На грани равновесия

Пролог

Около ста лет назад мир начал рушиться во время войны.
Долгой, кровопролитной, выматывающей войны с соседним государством, имя которого теперь вспоминают всё реже. Границы стирались, города переходили из рук в руки, и люди жили в постоянном напряжении, к которому со временем перестали относиться как к чему-то необычному. Страх, ярость, отчаяние стали фоном жизни — привычным, почти незаметным, как шум ветра или гул далёких взрывов.

Никто не может точно сказать, в какой момент война перестала быть просто войной. Говорят, что в какой-то день что-то пошло не так. Не один взрыв, не одно оружие, не одно решение — скорее, накопленное напряжение прорвало сразу во многих местах. Мир не рухнул мгновенно. Он треснул. И через эти трещины наружу вышло то, что раньше удерживалось внутри человека.

Эмоции перестали быть личным делом.
Страх передавался от одного к другому быстрее слов, ярость вспыхивала в толпах без причины, отчаяние захватывало целые кварталы, будто было живым существом. Люди чувствовали слишком сильно и слишком долго. Эти чувства не ослабевали со временем, а наоборот — накапливались, искажались, усиливались, пока не становились опасными.

Сначала происходящее списывали на последствия войны: травмы, голод, потери, болезни. Потом стало ясно, что дело не только в этом. В некоторых местах люди переставали спать и есть, не ощущая усталости или боли. В других — уходили добровольно, охваченные таким острым чувством, что жить с ним казалось невозможным. Появились земли, откуда люди уходили навсегда, оставляя за собой пустые дома и ощущение чего-то неправильного, застывшего в воздухе.

Мир не погиб, но начал терять форму.
Государства пытались удержать порядок — вводили изоляцию, запреты, казни, уничтожали целые поселения. Это не помогало. Чем сильнее людей загоняли в рамки, тем разрушительнее становились всплески. Именно тогда появились те, кого позже назовут Собирателями.

Сначала их было немного. Они не носили форм, не имели власти и почти не привлекали внимания. Но рядом с ними происходило странное: там, где толпы были готовы разорвать друг друга, становилось тихо; там, где люди кричали от ужаса или боли, дыхание выравнивалось, а взгляды прояснялись. Они не отнимали чувства полностью — лишь снимали перегруз, убирая то, что делало эмоции смертельно опасными.

Сначала это казалось спасением.
Собирателей искали, защищали, прятали. Рядом с ними мир переставал гореть. Тогда ещё никто не думал о цене — альтернатива выглядела слишком страшной. Появились первые правила, первые попытки повторить эффект, первые структуры. Так родилась система, обещавшая безопасность и порядок в обмен на контроль.

Со временем страх перед хаосом оказался сильнее страха перед властью. Собирателей перестали воспринимать как редкое чудо и начали рассматривать как инструмент. А инструменту нужны инструкции, границы и иерархия. Появились списки и классификации. Решения, кто подлежит защите, а кто — изъятию. Детей стали забирать слишком рано, людей — слишком часто, а вопросы — задавать слишком редко. Тех, кто не вписывался в новую модель, сначала пытались скрыть, потом изолировать, а затем просто перестали возвращать.

Равновесие сохранили.
Мир стал тише, ровнее, безопаснее на первый взгляд. Катастрофы прекратились, города отстроились заново, а память о войне и хаосе превратилась в удобное оправдание. Только со временем стало ясно, что вместе с перегрузом исчезло нечто большее. Люди перестали чувствовать глубоко, перестали переживать до конца, перестали быть живыми в том смысле, в каком были раньше.

Система продолжала работать, потому что работала на страхе.
А страх — самое устойчивое чувство из всех.

Так появился мир, в котором равновесие стало важнее человека.
И именно в таком мире началась эта история.