояли инструменты. Хирургические. Скальпели, зажимы, пилы. Все они были испачканы чем-то чёрным, засохшим. Я провела пальцем по одному из скальпелей — чёрное вещество было холодным, гладким, как стекло.

— Анна, — прошептала Елена. Её голос дрожал. — Нам нужно уйти.

Я не слушала. Я смотрела на папку, которая лежала на столе в центре комнаты. На ней было написано: «Проект «Вечность». Я открыла её.

Внутри были документы. Отчёты. Списки имён. Даты. Места. И фотографии.

Я узнала лица. Некоторые из них были знакомы — люди, которые пропали в нашем городе за последние годы. Молодые. Все молодые. От шестнадцати до двадцати пяти.

Последнее имя в списке было написано свежими чернилами:

«Дэн Харрисон, 17 лет».

Я закрыла папку. Руки у меня тряслись так, что я едва могла держать её.

— Это не сумасшедшие, — сказала я. Слова выходили сами, я не контролировала их. — Это система. Чудовищная, продуманная система. И она прямо у нас под ногами.

Елена схватила меня за руку и потащила к выходу. Я не сопротивлялась. Мы бежали по коридору, спотыкаясь о мусор, не разбирая дороги, пока не выскочили на свежий воздух.

Мы стояли у входа в больницу, тяжело дыша, и смотрели друг на друга. Елена была бледна, её губы побелели, глаза расширены.

— Это всё неправда, — сказала она. — Кто-то просто... кто-то пошутил.

— Ты видела эти чертежи. Ты видела инструменты. Ты видела имена.

— Это не значит, что... — Она замолчала. Не могла подобрать слов.

Я обняла её. Она дрожала, и я чувствовала её страх. Но я не могла его разделить. Потому что мой страх превратился во что-то другое. В холодную, тяжёлую уверенность.

Я держала в руках доказательство. Это не сумасшедшие. Это не случайность. Это система. И она существует уже давно, может быть, столетия. И мы все — жители Мистик-Хиллз — просто скот, которого пасут, разводят и забивают, когда придёт время.

Я не знаю, что делать с этим знанием. Но я знаю одно: я не могу молчать.

Запись в дневнике Анны Волковой, 20 сентября, 21:15

***

Он ждал её у дома. Не в тени — он стоял под фонарём, единственным, который ещё горел на этой улице. Она шла быстрым шагом, сжимая в кармане что-то, что он чувствовал даже на расстоянии — холодный, острый угол папки.

— Анна.

Она вздрогнула, остановилась. Посмотрела на него, и в её глазах он увидел то, чего боялся: не страх, не отвращение, а понимание. Она знала. Не всё, но достаточно, чтобы её мир перестал быть прежним.

— Ты был там, — сказала она. Не спросила — утвердила.

— Нет. Но я знаю, что ты нашла.

— Почему ты не остановил меня? Почему не предупредил?

Он шагнул к ней. Она не отступила.

— Потому что ты бы всё равно пошла. Такие, как ты — как я — не останавливаются.

Она вытащила папку из кармана.

— Что это? Что они делают с людьми?

— То, что всегда делали хищники с добычей. Охотятся. Пьют кровь. Иногда — если жертва подходит — превращают в одного из них.

— Как тебя?

Он молчал. Смотрел на неё, и в его глазах была боль. Столько боли, что ей стало страшно.

— Да, — сказал он наконец. — Как меня.

Она хотела спросить ещё, но он поднял руку.

— Не сейчас. Ты не готова. Иди домой. Спрячь папку. И не возвращайся туда.

— А если я не послушаю?

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — уважение? Страх? Она не поняла.

— Тогда я тебе не помогу. Потому что если ты полезешь туда одна, ты умрёшь. Или станешь одной из них. И я не хочу этого.

Он развернулся и ушёл в темноту. Она смотрела ему вслед, сжимая в руке папку. В голове стучало: «Как меня. Как меня».

Она знала. С той секунды, когда он назвал её по имени на кладбище. Знала, но боялась признаться. Теперь у неё не было выбора.

Глава 6

Глава 6. Трапеза в ночи

21 сентября, пятница — 22 сентября, суббота, 02:47

Я не спала.

После того как Марк ушёл, я поднялась к себе, заперла дверь и долго сидела на кровати, глядя в стену. Папка из больницы лежала передо мной. Я не открывала её — я боялась того, что там увижу. Вместо этого я смотрела в окно.

Город спал. Фонари горели редко, и между ними были длинные провалы темноты. В этих провалах, мне казалось, я вижу движение. Тени, которые не принадлежали деревьям или столбам. Они двигались сами по себе, перетекали из одной темноты в другую, как рыбы в мутной воде.

Я смотрела на них так долго, что начала сомневаться: а вижу ли я их на самом деле? Или это моё воображение, разогретое тем, что я узнала?

А потом я увидела Марка.

Он вышел из подъезда напротив. Я даже не знала, что он живёт так близко — дом через улицу, пять этажей, обшарпанный фасад. Он появился на пороге как призрак: белая фигура в темноте, движущаяся с неестественной плавностью.

Я не думала. Я просто встала, надела куртку и вышла.

Сейчас, когда я пишу это, я понимаю, как это было глупо. Идти одной, ночью, за существом, которое, возможно, является монстром из легенд. Но тогда я не чувствовала страха. Только холодное любопытство. Как будто что-то во мне уже знало, что он меня не тронет. Что я нужна ему живой. Зачем — я не знала, но это знание было во мне, твёрдое, как кость.

Я шла за ним по пустым улицам, держась на расстоянии. Он двигался быстро, но я успевала — он не торопился, словно знал, что я следую за ним, и не пытался скрыться. Или, наоборот, хотел, чтобы я видела.

Мы вышли к промышленному району. Здесь не было фонарей, только тёмные корпуса заводов и складов, ржавые заборы, пустыри, заросшие бурьяном. Марк свернул в переулок между двумя ангарами, и я последовала за ним, стараясь ступать бесшумно.

Я увидела его в конце переулка. Он стоял перед мужчиной.

Мужчина был пьяным — я чувствовала запах перегара даже на расстоянии. Он шатался, опирался на стену и что-то бормотал себе под нос. Он не видел Марка. Или видел, но не понимал, что видит.

Марк что-то сказал. Я не расслышала слов, но голос его был низким, певучим, он лился, как музыка. Мужчина замер. Его лицо расслабилось, глаза остекленели, он перестал двигаться, как марионетка, у которой обрезали нити.

А потом Марк склонился к его шее.

Я замерла. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Я хотела закрыть глаза, но не могла. Я смотрела, как он припал к шее мужчины, как его плечи напряглись, и в тишине ночи раздался звук — тихий, ритмичный, влажный. Чмоканье. Глотки. Жадно, торопливо, как пьёт зверь, нашедший воду в пустыне.

Запах. Я почувствовала его даже отсюда — запах крови. Тёплый, металлический, он смешивался с холодным ночным воздухом и плыл ко мне, и я чувствовала его языком, нёбом, каждой клеткой своего тела.

Мне стало дурно. Я прижалась к стене, зажимая рот рукой, чтобы не закричать.

Марк отстранился. Мужчина мягко осел на землю, как пустая одежда, как сброшенная шкура. Марк выпрямился, вытер губы тыльной стороной ладони и...

Он посмотрел прямо на меня.

Сквозь темноту, сквозь расстояние, сквозь стены и тени — он смотрел на меня, и его глаза горели. Красным. Ярким, как угли в костре. И на его губах была кровь.

Я не помню, как бежала. Помню только, что оказалась дома, в своей комнате, и дверь заперта, и я сижу на полу, прислонившись к стене, и всё ещё чувствую этот запах. Кровь. И его взгляд. Красные глаза, смотрящие на меня из темноты.

Он знал. Он знал, что я иду за ним. Он позволил мне увидеть. Зачем? Чтобы предупредить? Или чтобы показать, кто он есть на самом деле?

Я видела. Я видела, как он пьёт кровь. И он знает, что я видела.

Мой мир рухнул. Не постепенно, не с треском — он просто исчез. В одно мгновение. И на его месте — эта пустота, этот холод, это знание, от которого нельзя избавиться.

Вампиры существуют. Я видела одного своими глазами.

И теперь я — часть этой тьмы. Потому что нельзя увидеть такое и остаться прежней. Я уже не та Анна, которая утром собиралась в школу и думала о контрольной по алгебре. Я кто-то другой. Кто-то, кто знает, что в темноте водятся монстры. И что они ходят среди нас.

Запись в дневнике Анны Волковой, 22 сентября, 02:47

***

Алексей проснулся от запаха крови. Он был резким, свежим, как удар по лицу. Он сел на кровати, прислушиваясь к ночи. Город молчал, но это было не мирное молчание — это было молчание насытившегося хищника.

Он встал и подошёл к окну. Где-то там, в промышленном районе, только что произошло то, что происходило в Мистик-Хиллз каждую ночь. Кто-то стал жертвой. Кто-то — свидетелем. И этот свидетель сейчас сидит в своей комнате, сжавшись в комок, и пытается понять, как жить дальше с тем, что она увидела.

Алексей знал это чувство. Он помнил свою первую ночь — не ту, в лесу, когда всё пошло не так, а первую ночь, когда он увидел их такими. Не как людей, не как существ, которые могут быть добрыми или злыми, а как хищников. Чистых, совершенных, лишённых морали. Он помнил, как его вырвало, когда он понял, что смотрел на это, не отворачиваясь.

— Ты не должна была это видеть, — прошептал он в темноту. — Не так рано.

Но он знал: судьба не спрашивает, готов ли ты. Она просто сталкивает тебя с края, и ты либо учишься летать, либо разбиваешься.

Он надел рубашку и вышел на улицу. Ночной воздух был густым, тяжёлым. Он пошёл к её дому, не зная зачем. Может быть, чтобы убедиться, что она в безопасности. Может быть, чтобы сказать ей, что всё будет хорошо. Хотя он знал: ничего хорошо не будет. По крайней мере, не в том смысле, в каком она привыкла понимать это слово.

Он остановился под её окнами. Свет не горел, но он чувствовал её присутствие — тревожное, лихорадочное, как пульс больного.

— Анна, — тихо сказал он. Она не могла его услышать, но ему нужно было произнести это имя вслух. — Ты сильнее, чем думаешь. Ты справишься.

Глава 7

Глава 7. Солнце — враг

25 сентября, вторник

Елена меняется.

Я замечала это постепенно, но сегодня поняла, что отрицать уже невозможно. Моя лучшая подруга, с которой мы знакомы с первого класса, с которой делились секретами, мороженым и мамиными украдкой накрашенными губами, — эта Елена исчезает. На её месте кто-то другой.

Всё началось в прошлую пятницу, после нашего похода в больницу. Тогда она просто была бледной — я подумала, что она испугалась, не выспалась, переживает. Но к понедельнику бледность не прошла, а усилилась. Её кожа стала восковой, почти прозрачной, и под глазами залегли тёмные круги, как у человека, который не спал несколько ночей подряд.

— Ты заболела? — спросила я её в понедельник на перемене.

Она отмахнулась, сказала, что всё нормально. Но голос у неё был какой-то чужой — низкий, с хрипотцой, как будто она простудилась. Хотя на улице было тепло, и никто из нас не болел.

Сегодня она пришла в школу в тёмных очках. В помещении. Солнце едва пробивалось сквозь облака, в классе было сумрачно, но она не снимала их.

— Елена, ты чего? — спросила я, садясь рядом.

Она повернулась ко мне, и на секунду мне показалось, что за тёмными стёклами её глаза... светятся. Я моргнула, и видение исчезло. Но холодок остался.

— Глаза болят, — сказала она. — На свету. Наверное, аллергия.

Она никогда не жаловалась на аллергию.

В столовую она не пошла. Сказала, что не голодна. Я видела, как она смотрит на еду — не с отвращением, а с безразличием. Как будто еда перестала для неё существовать. Зато она пила воду. Много. Постоянно. Я заметила, что её губы стали сухими, потрескавшимися, и она облизывает их каждые несколько минут.

После уроков я поймала её за руку. Мы шли по коридору, и я просто хотела её остановить, чтобы спросить, что происходит. Но когда я коснулась её запястья, я отдёрнула руку, как от огня.

Её кожа была ледяной.

Не прохладной, как у человека, который замёрз. Ледяной. Как у Марка.

Она заметила мою реакцию. На её лице мелькнуло что-то — страх? стыд? — и она выдернула руку.

— Не трогай меня, — прошептала она. Голос её дрожал.

— Елена, что с тобой происходит? — спросила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжалось. — Ты можешь мне сказать. Я твоя подруга.

Она посмотрела на меня. Через тёмные стёкла я не видела её глаз, но чувствовала их взгляд — тяжёлый, жадный, как будто она видела меня впервые и пыталась понять, что я такое.

— Они пришли ко мне, — сказала она. Голос её стал тихим, как у заговорщика. — После больницы. В ту же ночь. Они сказали, что я избранная.

— Кто? — я уже знала ответ, но надеялась, что ошибаюсь.

Она не ответила. Вместо этого она сняла очки.

Я не закричала. Не знаю, как у меня хватило сил. Её глаза — раньше карие, тёплые, с золотыми крапинками — стали серыми. Мутными. Как затянутое пеленой небо. И зрачки... они были расширены, неестественно расширены, занимали почти всю радужку. И в глубине, в самом центре, я увидела красную точку. Маленькую, но яркую, как уголёк.

— Мне больше не больно, — сказала она. И улыбнулась. Улыбка была её, Елениной, но в ней было что-то чужое. Что-то, что не умело улыбаться. — Мне хорошо. Понимаешь? В первый раз в жизни мне по-настоящему хорошо.

— Что они сделали с тобой? — прошептала я.

Она надела очки и отвернулась.

— То, что должны были сделать. Они дали мне то, что я всегда хотела. Силу. Вечность. Свободу от боли.

— Это не свобода, Елена. Это...

— Что? — Она резко повернулась ко мне. В её голосе появились стальные нотки. — Ты хочешь сказать, что я теперь монстр? Что я сделала неправильный выбор? Ты не знаешь, каково это — быть слабой. Чувствовать каждую боль, каждую обиду, каждый страх. А теперь я сильная. Я ничего не боюсь.

Она ушла. Быстро, почти бегом, и я смотрела ей вслед, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Она умирает. Или уже умерла. Её глаза — это глаза того мужчины в переулке. Пустые. С красным огоньком внутри. Я опоздала. Я слишком долго не решалась, слишком долго пыталась понять, вместо того чтобы действовать.

Я потеряла её. Мою лучшую подругу.

Нет. Я не имею права так говорить. Она ещё здесь. Она ещё помнит меня, помнит нашу дружбу. Я должна найти способ вернуть её. Должна.

Но как вернуть того, кто уже не хочет возвращаться?

Запись в дневнике Анны Волковой, 25 сентября, 18:20

Алексей сидел на скамейке в парке и смотрел на закат. Солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона — цвета крови, смешанной с чернилами. Он знал, что в городе есть те, кто не может смотреть на этот свет. Для них закат — не красота, а предупреждение. Скоро наступит их время.

Вчера он видел её. Девушку, которая была подругой Анны. Она шла по улице быстрым шагом, держась теней, и её лицо было белым, как бумага. Он сразу понял, что с ней произошло. Процесс уже начался, и остановить его было невозможно.

Он хотел предупредить Анну, но понимал, что это бесполезно. Она и так знает. Она видит. И это знание разрывает её изнутри.

Алексей вспомнил свой первый раз, когда он увидел, как меняется человек. Это было в лесу, после той ночи, когда он сам пересёк границу. Он встретил мужчину, который был на полпути между человеком и чем-то иным. Его глаза уже изменились, кожа стала восковой, но он ещё помнил своё имя. Он умолял Алексея убить его. И Алексей... не смог. Он просто стоял и смотрел, как мужчина уходит в лес, в темноту, и больше никогда его не видел.

С тех пор он поклялся: если снова увидит кого-то на грани, он поможет. Любой ценой. Даже если для этого придётся сделать то, чего он боится больше всего.

Он встал со скамейки. Солнце село. Город погружался в сумерки, и в этих сумерках просыпались те, кто спал днём.

— Я найду тебя, Елена, — тихо сказал он. — И если в тебе ещё осталась человечность, я помогу тебе её сохранить.

Но он знал: шансов почти нет. Однажды начавшись, превращение не останавливается. Единственный способ спасти человека — это убить то, чем он становится. И не факт, что это будет спасением.