На границе трех миров

Двери закрыты. Туда не проникнуть, сколько бы я не дергал эту ручку. У меня остается лишь подниматься вверх по ступеням, где вся картина сразу проясняется – свет доходит до меня, я вижу все мною давлеющее и меня удушающее. Частенько я спускаюсь и дергаю за эту дверь. Она не поддается. Я знаю, что за этой дверью находится что-то ценное, порой оттуда ко мне приходят вестники – потусторонние жители. Мне остается лишь гадать, как открыть эту дверь.

Впрочем, чем сильнее я стараюсь, тем сильнее она оказывает сопротивление. В безнадежности, мне лишь остается возвращаться в мир света. Есть, однако, лестница и вверх. Но туда я обычно не подымаюсь. Там слишком, словно воздух там сперт, мое существо, там как бы, аннигилируется. Мне остается быть лишь в середине, где не слишком ярко и не слишком темно. Однако, в этом среднем мире, моим нутром начинают овладевать. Находясь по середине, я чувствую, как будто, меня захватывают в цепи, жмут, притягивают – оттуда доносится удушающий аромат, твердые поверхности, оглушительные вопли. Находится там – значит гибнуть.

Лишь идя по ступеням – вверх и вниз, я чувствую себя комфортно. Пробраться в средний мир – значит быть подавленным; идти наверх – значит совершить самонегацию. Идти вниз – кажется и вовсе бессмысленным.

Собственно, я кое о чем умолчал. Все это я рассказываю из совершенно другого места. Оно находится между низом и серединой. Оно непременно связано со средним миром, и как-то – с нижним. Тут есмь я и все то, что меня подавляет, но теперь в той форме, что мне комфортна. Я бы сказал, что подавленное, в этом месте сливается со мной; по крайней мере, через это я становлюсь благодарным среднему миру: он дарует мне место, в котором я чувствую себя комфортно. Не слишком ярко, не слишком тихо – здесь я могу быть самим собой. Сюда являются и вестники – они нежданные гости. Они приходят из мира Аида, мира закрытой двери. Я знаю об этом, ибо я слышу, как хлопаются двери, и как они подымаются по ступеням. Ко мне приходила сова, чьи ноги были неестественно длинные, а шея вытягивалась по ее желанию. Она заглядывала ко мне, и подымалась вверх. После нее, нечто в «междумирье менялось». Будто формы становились острее. Так повторялось несколько раз, но однажды, сова решила пройти ко мне. Она вытянула свою шею и уставилась на меня своими черными глазами. Я встал, собираясь убежать вглубь всего помещения, однако, ее шея преследовала меня. Когда я почувствовал, что я оторвался, я обернулся, но увидел ее, стоящую прямо за мной. Я спросил, что ей от меня нужно, а она отвечала: «дары Афины отравляют». И она исчезла.

Только позже я начал догадываться, о каких дарах эта сова говорила. Они находятся в среднем мире, и в нем, я, в самом деле, находил золотые плоды. Однако, эти плоды были, скорее исцеляющие и самые, скажем, менее удушающие, из всего, что было в этом мире. Почему же сова говорит, что они отравляют?

Однажды, после совы приходил огромный волк. Он был ростом, может, с медведя. Волк не поднимался наверх, он сразу направился ко мне. Я увидел его издалека. Он встал возле прохода, смотря на меня. Я видел его разъяренную и ужасную рожу. Чуть подойдя ко мне, я увидел в его зубах ягненка, что он, спустя момент, положил на земь и начал жрать. Я окоченел от ужаса. Но после пары укусов, он с кровавой мордой начал смотреть на меня. Я ждал, пока он нападет на меня. Шансов убежать у меня не было. Смотря на меня, он не рычал, а как бы, допрашивал, смотрел, задавая вопрос. Спустя некоторое время, он развернулся и ушел, оставя после себя ягненка и кровавый след.

Впрочем, гораздо чаще я слышал, как из двери выходили и проходили куда-то вверх. Однако, когда я возвращался в средний мир, ничего и никого нового я не находил. Большую часть существования, я проводил в этом «междумирье». Тут определенно было некоторое пространство-время, в котором находились некоторые образы, смазанные скульптуры, живые картины, вечно завивающиеся в себя, и переплетающиеся с друг с другом. Мне нравилось, как играли их цвета, как свет и тень в них переливались, а их форма – постоянно изменялась. Это постоянное движение завораживало, поглощало меня полностью. Я пробовал присоединиться к течению этих сущностей, как бы, слиться с ними, но каждый раз это слияние происходило болезненно – после, я с трудом входил в средний мир, будто, что-то запрещало, и как бы, не позволяло туда проникнуть. В последнее время я старался не увлекаться «слиянием». Я боюсь, что наступит момент, когда я не смогу вернутся в средний мир, ведь многое меня с ним связывает.

На самый верх, в «сверхмир» - я поднимался всего несколько раз. Это пугающее место, и пугает оно не тьмой, не ужасными образами, а наоборот, тем светом, что разрушает – огнем, что проникает извне, и быстро распространяясь сжигает все внутри. Как-то раз, я старался идти дальше и дальше, но чем дальше я шел, тем сильнее свет разрушал меня. Дойдя до определенной точки, я почувствовал сладкую прохладу, а после, меня охватили огненные вьюга, и меня насильно возвращало в средний мир.

Мне лишь оставалось пребывать в «междумирье». Любоваться этим бытием чистой эстетики. Эти вечно танцующие, сменяющие друг друга образы, уходили далеко вдаль, куда я любил так прогуливаться. Но чем дальше я шел, тем сильнее ощущал отчужденность от среднего мира. Я чувствовал, что я сам становлюсь частью этого завивающегося вихря. Я знал, что так начинается «слияние», и стоит лишь немного поддастся, так сразу ты чувствуешь, что становишься частью этого вихреносного завывания света и тени. Однако, я продолжал идти. «Слияние» ознаменует, как бы, некоторое самозабвение, но в дороге вдаль, я четко знал, четко осознавал, что отдаляюсь, четко чувствовал это забвение. Порой, конечно, в такие дальние прогулки, перетекание цвета меня так пленяли, что это становилось последним из моей прогулки, и я выталкивался из «междумирья».