На Лезвии времени

Пролог. Это истфак, детка: «Иван III освободил Орду от русских земель». Мы пишем историю!

‒ Думаю, вполне возможно, что нас занесло прямиком в Ад.

‒ О-о?

Отсутствие какой-либо реакции со стороны Эрика разожгло любопытство волшебника.

‒ Ну, ‒ добавил он, ‒ это там, где собраны все демоны. ‒ И многие считают, это не совсем то место, где стоит находиться, ‒ не унимался Ринсвинд.

‒ А почему?

Ринсвинд тщательно обдумал данный вопрос. Если уж на то пошло, он не знал, как именно поступают с людьми демоны. Зато он прекрасно знал, как поступают с людьми люди. После стольких лет, проведенных в Анк-Морпорке, Ад мог показаться вполне приемлемым местечком. Во всяком случае, здесь было теплее.

Сэр Теренс Дэвид Джон Пратчетт, «Эрик».

Небо над горизонтом раздирало бушующее зарево заката, окрашивая облака в кроваво-оранжевый цвет.

‒ Давай, старая железяка! Давай! ‒ кричала я на всю тесную кабинку.

Вихри ветров с тяжелым запахом пара и смолы носились вокруг гигантского дирижабля «Лезвие времени», его массивные каркасы из латуни и окисленной меди мерцали в последнем солнечном сиянии. Палуба была усыпана механическими тросами, шестернями, паровыми клапанами и утяжеленными бронзовыми рычагами.

‒ Я все потеряла! Все погибли! Неужели ты думаешь, старая консервная банка, что я тебя пощажу? Или себя? ‒ громко увещевала я дирижабль, что сейчас скрипел и отчаянно стонал, как огромный подбитый зверь.

Я вытерла потную руку о ткань моего рабочего комбинезона и заправила в шлем полностью седую прядь коротких волос. Некогда длинные белокурые локоны я обрезала после того, как они поседели. После того, как горе обрушилось на меня сплошным потоком…

Кожаный корсет с латунной фурнитурой, очки с множеством линз и шлем, украшенный шестернями, помогали мне словно сливаться с телом могучего дирижабля, делая меня своей. Мне казалось, что это позволяет мне просить старую железяку. Умолять ее протянуть еще немного!

Мои руки крепко сжимали рукоять управляющего механизма, излучавшую тепло и вибрацию. И от этого казалось, что он и в самом деле живой. В голове гудели тысячи мелких деталей. От запасных шестеренок в кармане до гидравлических цилиндров, каждый из которых отвечал за кривые движения дирижабля в воздухе.

Но громче всего в голове звучали голоса. Голоса моей семерки. Моей команды. Моей погибшей команды. Которая отдала жизнь, чтобы я сейчас была здесь.

‒ Феликс?

‒ Да. Просто да. И ты справишься. Иного быть не может.

‒ Алл?

‒ Да! Не может быть другого ответа.

‒ Перси?

‒ Да! Ты могла и не спрашивать.

‒ Сед?

‒ Да! И не чеши мне нервы, девочка! Это успешно делают скрипящие подшипники!

‒ Тьяго?

‒ Да! И я сделаю это десять раз, если понадобится.

‒ Вики?

…

‒ Вики!

‒ Да! Да! Да! Я не плачу! Я с вами!

Запах горячей смазки, расплавленной свинцовой оплетки и пыли наполнял воздух. Внутри усиленные паровые котлы с гладкими латунными трубами выделяли кипящую влагу, словно сердце этой летучей крепости.

Внезапно из-за неполадок в системе стабилизации началась тряска. Металлический каркас задрожал, воздух наполнился глухим шумом. Внутри дирижабля раздался резкий громкий хлопок. Это один из паровых клапанов все же взорвался, выбрасывая облако густого синего пара, перемешанного с искрами и немного кислым запахом изоляции.

‒ Давай, мой хороший! Чуть-чуть осталось! Мы справимся! Я обещаю тебе все исправить. Все! Только дотяни!

Клапаны и трубопроводы начали подергиваться, и в тот момент я осознала, что это конец.

Мои инстинкты, за которые меня так любил старый сквернослов Сед, сработали мгновенно. Я схватилась за рычаг аварийного сброса. Это был сложный механизм на основе системы из бронзовых шестеренок, настроенной на автоматическую активацию в критической ситуации. В ту же секунду я заметила, что одна из баллонических камер, снабженная стальным шлангом для регуляции давления, получила повреждение, и воздух начал вытекать с шумом.

Я дернула. Время пришло!

Небо залито алым светом, превращаясь в полотно, расчерченное черными тучами и серебристыми просветами. Но вот подо мной замелькали знакомые крыши. Да! Я дотянула!

Время снова работало против меня. Давление в баллонах росло, а вокруг клубился дым и густой пар.

Как мне удалось привести корабль к вертикальной, почти идеальной посадке на площадку? Я слишком хорошо знала этого толстяка. Каждый винтик огромной железяки. Дирижабль мягко приземлился, раскачиваясь на паровых опорах, словно старинный броненосец.

Глава 1. Это истфак, детка: «Святослав Игоревич был сыном Ярослава Мудрого...» Мы пишем историю!

Какое у меня было скучное детство: друзья сплошные Алеши, Сережи и прочие Миши.

То ли дело сейчас…

Гуляю с сыном вместе с Поликарпом, Агриппиной и Захаром, и сразу как будто голос: "Братья, в гаковницы! Встанем насмерть на стене! Не бывать в Пскове ляху!".

(У меня, кстати, друг детства Леха Лях. Надо бы спросить его, бывал ли он в Пскове?)
Или в соседней песочнице ковыряется малыш Рене. Рене - сын гордого абхазского народа, но в голове сразу Дюнкерк, смерть испанским терциям, да здравствует король!
Но больше всего я люблю друга сына по имени Вилли. Тут сразу, без вариантов: жаркое солнце, седло, шляпа, окурок сигары и «Вилли, мексиканская граница далеко, а у меня три патрона и скоро сдохнет лошадь!»
Жаль только, что современные дети Фенимора Купера и Вальтера Скотта не читают…

Евгений Леонов

За семь месяцев до пролога.

В мастерской, как обычно, было душно. Тяжелая масляная дымка висела в воздухе. Свет косо падал через стеклянные линзы ламп, рассыпаясь янтарем по латунным шатунам и кривым трубам.

Я стояла на приставной лестнице у бока дирижабля, который, казалось, дышал вместе со мной.

В который раз с тоской взглянула на свои руки. Масляная пленка, которая не собиралась исчезать даже после трех минут умываний и оттирания ее с рук, казалось, въелась в меня окончательно и бесповоротно. Да, я знала, что это было отличительным признаком всех механиков Центральной Мастерской. Возможно, я должна была бы гордиться этим, но я все же была еще и девушкой. И пусть по моим мешковатым штанам и грязной рубахе этого и не скажешь, но мне хотелось иногда быть красивой. А как ты будешь красивой, если не можешь руки отмыть от масляной грязи?

Дирижабль, который я сейчас чинила, выглядел не так впечатляюще, как звучало в моей голове его название: «Непотопляемый». Я все время твердила его про себя. Словно чтобы намекнуть этому миру, что и я, и он все еще здесь, даже если мир пытается нас забыть.

Каркас «Непотопляемого» был из бронзы и стали. Вся эта конструкция была как действующая книга времени. Таких дирижаблей больше не выпускали, да и названий таких больше не было. Все больше буквы и сухие цифры. Что может сказать о дирижабле номер «ИК17»? И о чем это? Совсем другое дело название ‒ «Непотопляемый»!

Я привыкла к шуму Центральной Мастерской. Скрип кожаной обшивки под моими пальцами, стук рычагов, шипение прокачиваемого пара. И самое главное, в глубине мастерской всегда раздавался гул двигателей, который будто задавал ритм моего сердца.

Мои руки, как обычно, двигались точно и уверенно. Я быстро нашла трещину в кожаном слое обшивки и принялась ее заделывать. Нужно еще подогнать новый клапан и сцепляющее крепление.

Я работала и несколько раз отмахнулась от механической стрекозы Жози, которая настойчиво просила прослушать несколько сообщений. Мне нужно все доделать. Деньги нужны. Мне некогда. Совершенно некогда! И думать о посторонних вещах тоже некогда. Хотя мысли в свете последних событий так и лезли в голову. Нет… Не может быть. Я не хочу ломать мою налаженную жизнь.

Дверь распахнулась с лёгким шорохом, и в мастерскую вошёл мужчина.

Я сначала увидела только черную тень. А уже потом он, как всегда очень эффектно, вышел из темноты на свет. Алларик Виндрам вообще был любителем витиеватых слов, намеков и эффектных появлений. Неизменный черный плащ с тонкой золотой окантовкой распахнут широко, открывая приталенный жилет и три ряда блестящих пуговиц. Под ним темная рубашка и цепочка с карманными часами, чьи позолоченные звенья мерцают в тусклом свете ламп мастерской. На груди сложная подвеска с руническим узором, а на запястьях кожаные браслеты и ремни. Поза, как всегда, уверенная, плечи расправлены, взгляд, устремленный на меня, полон скрытого превосходства и сарказма.

Не могу сказать, что Алл был некрасив. Он был худощав, с длинным тонким носом и вечно прищуренными хитрыми глазами. Черты лица несколько вытянутые, что он всегда пытался компенсировать беспорядком в прическе. Его темно-русые пряди все время торчали в разные стороны. Алл часто ерошил их, и когда мы тесно общались, обещал избавиться от этой привычки. Судя по всему, не получилось. Алл был немного небрежен и легок на подъем.

Я на самом деле не удивлена, что именно он прибыл первым. Кто, если не он?

Это лицо частенько смотрело на меня с первых полос газет. И разумеется, я не могла его не узнать, хотя с момента нашей последней встречи прошло почти шесть лет.

‒ Евушка? Богиня моя золотоволосая! Ты мне совсем не рада? ‒ иронично улыбнулся он уголками губ.

Я развернулась на ступеньке лестницы и принялась лениво спускаться по ней, держась за поручень. Лестница была большая, тяжелая и высокая. По ней можно было спускаться с достоинством королевы, но увы. Мои ботинки на тяжелой подошве бухали в такт каждому шагу, совершенно не добавляя мне грации.

Я терпеть не могла, когда меня отвлекали от ремонта. Это только кажется, что механикам не нужен настрой. Если нас сбить, то это может оказаться фатальнее, чем остановить оркестр. Тот, повинуясь взмаху дирижерской палочки, начнет сначала. А вот как я остановлю дыхание огромного механического зверя?

Глава 2. Это истфак, детка: «У Ивана Грозного присутствовало многоженство...». Мы пишем историю!

‒ И запомните, воины мои: историю пишут победители!

‒ То есть после штурма крепости у нас будет еще и письменное задание, да?

Из просторов интернета. Автор в розыске. Возможно, автор историк.

Я сидела за небольшим секретарским столиком и читала бумаги.

За длинным столом заседаний в центре зала расположились десять человек. Почти всех я знала лично или видела их лица на страницах газет. Почти все первые лица страны. Арх-канцлер, лидер палаты Архов, лидер палаты Бронтархов, Арх-спикер, научный советник правительства, министр транспорта и связи… Все высшие люди страны. Премьера только не хватало. Но был один из его заместителей. Перед каждым был ворох бумаг, и все они переговаривались, выслушивали сообщения от персональных механасекомых, что-то подписывали.

В комнате стоял гул. Но я знала, что все эти люди собрались сегодня с одной целью. Я должна подписать контракт. От этого зависело слишком многое. И они, и я это прекрасно понимали. Я буду участвовать в том, что способно изменить их мир. И каждый из них брал за это сейчас ответственность.

Я читала инструкции и подписывала их одну за другой. Некоторые я хорошо помнила. Но многие приходилось перечитывать по несколько раз, запоминая и вникая.

Я почти не поднимала головы, потому что был за столом человек, который не просматривал бумаги, не принимал сообщений и не выслушивал бубнеж секретаря над ухом. Почти у каждого за спиной стояло по два секретаря, которые периодически наклонялись и бубнили в ухо патрону информацию.

Но Феликс Гирхарт не отрываясь смотрел на меня. Он следил, как я читаю. Как подписываю инструкции и вручаю их подлетавшему за каждой новой бумажкой секретарю. Как пью воду из очень высокого стакана с семью точными гранями. Семь граней. Все рассчитано, посчитано, и на все написана инструкция. Вот даже граней в простом стакане для воды у них семь.

Странно, что ни одна длинноногая красотка-секретарь еще не подошла к Гирхарту и не наклонилась, что-то нашептывая на ухо. Помнится, шесть с половиной лет назад у него их было три. Он подбирал не по наличию у них ума и знаний о делопроизводстве, а по цвету волос. Рыжая, шатенка и с волосами цвета спелой красной вишни. Брюнетка у него была личная и персональная. А потом и блондинка появилась…

Когда я проходила в зал заседаний малого совета, я со всеми поздоровалась, каждому пожала по-мужски руку. Я была в штанах и не подумала переодеваться для них. Пусть терпят. И ему я тоже подала руку, хотя и не хотела. Но мне с ним работать. Он все же мой начальник. И я мысленно хмыкнула.

Он почти не изменился за прошедшие шесть с половиной лет. Разве что на голове прибавилось седых нитей, несмотря на молодой возраст, да в плечах раздался. Видимо, из тренировочного зала он по-прежнему не вылезает. Я подметила и новые морщинки вокруг глаз. Глаза вообще стали жестче. Как и губы. Помню, как я любила проводить по этим губам пальцами и покрывать их быстрыми поцелуями, когда он лежал расслабленный после того, как брал меня в угаре страсти целую ночь.

Я успела за то короткое время, что мы стояли рядом, рассмотреть и темный пиджак с поднятым воротником, и плотный свитер. Свои темные с проседью волосы он уложил назад, чтобы они не падали и не закрывали лицо. Я хорошо помнила эти правильные черты, четко очерченную, мужественную челюсть и твердый овал лица, прямой, слегка заострённый нос, добавляющий благородства. Холодный, сосредоточенный взгляд, густые брови, подчеркивающие решительность и крепкую волю. Я слишком хорошо его помнила. Непозволительно хорошо.

‒ Я не буду это подписывать! ‒ громко на весь зал заседаний сказала я, привлекая к себе внимание и вставая.

Я закончила. Все прочитала и почти все подписала. Но все же некоторые бумаги остались лежать на моем небольшом столе. В прошлый раз, когда меня восемнадцатилетней девчонкой взяли в команду, я подписала все. И ни с чем не спорила. Я была счастлива до невозможности, что попала к ним. Разумеется, о том, чтобы с чем-то не согласиться, не могло быть и речи.

Но с тех пор прошло восемь лет, и я повзрослела. И случилось это не тогда, когда я воспитывала одна сына. Не тогда, когда уезжала беременная из столицы. Не тогда, когда рожала его в компании деревенской акушерки и пьяненького в семь утра доктора. Нет.

Это произошло, когда я кричала и срывала голос. И звала: «Феликс! Феликс!». Я лежала на металлическом сетчатом полу дирижабля номер один «Лезвие времени». Но меня никто не услышал. Да и не мог услышать, как потом выяснилось.

‒ Инструкция о необходимости отключать или игнорировать аварийные системы. Пункт номер пять: «Пилот дирижабля обязан отключать аварийные системы и не предпринимать экстренные меры без указания капитана», ‒ громко прочла я.

‒ И что не так? ‒ поверх очков посмотрел на меня глава Инженерных ведомств.

‒ Мне нужно сохранить право на самостоятельные действия в экстренной ситуации, ‒ громко и четко ответила я, гладя ему в глаза и не думая отводить взгляд.

Глава 3. Это истфак, детка: «Хрущев акцентировал своё внимание на кукурузе...» Мы пишем историю!

В школу пришёл новый учитель истории.

Решив проверить уровень знаний учеников, спрашивает:

– Ребята, кто взял Бастилию?

– Мы не брали...

В конце дня приходит к директору, делится впечатлениями от первого рабочего дня, рассказывает про этот случай. Директор успокаивает:

– Да вы, Иван Петрович, сильно не расстраивайтесь! Если не вернут до конца года - спишем.

Из просторов интернета. Автор в розыске. Возможно, автор историк.

Я медленно плавно снижаюсь, ориентируясь только на приборы. Визуальный ряд прекрасен, но я почти не смотрю в окна кабины, хотя знаю, что многие пилоты грешат этим. Прямо напротив посадочной площадки есть указатель с количеством метров, оставшихся до земли. Глупость несусветная и очередная дань истории и традиции. Уж не знаю, кто установил эту стрелку и цифры. Но как по мне, высотные барометры справляются с этим гораздо лучше.

Камеры, окна и системы визуального наблюдения безусловно важны для экстренной посадки. И я по крышам домов Лондиниума могу точно назвать, на какой мы высоте, на случай чрезвычайной ситуации. Но не думаю, что такое возможно. Не с дирижаблем номер один «Лезвие времени».

Величественный дирижабль медленно спускался к земле. Его металлическая рама мягко отражала слабый свет фонарей, мерцающих в утреннем небе. Зима брала свое и по утрам было довольно темно. В кабине было холодно. Но это бодрило, и я чувствовала вместе с холодом родство со сложным сплетением паровых труб и бронзовых механизмов. Я была артистом на своей крошечной сцене.

Моя рука мягко, но уверенно держала рычаги, словно дирижируя оркестром из звуков, исходящих из механизма. Вдохнув глубоко, я ощутила магию момента. Медленный, плавный спуск, когда воздушная стихия уступает твёрдой земле. Ветер покорно отдавал свои права.

Вот уже две недели я плавно поднимала и опускала дирижабль строго по расписанию без срывов и неприятностей. Не могло быть ни малейших нареканий к моей работе. Я не опаздывала к осмотру врача перед полетом, не ворчала на порывы зимнего ветра, чутко и внимательно слушала наших метеорологов и принимала все рекомендации о взлете и посадке.

Единственное, что я не делала ‒ не участвовала в обсуждении и постановке задач. Раньше я принимала в этом действенное участие. Интересовалась возможными временными линиями и последствиями. Вместе с учеными и механиками рассуждала о новейших гироскопах и вертикальных гироскопах, и как это скажется на нестабильной магии «Лезвия времени». Я могла долго доказывать, что стабилизация в ориентации судна и помощь в сохранности горизонтального положения при устойчивом спуске и подъеме никак не могут нарушить хрупкое равновесие нестабильной магии времени.

Теперь я тихонько сидела на совещаниях в углу на высоком стуле, прикрыв глаза и почти не слушая текущие сводки. Меня это больше не касается. Если меня что-то спрашивали или интересовались моим мнением, я спокойно отвечала строго по уставу: «Это не входит в компетенцию механика и пилота дирижабля номер один «Лезвие времени». В мои обязанности, согласно должностной инструкции, не входит обсуждение возможного покушения на арх-канцлера и пути его предотвращения».

Я видела, как вначале это вызывало недоумение, но потом от меня отстали. Мне так казалось. Я на это надеялась, но я видела бешенство в глазах некоторых коллег. Тех, кто помнил меня другой. Они злились, но поделать ничего не могли. Я кажется говорила, что буду не согласна с решениями командира и хочу отстаивать свою точку зрения? Да. Это так. Только это касалось исключительно моей личной безопасности. А в обсуждениях я больше участия не принимала, версий не выдвигала и совершенно точно не собиралась никому и ничего доказывать.

А потом я и вовсе перестала на этих собраниях открывать глаза. Меня все это не касается.

Сигнал о завершении посадки. Мягкий клик и тихое шуршание вентиляционных клапанов. Очередной полет благополучно завершился, несмотря на непростые погодные условия. Я умею поднимать и сажать дирижабль в любых метеорологических условиях. Другие пилоты в метель и носа высунуть не рискнут на взлетно-посадочную площадку. Я же спокойно повяжу шарф и проследую к моему кораблю.

Я дождалась, когда приборы оповестят меня о том, что последний из членов экипажа покинул дирижабль, и потянулась. Да, я возражала и говорила, что не обязана покидать судно последней. Но на деле всегда ждала, когда все они покинут корабль. Это опять-таки касалось моей личной безопасности в экстремальных условиях. Когда все полетит в жерло огромного металлического пресса, который все исправно доломает. Мне всегда нравилось это выражение «исправно доломает». Есть в нем что-то и от порядка, и от хаоса.

Кабина была очень маленькая по сравнению с другими дирижаблями, и развернуться тут было негде. Слишком много приборов, дублирующих порой друг друга. Да и сам механизм по магическому перемещению назад во времени на семьдесят два часа занимал достаточно много места.

Ох уж эти мне семьдесят два часа! Знаменитое правило магии и времени!

Оно изучается детьми в школах, и даже у моего сына отскакивает от зубов. Если в твою душу закрадывается мечта или зарождается новый замысел, то сразу же, без промедления, в течение семидесяти двух часов ты должен начать воплощение этого порыва в реальность.