На стороне горизонта.

Пролог.

Пролог

Она всегда просыпалась раньше лошадей.
Не потому что надо — потому что тело помнило. Спина знала, когда пора встать. Колени отзывались лёгкой, терпимой болью, не жалобой, а напоминанием: ты жива, ты двигаешься, ты ещё здесь. В шесть утра в конюшне было тихо, по-особенному плотно, как бывает только в местах, где живые существа спят рядом друг с другом. Доски пола хранили ночной холод, в воздухе висел запах сена, кожи и тёплого дыхания.
Она провела ладонью по деревянной перегородке, привычно, почти нежно, и открыла денник.
— Доброе утро, красавица, — сказала она негромко.
Лошадь повернула голову. Тёмная гнедая, с умными глазами и белой отметиной на лбу. Не молодая, не выставочная, но крепкая. Таких не любят фотографы, но уважают те, кто действительно знает дело.
Женщина взяла щётку. Движения были спокойные, выверенные годами. Никакой суеты. Никакой показухи. Только работа — и доверие, которое вырабатывается не словами.
Её звали Амалия.
Так было записано в документах, так она представлялась, так её знали дети из спортивной школы, куда она приходила помогать. В юности имя казалось ей слишком мягким, «не спортивным», но с возрастом она поняла: в нём есть стержень. Имя не кричало, не требовало внимания — оно держало.
Амалии было пятьдесят восемь.
Она выглядела моложе, чем ожидали окружающие, но никогда этим не пользовалась. Короткая стрижка, удобный спортивный костюм, плотные ботинки, в которых можно и по бетону пройти, и в грязь шагнуть. Лицо без косметики. Морщины — честные, заработанные. Тело — сильное, хотя и не юное.
Она не боролась с возрастом. Она с ним сотрудничала.
Конюшня была её домом. Не единственным, но главным. Дом в привычном понимании — стены, кухня, кровать — был рядом, через двор. Там было чисто, аккуратно и пусто. Она редко задерживалась там дольше, чем нужно для сна. Всё важное происходило здесь — среди лошадей, инструментов, запахов и звуков, которые не лгут.
Она знала: если лошадь напряжена — не подходи резко. Если боится — не смотри в глаза слишком долго. Если устала — дай ей время. Эти правила работали и с людьми, но люди почему-то о них забывали.
Амалия аккуратно прочистила копыта, проверила сухожилия, провела пальцами вдоль спины лошади, оценивая реакцию. Всё было в порядке. Сегодня можно было работать.
— Ну что, — тихо сказала она, — проживём ещё один день?
Лошадь фыркнула, словно соглашаясь.
За дверью послышались шаги, затем детские голоса. Она не обернулась — знала, кто это.
— Мисс Амалия! — окликнула её девочка лет двенадцати. — Мы уже пришли!
— Я вижу, — ответила она. — Руки вымыли?
— Да!
— Обувь сменили?
— Да!
— Тогда заходите.
Дети появились по очереди, шумные, неуклюжие, в слишком больших куртках. Она принимала всех. Не из жалости — из расчёта. Детям нужен был контакт с живыми существами, ответственность, труд. Лошади это давали лучше любых лекций.
— Сегодня чистим и учимся, — сказала Амалия. — Без глупостей и без гонок. Кто не слушает — идёт домой.
Они закивали так энергично, что стало понятно: гонки всё равно будут. Но она умела ловить момент до того, как всё выйдет из-под контроля.
Пока дети работали, Амалия проверяла амуницию. Сёдла стояли аккуратно, вычищенные, ухоженные. Она делала их сама — не полностью, конечно, но ключевые элементы всегда проходили через её руки. Баланс, посадка, распределение веса. Она не терпела, когда из-за плохой работы страдает лошадь.
Это ремесло стало её хобби, её терапией и её маленьким бизнесом. Не ради денег — ради смысла.
Денег у неё когда-то было достаточно.
Когда-то у неё была квартира в городе, хорошая работа, два брака и иллюзия, что всё идёт «как у людей». Потом иллюзии закончились.
Первый муж хотел детей. Она — не могла. Диагноз был сухой, безжалостный. Они пытались, лечились, надеялись. Потом он ушёл. Не со скандалом — с усталостью. Сказал, что хочет «простого счастья». Она не стала его удерживать. Простое счастье — это когда у всех всё просто. У неё так не получилось.
Второй муж был другим. Спокойным. Старше. Он знал, на что идёт. Они прожили вместе семь лет. И он умер — быстро, нелепо, в одну ночь. Сердце. Больница. Коридор с холодным светом. Доктор, который не смотрит в глаза.
После этого Амалия продала квартиру.
Все говорили, что она сошла с ума. Что в её возрасте нельзя начинать заново. Что надо «устраиваться», «доживать», «беречься».
Она не слушала.
Она купила землю. Построила конюшню. Купила первых лошадей — старых, списанных, никому не нужных. Лечила. Кормила. Работала. Училась снова радоваться простым вещам — дыханию, движению, утреннему свету.
Она не чувствовала себя одинокой. Ей было спокойно.
До той ночи.
В тот день шторм обсуждали по всем каналам. Где-то далеко, в океане. Большие волны. Потерянные суда. Она слушала вполуха, пока чинила ремень на седле.
— Вас это не пугает? — спросил кто-то из взрослых, стоявших у ограды.
— Штормы? — Амалия пожала плечами. — Они всегда где-то есть.
Вечером пошёл дождь. Не сильный, но настойчивый. Она закрыла все двери, проверила замки, дала лошадям вечерний корм и ушла в дом.
Сон пришёл быстро. Слишком быстро.
Ей снилась вода.
Не река, не озеро — море. Огромное, тёмное, живое. Волны поднимались и падали, накрывая всё вокруг. Было холодно. Солёно. Тело не слушалось, будто она не умела плавать, хотя умела — отлично умела.
Она пыталась вдохнуть — и захлёбывалась.
Где-то кричали. Где-то скрипело дерево. Что-то тяжёлое ударяло о воду, снова и снова.
Амалия проснулась резко, с криком, с ощущением, будто в лёгких до сих пор вода.
Она села на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось. Руки дрожали.
— Глупости, — сказала она вслух. — Просто сон.
Но запах…
Запах был не сонный.
В комнате пахло солью.
Она встала, подошла к окну. Дождь усилился. Ветер гнал воду по стеклу, и в отражении на секунду ей показалось, будто за её спиной не комната, а что-то другое — тесное, деревянное, качающееся.
Она моргнула. Видение исчезло.
— Возраст, — пробормотала Амалия. — Галлюцинации.
Она вернулась в кровать, но сон больше не приходил. В груди жило странное ощущение — будто её куда-то тянет. Не страхом. Не тревогой. Направлением.
Как если бы впереди был горизонт, который она ещё не видела, но уже знала.
Под утро ей снова приснилась вода. И на этот раз она поняла: это не сон.
Холод был настоящим. Давление — настоящим. Боль в груди — настоящей.
Амалия попыталась закричать — и вдохнула солёную воду.
Последней мыслью было не сожаление и не страх.
Последней мыслью было удивление:
«Интересно… куда меня занесло на этот раз?»
И мир разорвался.

Глава 1.

Глава 1.

На стороне горизонта!
Первое, что она почувствовала, было не страхом и не болью — а запахом. Влажное дерево, тёплое от человеческого дыхания. Соль, въевшаяся в ткань так, будто решила остаться там навсегда. Камфора, спирт, мята — резкая, медицинская свежесть. И ещё одна нота, тяжёлая и глухая: мокрая шерсть, мокрые волосы, мокрая одежда. Запах человека, которого вытащили из воды и теперь делают вид, что всё под контролем.
Амалия открыла глаза с усилием. Веки будто налились свинцом, а свет, пробивавшийся через маленькое круглое окно, резал так, словно кто-то поднёс нож прямо к зрачку. Потолок был низкий, деревянный, швы между досками разбухли от влаги. Койка узкая. Покрывало грубое, колется даже через рубашку. Качка тянула тело в сторону мягко и настойчиво, как плохой танцпартнёр: «Не спорь, всё равно поведу».
Она лежала в каюте корабля.
В чужом времени.
В чужом теле.
Мысль пришла спокойно. Без паники. В шестьдесят лет паника включается не сразу — сначала работает голова.
Амалия попыталась вдохнуть глубже и тут же закашлялась. Горло обожгло, в груди скребло холодом. Простуда. Конечно. Из всего набора возможных неприятностей организм выбрал самую банальную.
— Ну хоть шею не сломала, — прохрипела она.
Голос был молодой. Чистый. Даже сиплый, он звучал иначе, чем тот, к которому она привыкла. Амалия замерла, прислушалась к себе. Сердце билось ровно. Колени не ныли. Спина не напоминала о себе тупой, тянущей болью. Суставы молчали.
Она подняла руку и долго смотрела на пальцы. Тонкие. Гладкая кожа. Ни возрастных пятен, ни привычной сухости.
— Ну хоть что-то хорошее, — пробормотала она с сухой иронией. — Суставы не болят. Праздник.
Дверь скрипнула. В каюту вошёл мужчина в тёмном сюртуке с чемоданчиком. Невысокий, плотный, с аккуратной бородой и цепким взглядом врача, который привык видеть людей в плохом состоянии.
— “Miss Farrow?”
Мисс Фэрроу?
Имя ударило точно и без промаха.
— “Yes.”
Да.
— “You gave us quite a fright.”
Вы нас изрядно напугали.
Он поставил на тумбочку кружку.
— “Drink this.”
Выпейте это.
Амалия приподнялась, взяла кружку обеими руками. Напиток был травяной, горьковатый, с мёдом. Мята, тимьян, что-то ещё. Сделано правильно.
— “You were pulled from the sea within minutes,” — продолжал он, проверяя пульс.
Вас вытащили из моря почти сразу.
— “A chill, bruises, but no broken bones.”
Переохлаждение, ушибы, переломов нет.
— “Rest. Warmth. No walking the deck today.”
Отдых, тепло. Сегодня никакой палубы.
Палуба. Корабль всё ещё в пути.
— “How long till we reach port?”
Сколько осталось до порта?
Врач посмотрел на неё внимательнее, будто уловил нечто странное в интонации.
— “Two days, if the weather holds.”
Два дня, если погода не испортится.
— “We were lucky.”
Нам повезло.
Он достал пузырёк, накапал на ложку.
— “Doctor Whitaker.”
Доктор Уитакер.
Имя она зафиксировала сразу, намертво.
— Спасибо, доктор Уитакер.
Он вышел, прикрыв дверь. Качка осталась. Корабль жил своей жизнью.
Амалия села, свесив ноги. Пол был холодный. Очень. Но тело — молодое — слушалось. Она встала, придерживаясь за край стола.
— Так, — сказала она по-русски, тихо. — Без истерик. Ты не девочка.
Под кроватью стоял саквояж. Кожаный, добротный, с инициалами A.F.
Она открыла его.
Внутри был порядок. Бельё, чулки, ленты, коробочка с булавками. Книги. Письма.
Амалия разложила бумаги на столе.
Первым лежал документ. Плотная бумага, печати.
Свидетельство о смерти.
Имена родителей. Формулировка — предположительно мертвы. Два года. Закон устал ждать.
— Сирота, — констатировала Амалия. — Прекрасно.
Следом — две долговые расписки. Подпись отца. Кривоватая, нервная.
— Значит, хвосты могли тянуться за дочерью, — тихо сказала она.
Письмо на мягкой бумаге лежало отдельно. Женский почерк.
Моей дорогой Амалии…
Она читала медленно. О долгах. О срочном отъезде. О том, что дом заберут. О тётке — единственной родне. О том, что в подоле нижней юбки зашито то, что отец не должен найти.
— Спасибо, мама, — прошептала Амалия. — Ты всё сделала правильно.
Юбка нашлась быстро. Подол был утолщён. Она аккуратно распорола шов.
Золото. Несколько драгоценностей. Не клад — но старт.
Она пересчитала всё спокойно, без дрожи.
— Жить можно.
Дальше — завещание. Ферма. Земля. Канзас. Далеко от города. Карта, нарисованная рукой.
— Ну конечно, — усмехнулась Амалия. — Чтобы жизнь мёдом не казалась.
Газета дала ответ на главный вопрос. Дата была не её.
— Значит, домой не вернуться, — сказала она вслух. — Придётся устраиваться.
Она переоделась, морщась от корсета, посмотрела на себя в зеркало. Молодая. Красивая. И совершенно беспомощная по меркам эпохи.
— Отличная маска, — пробормотала она.
На палубе её встретил ветер и океан. Серо-синий, тяжёлый, бесконечный.
— Красивый, зараза, — сказала она морю.
Рядом сидела женщина.
— “You’re the one who fell overboard.”
Вы та самая, что упала за борт.
— “I suppose I am.”
Полагаю, да.
— “Margaret Hale.”
Маргарет Хейл.
— Амалия Фэрроу.
— “Where are you heading?”
Куда вы направляетесь?
— “Kansas.”
В Канзас.
— “That’s far.”
Это далеко.
— Я заметила.
К ним присоединился мужчина.
— “Thomas Hale.”
Томас Хейл.
Они говорили о дороге, о дилижансах, о месяцах пути.
— “Young women traveling alone draw attention.”
Молодые женщины, путешествующие в одиночку, привлекают внимание.
— Внимание — не моё хобби.
Порт встретил её шумом и запахами. Дым, рыба, лошади, навоз, жареное мясо. Америка не была красивой. Она была деловой.
В таверне Амалия первой повела Маргарет к столу.
— “You should eat.”
Вам нужно поесть.
— Я не люблю голодать.
Утром рынок встретил их гулом. Амалия покупала крупы, вяленое мясо, сухари, огниво, плед, брезентовый мешок.
Лавка с кожей остановила её сразу.
За прилавком стояла пожилая индейка.
— “Winona.”
Винона.
— Амалия.
Она сказала тихо, на языке, который слышала в детстве у тётки:
— “Hau. Niá:wen.”
Здравствуй. Спасибо.
Винона кивнула и добавила к покупке мешочек с травами.
— “For cold nights.”
Для холодных ночей.
Лошадь Амалия выбирала сама. Не самую красивую — самую выносливую.
Дилижанс тронулся на рассвете. Амалия ехала рядом, верхом.
Город остался позади. Дорога тянулась вперёд. Пространство раскрывалось, бесстыдно открытое.
Амалия смотрела на горизонт и думала не о чуде, а о правилах.
— Чужая земля не для слабых, — прошептала она. — Плохо, что вы не уточнили: я не слабая.
И поехала дальше.

Глава 2.

Глава 2.

Чужая земля не для слабых!
Последние мили оказались самыми неприятными — не потому, что дорога стала хуже, а потому, что вокруг стало слишком пусто. Пустота давит иначе, чем толпа: в городе ты можешь спрятаться в шуме, в пустоте — негде спрятаться даже от собственных мыслей. Ветер свободно гулял по равнине, выметая с земли остатки зимы: серые клочья прошлогодней травы, сухие стебли, низкие кусты, которые упорно держались за почву, будто знали, что их всё равно попробуют вырвать. Воздух пах сырой землёй и холодной пылью. Где-то вдали кричали птицы — коротко, резко, как предупреждение.
Амалия ехала медленнее, чем хотелось, и не потому, что устала. Она заставляла себя идти размеренно: дорога закончится — начнётся настоящее. А к настоящему лучше приезжать с холодной головой и тёплыми руками.
Письма, завещание, карта — всё было в памяти уже как собственный пульс. Но карта — это бумага. А реальная земля редко совпадает с линиями на бумаге. Она проверяла ориентиры: пологий холм с одиноким деревом, неглубокий овраг, где весной наверняка будет вода, и выщербленный камень у дороги, отмеченный на полях карты неровным крестиком.
И вот — изгородь.
Сказать «изгородь» было бы слишком благородно. Скорее попытка обозначить границу участка: жерди разной толщины, местами потемневшие от влаги, местами свежие — явно заменяли по мере возможности. Один пролет держался на верёвке, в другом вместо жерди был прибит кривой кусок доски. Колышки в земле стояли под разным углом, будто их вбивали поспешно и не один раз переставляли. За изгородью — площадка выгула, вытоптанная, местами вязкая, с лужами в низинах. У ворот болталась цепь, а вместо нормальной защёлки — скрученный проволокой крюк.
Амалия остановила лошадь и смотрела несколько секунд, как смотрят на диагноз: не драматизируя, но и не обманывая себя.
— Ну что, — сказала она тихо, по-русски. — Романтика, конечно. Прямо открытка.
Дом стоял чуть дальше — небольшой, больше похожий на коттедж, чем на усадьбу. Доски на стенах выгорели, кое-где почернели. Окна маленькие, занавески разные: одно окно прикрыто белой тканью, другое — клетчатой, третье вообще голое. Крыша… крыша была отдельной песней. В нескольких местах виднелись заплаты, и по углам висели следы высохших подтёков, как плохая память о каждом дожде.
Слева — амбар и конюшня. Строение крепче дома: видно, что сюда направляли силы. Дверь конюшни была закрыта плотно, без щелей. Из щели под дверью тянуло сеном и навозом — нормальным, живым запахом лошадиной жизни, не мерзостью, а рабочей правдой. Хороший знак.
Амалия спешилась, подтянула подпругу, чтобы седло не сползло, и повела лошадь к воротам. На дворе было тихо — слишком тихо. И это молчание ей не нравилось.
Она постучала рукоятью хлыста по жерди — коротко, без истерики.
Тишина.
А потом дверь дома распахнулась.
На крыльцо вышел мужчина.
Высокий. Широкоплечий. Тёмные волосы — не аккуратно уложенные, а просто стянутые назад, чтобы не лезли в глаза. Лицо загорелое, резкое, с выраженными скулами, будто его вырезали из дерева и потом обжигали ветром. И глаза — ярко-синие, холодные, внимательные. Такими глазами смотрят те, кто слишком много видел и слишком мало говорил об этом.
Он стоял, опираясь одной рукой на перила, и Амалия тут же заметила: правую ногу он бережёт. Переносит вес осторожно, не даёт себе полностью опереться. Хромота была не театральной, не «ах, пожалейте», а настоящей — привычной, выученной, раздражающей хозяина ровно настолько, чтобы он молчал о ней и злился внутри.
Второй рукой он держал ружьё. Не поднятое — но достаточно видимое, чтобы любой понял намёк.
— “Who are you?”
Кто вы?
Голос был низкий, спокойный. Опасно спокойный.
Амалия не сделала ни шага вперёд. Она остановилась у ворот, держа повод. Не показала страха — но и не полезла грудью на штыки.
— “Amalia Farrow.”
Амалия Фэрроу.
Она сказала это ровно, как говорят имя в суде.
Мужчина прищурился.
— “Never heard.”
Не слышал.
— That’s unfortunate, — ответила Амалия и тут же добавила по-русски, почти себе: — Мне тоже не повезло.
Он не понял русского, но уловил интонацию — и от этого глаза его стали ещё холоднее.
— “This place is not for visitors.”
Это место не для гостей.
— I’m not a visitor.
Я не гостья.
Она достала из саквояжа свернутые документы — не сразу всё, не веером, а чётко: завещание, подтверждение родства, письмо поверенного. Бумаги она держала так, будто это оружие. В каком-то смысле это и было оружие.
— “I have papers.”
У меня документы.
Мужчина не спешил подходить. Смотрел, оценивал расстояние, её осанку, лошадь, саквояж, одежду. И только потом, медленно, как хищник, который не хочет оказаться в ловушке, спустился с крыльца и подошёл к воротам.
Ружьё он не поднял. Но и не убрал.
Амалия протянула бумаги.
Он взял их одной рукой, второй опираясь на жердь. Пальцы — грубые, рабочие, с мелкими шрамами. Читал он быстро. Не «вслух по слогам», а молча, цепко. Иногда взгляд поднимался на неё — проверял соответствие текста и живого человека перед ним.
Тишина между ними натянулась, как ремень подпруги: ещё чуть-чуть — и лопнет, если перетянуть.
Он дочитал. Перевёл взгляд на неё. На секунду в его глазах мелькнуло что-то вроде растерянности — не слабость, а раздражение на неожиданность.
— “I didn’t think anyone would come.”
Я не думал, что кто-то приедет.
Амалия подняла бровь.
— That’s not my problem.
Это не моя проблема.
Он стиснул челюсть.
— “I was told the inheritance was worthless.”
Мне сказали, что наследство никому не нужно.
— And yet here I am.
И всё же я здесь.
Он выдохнул медленно — так выдыхают люди, которые понимают: спорить бесполезно, но уступать неприятно.
— “My name is Samuel.”
Меня зовут Сэмюэл.
Имя она зафиксировала мгновенно. Сэмюэл. Не «Сэм», не «Сэмми» — пока Сэмюэл.
— Samuel…? — спросила она, потому что фамилия тоже важна.
Он на секунду замялся — будто решал, стоит ли вообще сообщать.
— “Redford.”
Редфорд.
Сэмюэл Редфорд. Хорошо. Запомнить. Не перепутать.
Амалия кивнула.
— Amalia Farrow, — повторила она уже без английского. — И, судя по бумагам, это мой дом и моя земля.
Он чуть дернул плечом, будто на него надели чужую шинель.
— “I know what the papers say.”
Я знаю, что написано в документах.
— Then you know what I can do.
Тогда вы знаете, что я могу сделать.
Она не сказала «выгнать». Не сказала «вышвырнуть». Слова иногда хуже ножа — они оставляют следы, которые потом трудно стереть. Но смысл он понял.
Сэмюэл посмотрел на неё тяжело. Потом коротко, почти зло усмехнулся:
— “You won’t.”
Вы не сделаете этого.
— Why are you so sure?
Почему вы так уверены?
Он кивнул в сторону дома. И только теперь Амалия заметила движение в окне.
Пять голов.
Три девчонки и два мальчишки, все разного роста, все чумазые, все с такими глазами, будто они уже знали цену жизни и только делали вид, что ещё дети. Самая старшая девочка — лет четырнадцать — держалась ровно, как маленькая хозяйка. Две средние прятались за её плечами. Мальчишки — один постарше, другой совсем мелкий — выглядывали смело, но напряженно.
Сэмюэл сказал тихо, без жалости, как факт:
— “Because you’re not cruel. You wouldn’t come this far just to throw children out.”
Потому что вы не жестокая. Вы не проехали такой путь, чтобы выгнать детей.
Амалия прикусила язык.
Ей хотелось сказать: «Ты вообще меня не знаешь». Хотелось добавить саркастично: «В другой жизни я бы выкинула взрослого мужика быстрее, чем ты скажешь “пожалуйста”». Но она посмотрела на эти пять лиц и поняла: да. Он угадал. Не потому что она святая. А потому что у неё есть мозги. Выгнать их — значит получить войну на пустом месте. И ещё — получить грязь на собственной совести. А совесть — вещь тяжёлая, она в дороге мешает.
— Я не жестокая, — сказала Амалия спокойно. — Но я и не глупая. Вы здесь кто?
Сэмюэл чуть выпрямился, словно готовился к допросу.
— “I’m… someone who kept this place from turning into ruin.”
Я… тот, кто не дал этому месту окончательно развалиться.
— Это не ответ.
Он задержал взгляд на ней.
— “Former army.”
Бывший военный.
— Комиссован? — спросила Амалия, уже видя ответ в его ноге.
Он коротко кивнул.
— “Yes.”
Да.
Она посмотрела на ружьё.
— И всё ещё воюете со всем миром?
— “Only when the world comes to my door.”
Только когда мир приходит к моему порогу.
Амалия усмехнулась.
— Тогда вам сегодня не повезло. Мир пришёл с документами.
Она кивнула на ворота.
— Откроете? Или я буду стоять здесь до вечера и простужаться второй раз?
Сэмюэл секунду смотрел, потом молча снял цепь, откинул крюк. Открыл ворота. И это было его первое признание поражения — не унизительное, а вынужденное.
Амалия ввела лошадь во двор.
Двор был бедный, но не грязный в смысле запущенности. Грязь была от погоды, от работы, от земли. Это была рабочая грязь, а не гниль. У крыльца стояло ведро с водой, рядом — щётка для пола. На окне кухни висела тряпка, как занавеска. У стены — колун и сложенные поленья.
Дети, увидев, что она вошла, высыпали на крыльцо, но остановились на границе — как стая, которая не знает, нападать или ждать.
Сэмюэл обернулся к ним и коротко сказал:
— “Inside.”
В дом.
Старшая девочка не двинулась.
— “Who is she?”
Кто она?
Сэмюэл посмотрел на Амалию, будто передавал ей право говорить. И Амалия поняла: он не будет «представлять хозяйку», он не хочет это произносить.
— Меня зовут Амалия Фэрроу, — сказала она по-русски, потом тут же на английском для них, и сразу — смысл ровно тот же:
— “My name is Amalia Farrow.”
Меня зовут Амалия Фэрроу.
Дети смотрели настороженно. Старшая — особенно.
— “I live here,” — добавила Амалия, не смакуя.
Я буду жить здесь.
Сэмюэл тихо хмыкнул, будто это звучало слишком просто для такой ситуации.
Старшая девочка сделала шаг вперёд.
— “I’m Elsie.”
Я Элси.
Амалия кивнула. Элси — фиксируем.
Две девочки за её спиной переглянулись.
— “Clara,” — сказала одна, лет двенадцати.
Клара.
— “May,” — сказала другая, лет девяти.
Мэй.
Мальчишка постарше буркнул:
— “Jack.”
Джек.
А самый маленький, лет пяти, вцепился в рукав Элси и прошептал:
— “Tommy.”
Томми.
Амалия зафиксировала все пять имён сразу, как список в памяти: Элси, Клара, Мэй, Джек, Томми. Пять.
— Хорошо, — сказала Амалия, стараясь, чтобы голос был ровный. — Спасибо. Теперь мне нужно где поставить лошадь и где поставить себя.
Сэмюэл кивнул в сторону конюшни.
— “Stable is there.”
Конюшня там.
— А ваша лошадь? — спросила Амалия, потому что запах из конюшни был один, но следы во дворе — явно от тяжёлых копыт.
— “Only one.”
Всего одна.
— Тяжеловоз? — уточнила она.
Он посмотрел на неё чуть удивлённо.
— “Yes.”
Да.
Амалия кивнула и повела свою лошадь к конюшне.
Внутри было темнее, но чище, чем она ожидала. Сено сухое. Подстилка свежая. У стены — вилы, метла, ведро. В углу — бочка с зерном, прикрытая крышкой. И там же — стойло, в котором стоял старый тяжеловоз: высокий, широкогрудый, с седой гривой и умными, спокойными глазами. Он повернул голову и посмотрел на неё без страха — только с усталой терпеливостью.
Кожа на боках была натянута, но не до костей. Видно было: кормят, как могут. На ногах — следы старых нагрузок, суставы чуть утолщены, но копыта ухожены. Гриву чесали. Шерсть чистая. Лошадь жила не в роскоши, но в заботе.
— Здравствуй, большой, — тихо сказала Амалия и погладила его по шее. Тяжеловоз фыркнул, словно подтверждая: «живём».
Сэмюэл стоял в дверях, наблюдал.
— Он ваш? — спросила Амалия, кивая на тяжеловоза.
— “He was here.”
Он уже был здесь.
— То есть наследство включало и его.
Сэмюэл не ответил. Но по лицу было видно: да, он тоже чувствует ответственность.
Амалия устроила свою лошадь в свободном углу — не в стойло, а хотя бы под крышу. Ей нужно было стойло, нормальная перегородка, крепкие доски, нормальные запоры. Но это потом. Сейчас — выживание.
Когда она вышла из конюшни, Сэмюэл уже стоял у крыльца, опираясь на перила. Дети снова выглядывали — уже ближе, будто любопытство вытесняло страх.
— Поговорим, — сказала Амалия.
— “We will.”
Поговорим.
Они вошли в дом.
Внутри пахло дымом и варёной кашей. Кухня была самым живым местом: чистый стол, простая посуда, чугунок у очага, полотенце на гвозде. Остальное… Остальное было бедно и изношено. Доски пола местами скрипели, в углу виднелась щель, через которую тянуло холодом. Стены тёмные, не от грязи — от времени и дыма. Две комнаты — одна, где, судя по виду, спали дети, другая — где, вероятно, спал Сэмюэл. И ещё маленькая коморка, где хранили всё нужное.
Крыша текла — это было видно по пятнам на потолке, по подставленному тазу в углу, по запаху сырости.
Амалия остановилась посреди кухни и молча огляделась. Внутри у неё поднялась не жалость — злость. Злость хозяйки, которая видит, что ресурс есть, а условий нет. И злость взрослого человека, который понимает: если сейчас не взять это в руки, всё сгниёт.
— Значит так, — сказала она и села за стол. — Я — хозяйка по документам. Вы —… кто вы здесь по факту?
Сэмюэл сел напротив. Двигался осторожно — нога болела, но он не показывал.
— “Someone who kept them alive.”
Тот, кто не дал им умереть.
— Это я уже слышала. Вы мне скажите проще: вы хотите остаться?
Сэмюэл посмотрел на детей — быстро, как проверяют, слушают ли.
— “I have nowhere else.”
Мне некуда идти.
— И вы понимаете, что это место теперь не ваше.
— “I never said it was.”
Я никогда не говорил, что оно моё.
Амалия чуть наклонилась вперёд.
— Тогда договоримся. Вы будете помогать мне поднять ферму. Я не выгоняю ни вас, ни детей. Но с этого дня правила будут мои. Ясно?
Сэмюэл усмехнулся коротко.
— “You talk like an officer.”
Вы говорите как офицер.
— Я говорю как человек, который устал жить в хаосе, — отрезала Амалия. — И да, мне нужен порядок. И мне нужно понимать: вы мне не враг?
Сэмюэл посмотрел прямо.
— “I’m not your enemy. I’m just… wary.”
Я не враг. Я просто… насторожен.
— Правильно делаете, — спокойно сказала Амалия. — Я тоже.
Она не сказала про деньги. Не сказала, сколько у неё золота и драгоценностей. Сэмюэл мог быть честным, но мир — нет. А мир всегда умеет слушать через стены.
— Что с крышей? — спросила Амалия.
— “I patched what I could.”
Латал, как мог.
— Нужно перекрывать. Где плотники?
— “Town is far.”
Город далеко.
— Далеко — не значит невозможно. Я найму людей. Я плачу за работу.
Сэмюэл прищурился.
— “With what money?”
На какие деньги?
Амалия улыбнулась, но в улыбке не было тепла.
— Не ваше дело. Достаточно знать: на первое время у меня есть.
Сэмюэл понял границу и не стал давить. Он уважал силу — и уважал чужие секреты, если они сказаны прямо.
— Дети, — сказала Амалия, повернувшись к ним. — Кто умеет мыть пол?
Элси подняла руку.
— “We all do.”
Мы все умеем.
— Отлично. Тогда сегодня вы покажете мне, где у вас что хранится, что можно выбросить, что нельзя, и как вы живёте. Я не собираюсь ломать ваш порядок просто потому что я приехала. Но грязь и сырость мы уберём. Это не обсуждается.
Клара кивнула.
— “Yes, ma’am.”
Да, мэм.
Амалия усмехнулась — старое чувство юмора вылезло само.
— Не надо «мэм». Я Амалия. И если будете слушать — жить станет проще.
Работа началась сразу, без красивых слов.
Мэй принесла ведро воды. Джек вытащил из-за печки тряпки. Томми таскал маленькие щепки и пытался выглядеть полезным. Элси распределяла задачи быстро и чётко — видно было, что она здесь давно не просто ребёнок.
Амалия закатала рукава и взялась за дело вместе с ними. Не потому что ей хотелось «показать пример», а потому что ей нужно было понять дом руками: где сквозит, где течёт, где доска проваливается, где пол ходит. Она нюхала воздух, трогала стены, ощущала холод в щелях, слышала, как ветер свистит там, где должна быть плотность.
Сэмюэл в это время ушёл в конюшню — и Амалия заметила: он держит там порядок почти маниакально. Для него конюшня была тем местом, где он мог контролировать хоть что-то. И дети туда заходили с уважением, как в храм.
К вечеру кухня была выскоблена так, что доски стали светлее. В одной комнате переставили кровати, чтобы не стояли под самым сырым пятном. Поставили таз под капель, подложили тряпку, чтобы не разносить воду по полу. Мэй вымыла посуду так старательно, что у Амалии внутри что-то кольнуло: в её прошлом маленькие дети чаще держали планшеты, чем тряпки.
— Вы молодцы, — сказала она и тут же добавила, чтобы не сделать из похвалы сахар: — Но жить так нельзя. Мы будем менять.
Джек загорелся.
— “Will we get horses?”
У нас будут лошади?
Амалия посмотрела на него внимательно.
— Если вы будете работать и учиться — будут. Я планирую разводить лошадей. И если вам интересно — я научу вас ездить так, чтобы вас уважали.
Глаза Джека вспыхнули. Томми подпрыгнул на месте, хоть и не понял до конца.
Элси смотрела осторожнее.
— “Girls too?”
И девочек тоже?
Амалия улыбнулась.
— Девочек тоже. Если захотите. И если будете держаться в седле лучше, чем некоторые взрослые мужчины — это будет их проблема, не ваша.
Сэмюэл вошёл в кухню в момент, когда она это сказала. Остановился в дверях, будто услышал что-то неожиданное. Посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который либо принесёт перемены, либо разрушение.
— “You’re serious.”
Вы серьёзно.
— Я не умею иначе, — ответила Амалия.
Она поставила на стол простую еду — кашу, хлеб, немного вяленого мяса. Никаких пиршеств. Но тёплое, сытное. И дети сели за стол не как «сироты», а как семья: шумно, живо, но без наглости.
Амалия ела и наблюдала. Кто как держит ложку. Кто тянется за хлебом первым. Кто отдаёт младшему. Мэй пододвигала Томми тарелку, Элси следила, чтобы никто не дралась. Джек косился на Сэмюэла, словно проверяя: можно ли расслабиться, если «хозяин» рядом.
Сэмюэл ел молча, ровно. Но Амалия видела: он слушает каждое слово. Он не доверял ей, но и не отрицал факт — она пришла с властью и не стала ею размахивать, как плетью.
После ужина, когда дети ушли укладываться, Амалия и Сэмюэл остались на кухне. В комнате стало тише, слышно было только, как по крыше капает вода в таз.
— Сэмюэл, — сказала Амалия, намеренно по имени, чтобы закрепить. — Мне нужен список. Что здесь срочно чинить.
— “Roof. Fence. The pen. Stalls.”
Крыша. Изгородь. Выгул. Стойла.
— Хорошо. Завтра утром покажете мне всё по участку. И ещё: мне нужны люди. Плотники. Кто-то, кто умеет строить загоны и стойла. Не на верёвке.
Сэмюэл помолчал.
— “I can build. With help.”
Я могу строить. Если будет помощь.
— Будет. Но вы один всё не потянете, — спокойно сказала Амалия. — И вы это знаете.
Он не спорил. Это тоже было признанием.
— “Why horses?” — спросил он вдруг.
Почему лошади?
Амалия посмотрела на него, и на секунду внутри поднялось то самое чувство — почти нежность, почти тоска. Лошади были её смыслом, её спасением. Но она не собиралась открывать душу сразу.
— Потому что я в них понимаю, — сказала она честно. — И потому что земля без лошадей здесь — пустота. У вас один тяжеловоз, он старый. Это хорошо, что он жив и ухожен, но на одном тяжеловозе ферму не поднять.
Сэмюэл кивнул медленно.
— “My mother worked with leather.”
Моя мать работала с кожей.
Амалия подняла бровь.
— Седла? Упряжь?
— “Everything.”
Всё.
— Тогда мы с вами ещё поговорим, — сказала Амалия спокойно. — Потому что я знаю, как сделать седло легче и удобнее. И это тоже деньги. Но это потом.
Она встала, потянулась. Тело молодое, но усталость настоящая — день был тяжёлый.
— Где я буду спать? — спросила она.
Сэмюэл поднялся тоже.
— “The smaller room. It’s… cleaner.”
В маленькой комнате. Там… чище.
— Хорошо.
Она взяла свечу и пошла туда, куда он указал. Комната действительно была чище — простая кровать, сундук, маленький стол. В углу — таз. Окно заклеено тканью. Сквозняк был, но терпимый.
Амалия закрыла дверь, поставила свечу и села на край кровати.
Внутри было странное чувство: она доехала. Она приехала. Она оказалась на земле, которую должна сделать своим домом. И рядом — мужчина, который не хотел её видеть, но который удержал эту землю от окончательного разорения. И пять детей, которые смотрели на неё так, будто она либо спасение, либо катастрофа.
Она сняла перчатки, потерла ладони и тихо, по-русски, почти с усмешкой сказала в пустоту:
— Ну, Амалия. Поздравляю. Ты снова в чужой жизни. Только теперь у тебя есть крыша, которая течёт, загон на верёвке и военный с ружьём. И пять пар детских глаз. Пустяки. Справимся.
За стеной кто-то тихо засмеялся во сне — детский звук, короткий, лёгкий. Потом всё снова стало тихо.
Амалия легла, укрылась грубым одеялом, которое пахло мылом и дымом, и заставила себя закрыть глаза.
Завтра начиналась работа по-настоящему.

Глава 3.

Глава 3.

Порядок начинается с воды
Утро началось не с солнца — оно здесь, в этих местах, вообще не считало нужным подстраиваться под чьи-то планы, — а с холода. Холод пробрался в дом ещё ночью, прошёлся по полу, забрался под одеяла, устроился в щелях между досками и теперь честно делал своё дело. Амалия проснулась не сразу: сначала почувствовала, как стынут пальцы ног, потом — как тянет поясницу, и только потом открыла глаза.
Потолок был всё тот же: тёмный, с пятнами старых протечек. Свеча догорела, оставив запах воска. Где-то за стеной раздался приглушённый кашель — детский, короткий, будто кто-то старательно старался не шуметь.
Амалия села на кровати, на секунду задержалась, прислушиваясь. Дом жил: поскрипывал, вздыхал ветром в щелях, где-то на кухне тихо звякнула посуда. Значит, кто-то из девочек уже встал.
— Ладно, — пробормотала она себе под нос. — Начнём с простого. С головы. И с рук.
Она оделась быстро, привычно, без суеты. Мужская рубашка, юбка, жилет — не наряд, а рабочая оболочка. Волосы собрала, чтобы не лезли в лицо. Когда вышла в кухню, там уже была Элси. Девочка стояла у стола и аккуратно раскладывала вчерашнюю посуду, вымытую, но ещё не убранную.
— Доброе утро, — сказала Амалия спокойно.
Элси вздрогнула, но тут же выпрямилась.
— “Good morning.”
Доброе утро.
— Ты рано встаёшь.
— “Someone has to.”
Кто-то должен.
Амалия посмотрела на неё внимательнее. Не как на ребёнка, а как на человека, на которого давно свалили больше, чем он должен был нести.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда ты сегодня мой помощник. Но не начальник. Договорились?
Элси моргнула, потом кивнула.
— “Yes.”
Да.
Постепенно из комнат начали выбираться остальные. Клара — зевая, но уже с тряпкой в руках. Мэй — взлохмаченная, но бодрая. Джек — настороженный, словно ждал, что его сейчас заставят делать что-то неприятное. Томми вывалился последним, в слишком длинной рубашке, волоча за собой одеяло.
Сэмюэл вошёл следом. Он двигался осторожно, но уверенно, будто тело давно подстроилось под свои ограничения. В руках — ведро.
— “Morning.”
Утро.
— Утро, — ответила Амалия. — Нам нужно поговорить. Но сначала — завтрак.
Она не стала ждать инициативы. Подошла к очагу, проверила, что осталось со вчера. Каша была густая, холодная, но съедобная. Она добавила воды, поставила чугунок на огонь, дала Кларе задание нарезать хлеб, Мэй — принести воды. Джеку — наколоть мелких щепок.
— “Why me?” — буркнул он.
Почему я?
— Потому что ты высокий и руки целые, — спокойно ответила Амалия. — А ещё потому что если ты справишься, я буду знать, что могу поручить тебе больше.
Джек посмотрел на неё, прикинул что-то в голове и молча пошёл за щепками.
Пока каша грелась, Амалия обошла кухню медленно, как осматривают поле боя после первого столкновения. Здесь нужно было всё: отмывать, чинить, переставлять. Но начинать надо было не с глобального, а с того, что даёт ощущение контроля.
— После еды будем убирать, — сказала она, когда все сели за стол. — Не «когда-нибудь», а сегодня. Дом должен быть чистым. Не красивым — чистым.
— “All of it?” — уточнила Мэй.
Весь дом?
— Весь, — кивнула Амалия. — Но по частям. Я покажу как.
Она ела медленно, наблюдая, как дети тянутся за добавкой, как Томми всё время роняет ложку, как Элси автоматически следит, чтобы младшие не обожглись. Сэмюэл ел молча, но взгляд у него был цепкий. Он не вмешивался — и это было правильно.
После завтрака работа пошла без раскачки.
Амалия разделила дом на участки: кухня — Элси и Клара, жилая комната — Мэй и Томми (под присмотром), полы — Джек. Сама она взялась за самое грязное: углы, стены, места под кроватями. Не потому что хотела показать пример, а потому что знала: если не сделать это сразу, потом руки не дойдут.
Вода была холодная. Тряпки — старые. Но доски под слоем копоти оказались светлее, чем казались. Это давало странное, почти детское удовлетворение.
— “It looks different,” — сказала Мэй, оглядывая стену.
Она стала другой.
— Потому что грязь — это не цвет дома, — ответила Амалия. — Это просто грязь.
К обеду они вымотались. Дом не стал новым, но стал другим: чище, светлее, честнее. Амалия вытерла руки о фартук и оглядела детей.
— Теперь — самое важное.
— “What?” — спросил Джек, ожидая очередного задания.
Что?
— Вода. Мы будем мыться.
Тишина повисла такая, будто она сказала что-то неприличное.
— “All of us?” — осторожно уточнила Клара.
Все?
— Все, — подтвердила Амалия. — По очереди. И не в тазике у печки, а нормально.
Она повела их в сарай, где вчера заметила большую бочку. Та стояла в углу, чистая, сухая, с плотно пригнанной крышкой.
— Вот, — сказала Амалия. — Сбор дождевой воды. Кто придумал?
Элси подняла руку.
— “Samuel did.”
Сэмюэл.
— Умно, — кивнула Амалия. — Значит, используем.
Перекатить бочку оказалось делом не быстрым, но возможным. Сэмюэл помог — молча, без комментариев. Дети пыхтели, смеялись, Томми пытался толкать больше всех и падал.
— Осторожно, — сказала Амалия. — Не геройствуйте. У нас тут не война.
— “He was in a war,” — тихо сказала Мэй, кивнув на Сэмюэла.
Он был на войне.
Амалия посмотрела на мужчину. Он не отрицал.
— Значит, тем более будем жить, а не воевать, — сказала она спокойно.
Воду нагрели в чугунках, разбавили холодной. Купание решили проводить по очереди, прямо на кухне — ближе к теплу. Девочек — первыми.
Элси держалась серьёзно, но когда тёплая вода коснулась плеч, выдохнула так, будто с неё сняли тяжёлую ношу. Клара хихикала. Мэй радовалась откровенно. Томми всё время пытался подсмотреть и получал от сестёр подзатыльники.
— “It’s like a праздник,” — сказала Мэй, не зная слова.
Это как праздник.
— Это и есть праздник, — ответила Амалия. — Когда ты чистый и живой.
После девочек — мальчики. Джек сначала держался настороженно, но тёплая вода сделала своё дело. Томми визжал от восторга.
К вечеру дом наполнился другим запахом — не сырости, а тёплой воды, мыла, чистой ткани. Амалия чувствовала усталость до дрожи в пальцах, но внутри было тихое удовлетворение.
После ужина она усадила детей на кровати, укрыла, проверила, чтобы окна были закрыты.
— Хотите сказку? — спросила она уже тихо.
— “Yes,” — выдохнули сразу несколько голосов.
Да.
Она рассказала простую историю — без чудес, без принцесс. Про лошадь, которая не была самой быстрой, но всегда доходила до конца. Про дорогу. Про дом.
Дети заснули быстро. Элси — последней.
Когда Амалия вышла в кухню, Сэмюэл стоял у стола и перебирал старые стремена и куски кожи.
— “You work hard,” — сказал он, не поднимая головы.
Вы много работаете.
— Я просто не люблю грязь, — ответила она. — И хаос.
Он кивнул.
— “I’ll check the saddles tomorrow.”
Я посмотрю сёдла завтра.
— Посмотрите, — согласилась Амалия. — А я завтра жду плотников. Крыша, баня, тёплый туалет. Загон можно починить без покупок, нужны гвозди.
Сэмюэл поднял взгляд.
— “You plan far ahead.”
Вы далеко планируете.
— Я планирую выжить, — спокойно сказала Амалия.
Она ушла к себе, закрыла дверь и села на кровать. В голове выстраивался список: крыша, баня, конюшня, загон, люди, деньги. Лошади. Дети.
За дверью Сэмюэл задержался на секунду дольше, чем нужно было. Потом тихо отошёл.
Амалия легла, натянула одеяло и позволила себе наконец устать.
Завтра начиналась настоящая работа.