На тихоокеанской волне

Первый отрывок

Как водится, не успел еще скрыться перрон с машущими вслед женами, детьми, родителями и друзьями-приятелями, как тотчас начали спешно распаковываться чемоданы, баулы, сумки, пакеты со снедью, и во главе дорожных столиков, среди хлеба, вареных яиц и жареных куриц, немедленно воздвигались стеклянные венцы морского бытия...

Собственно, море-то было еще далеко – сутки до него было из Москвы лететь, так ведь, еще и тридевять земель до Первопрестольной ехать: недаром этот поезд именовался «весёлым». Двадцать семь часов тряски, с проездом не только по Литовской и Белорусской Советским Социалистическим Республикам, но и латвийский Даугавпилс дальним крюком «цепляли»… Билеты на этот поезд, понятное дело, были самыми дешевыми. А потому береговые управленцы веселым этим маршрутом экипажи до столицы и отправляли: какая разница, где морякам пьянствовать, а отправь раздолбаев скорым – еще проспаться не успеют!..

- И вот я просыпаюсь в своей койке, а буфетчица у меня…

Это только что слёзно расставшийся с горячо любимой своей женой Сергей  после третьей рюмки откровенно делился с попутчиками по плацкарту – новыми товарищами по рейсу, - морскими своими победами.

- А в Калининград прилетели, стоим вещи получать, а эта профура прошла, и точно впереди нас встала… Я думаю: сейчас как обернётся! А жена чего- то почувствовала, спрашивает: «Ты мне изменил, что ли?» - и в глаза смотрит!

Сергей был единственный, кого Уздечкин знал по прошлым рейсам. И, памятую вспыльчивый, бурный и непредсказуемый нрав знакомца, не особо в товарищи тому мылился. Но, Серый сам на перроне сразу же с Алексеем по-мужски крепко поздоровался за руку – как со старым надежным другом, и чемодан с сумкой рядом прикучковал – только, что с черноглазой супругой не познакомил: ну, тут дело понятное!..
И сейчас Сергей зазывал Уздечкина к каждой новой рюмке. Но Уздечкин отказывался истово, отмахиваясь, как черт от ладана. Он сам вчера, по отходному домашнему застолью, перебрал сверх меры – чего за ним, в общем, не водилось. И теперь вот отходил, осторожненькими глоточками отхлёбывая из горлышка бутылки животворный сейчас, спасительный лимонад. И все смотрел в окно, за которым проносились желтовато-серые, в эту февральскую пору, прибалтийские пейзажи.

Веселье между тем разгоралось…

Через три часа на станции, что находилась уже в Литве, начали высаживать. Какой-то залетный пассажир – «афганец», что ли, говорили – затесался в мареманское застолье.  Да и – на здоровье! Но, и по какому-то вопросу застольной беседы не сошлись во мнениях: видимо, серьезно! Потому что одинокий пассажир по умыслу ли, или кому-то по физиономии промахнувшись, выбил в тамбуре стекло. За что и был высажен на ближайшей захолустной (хутор в три дома) станции.

Блекло – желтое солнце короткого зимнего дня отбрасывало длинную тень от высокого парня с взъерошенными черными волосами, что нетвердо стоял у дорожного своего баула, уперев руки в бока, и яростно матерился, в бессильной злобе обозревая заполненные любопытными зрителями окна вагонов: такое шоу пропустить!

Отважная проводница выбежала, и положив билет на вещи, тотчас поспешила обратно в вагон. Зло подхватив и глянув в бесполезный бумажный клочок, отцепленный от поезда в ярости швырнул билет перед собой, и как футбольный вратарь – с лёта! – вложил всю свою дурную силу в отчаянный пинок ни в чем не повинной бумаженции: это надо было видеть!.. Но, как всякий хороший футболист, промазал конечно, едва удержав равновесие сам.

Тогда со стороны станции к бузотеру приблизился на безопасное расстояние пожилой, вислоусый, дородный литовец – с таким не забалуешь! – и грозно что-то спросил. Буйный сразу остепенился, и принялся по-свойски жалиться, конечно, и на высадивших его козлов, и на судьбу-злодейку… Тут поезд и тронулся, бросая хоть и хулиганистого, но своего пассажира в не слишком-то дружелюбных теперь землях.

Бог весть, как он потом добирался?..

Добрался же до плацкарта Уздечкина технолог – седовласый мужчина с чуть кривым ртом. Проверить наличие рядового состава. И невысокий матрос Михаил, что уже взасос задружбанился с Сергеем и с другими собутыльниками, ласково приобняв начальника за плечи, попытался привлечь дорогого гостя к застолью. Но тот объятия отринул решительно: «Не надо меня лапать!».

Уздечкин же успел шепнуть технологу, что трюмный он – только в трюме и ходит,- и хотел бы в трюмные в этом рейсе попасть опять.
 
Опять бойко стучали колеса, мимо запыленных окон неслись хутора с серыми домиками, станции с составами цистерн буро-ржавого цвета, и один из ватаги подростков, переходивших рельсы в неположенном месте, обернулся и приветствовал проезжающих из Калининграда характерным жестом с преломлением в локте одной руки ладонью руки другой пополам.

«Факов» тогда еще не знали – в самом своем начале шел 1991 год.


                2


А ведь ему снился уже на берегу этот новый его траулер – «Маршал Новиков». «И название какое, - сквозь сон думалось Алексею, -  чистое, ясное: «Новиков»!».


И звонил он бодрым морозным вечером из телефонной будки на пересечении тихого переулка Берёзовый  и длиннющей окраинной безлюдной улицы: в той будке и трубка каким-то чудом уцелела – не была оторвана вандалами, и телефон исправен – двухкопеечные монеты даром не «жрал».

- Все по-прежнему, - так же бодро сообщала ему инспектор отдела кадров, коей Уздечкин верил безоглядно и, признаться честно, боготворил сполна, - вы идете матросом первого класса на БАТМ «Маршал Новиков». Полетите в Лиму, работать будете в Тихом океане. На ставриду идете…

А чемодан в этот раз собирал загодя и очень обстоятельно… Чай сортов разных – каких уж купить в пору все более пустеющих полок удалось. Кипятильник новенький, модерновый – миниатюрный. Книга «Замок Броуди» - мать прислала: по мотивам рассказов ей Уздечкина о прошлом рейсе, в котором посчастливилось в зелено-чертополоховой Шотландии рыжеволосому побывать…

                3

Не ранним уж утром следующих календарных суток (рейс-то уже шел по табелю чин-чинарем!) – часов около одиннадцати – народ стал очухиваться и потихоньку приходить в себя. Сергей, со вчерашнего дня привычно примерив по пьяной лавочке эполеты лихого и бесшабашного гусара, отправился на поиски опохмелки для всей честной компании.

- Чача, - продемонстрировал он вернувшись водочную бутылку с жидкостью чайного цвета, фабрично закупоренную жестяной пробкой из-под лимонада. – Тридцать рублей проводница содрала!.. А больше вообще ничего не найдешь.

И лихо, только что на столик не вскочив, зубами откупорил пробку – скривившийся от стирания эмали чужих зубов Уздечкин только в окно отвернуться успел…

На Белорусский вокзал прибыли к пяти вечера. Погрузились в поданные к парадному «Икарусы», и без помех и приключений доехали до «Шереметьево-2».

Перейдя границу – через линию погранконтроля – можно было и осмотреться. Кто-то направился в бар просаживать убогие свои последние рубли, Уздечкин же двинулся по той же надобности – остававшиеся «деревянные» израсходовать – в столовку. Прихватив с собой лохматую деревенщину, что голодал, верно, с самого вчерашнего вечера, когда простодушно отдал на закуску все припасы.  Денег у лохматого, конечно, не было ни копейки. Парень шел в море впервые – откуда знать, что, где и как?

- Бери побольше, чего ты? – кивал на раздаче Уздечкин: парняга взял себе лишь гречку с подливкой и котлеткой.

- Да не – хватит, - смущенно мотал лохмами тот.

Уздечкин потом полрейса мучался угрызениями совести, а потом и повинился перед Сергеем (так звали парня), что самовольно не наложил бедолаге тарелку так, чтоб только рука его держала!

На посадку пригласили ближе к полуночи. И все это время взоры притягивала  пара – русоволосая девица – не совсем юная, и хвостом следовавший за ней парень с черными кудряшками длинных волос, и преогромным носом – прямо-таки «шнобелем», или «рубильником»!

Девица держала в руках букет красных роз в целлофане: не самую нужную в длительном воздушном путешествии вещь.

- Смотри, а этот уже подкатывает! – оценивал спутника девушки маленький усатый морячок высокому своему черноусому товарищу с гордым орлиным профилем.

Понять заведомую ревность было можно – усач хоть ростом не вышел, да носом тоже удался: вполне мог с избранником дивы в этом моменте поспорить!

- Интересно, это с нашего экипажа? – взглянув на пару, Сергей невольно поправил свои длинные, вьющиеся волосы и пригладил усы.

ТУ-154 компании  «Аэрофлот», привычно зафрахтованный Министерством рыбного хозяйства СССР, брал на борт три экипажа.

Сергей опять усадил Уздечкина рядом. А неподалеку все никак не мог успокоиться пьяненький моряк из Архангельска, все повторявший одно своё:

- Жена меня провожала, как на персидскую войну!..

Америка затевала в те дни «Бурю в пустыне».

- Я ей говорю: «Ты меня куда провожаешь: в море, или на персидскую войну?».

- Задолбал уже! – обернувшись на персидского вояку из Архангельска, цедил сквозь зубы Сергей.

А Уздечкину теперь нервничай: затеять нешуточную перепалку в салоне у Серого горячности в крови хватит!

Однако, тут всех по-быстрому усадили – уторкали по местам: по проходам покатились тележки с едой.

А после полуночного ланча в салон вышла красивая стюардесса, и не допускающим возражений тоном популярного телевизионного целителя Кашпировского, с полуулыбкой приказала:

- Спа-ать!

И штору ловко задернула.

В ирландском Шаноне сделали посадку ранним утром. Но поток автомобилей вовсю несся за огромными затемненными окнами аэропорта.

- Вот, посмотрите, - кивнул криворотый, с сединой в висках технолог, -  ни единого человека на улице… Почему? Работают все! А у нас?.. В любой день – как пчелиный рой!

Опять летели, и ветеран персидской войны, устав сидеть, время от времени подходил в переднюю часть салона, и стоял между креслами. Его примеру стали следовать и другие – утомителен, как не крути, суточный перелёт!

В канадском Гандере , где всегда была следующая посадочная точка маршрута, усатая повар третьей категории – пекарь купила себе мороженое в вафельном стаканчике, что стоило целый доллар!

- А я всегда здесь покупаю.

Нашла, на что валюту конвертируемую палить!

Гандер этот был опасным нынче местом. Ходили слухи, что летел как-то, вроде бы, намедни такой же вот наш самолет, полностью моряками в рейс забитый, приземлился здесь, как положено… А дальше полетел налегке – 67 человек на борту осталось. Как они, интересно, план по рыбе выполняли дальше?

Сказки кленового леса слышал Уздечкин и в прошлых рейсах: «Короче, там если остаешься – тебя три года на лесоповал отправляют: до получения гражданства… Ну, лесоповал-то – пилы механические, не топором же рубишь! Семьсот долларов в месяц платят… Да, это еще немного – потом больше будешь получать! А остаться как? Да, в аэропорту к любому полицейскому подходишь, и говоришь просто: хочу, мол, остаться. А он уже идет, и у капитана законно твой паспорт забирает, и – все дела!».

На отлетном собрании капитан, кстати, о том тоже упомянул:
- Ребята!.. Если кто-то там, где-то – на перелете… Ну, в общем – вы поняли… Так вот – сообщите хотя бы по факту, чтоб мы вас хотя бы не искали, и рейс из-за вас не задерживали.

Демократических взглядов был капитан-то!..

Но, на сей раз никто Родину предавать не стал – дальше полетели: английский, может, мало кто хорошо знал, вот и стыдились перед полицейским.  Теперь до Кубы. Где, по посадке в Гаване, стюардессы прожужжали все уши:

- Вещи свои все забирайте с собой!

- А чего им сделается? Взять кто-то может?

- Тут-то?!. Да конечно! Мы уже и в проходе стоим, пока они убирают, а все равно за каждой не усмотришь – тянут!

Это был ощутимый удар по тому Острову Свободы, что революционно пылал в сердце Алексея двадцать, наверное, лет: ну, да – года в три он уже про Кубу слышал! Вот так дела! Впрочем, время было теперь такое – и не такие тверди навзничь опрокидывались…

Усталость перелета уже сказывалась на каждом. Размяться бесцельным хождением по аэропорту надо было обязательно – иначе просидеть еще четыре с лишним часа будет невозможно.

Остался последний рывок – до Лимы.

                4

Про Лиму – столицу Перу – Уздечкин тоже был наслышан немало. Солидный Матвеевич, с которым делил он весь прошлый рейс каюту, рассказывал:

- Пошли мы там на рынок. Идем вчетвером, видим – впереди какого-то нашего малыша местные прижали, и по карманам шарят. С нами один матрос был – здоро-овый, да еще каратэ занимался! – как подпрыгнет, да ногой одному ка-ак даст! Этот полетел, остальные – врассыпную. А паренек этот – маленький такой, мурмаш: «Спасибо, братцы! Сейчас бы, гады, всю валюту вытащили!».

А валюта за рейс сейчас была главным заработком: «деревянные» рубли - так, в довесок…

- А ты в Лиме был? – допытывался на берегу Уздечкин у знакомого пропойцы сварщика – бывшего моряка загранплавания.
- Сколько раз!

- А правда говорят, что там ходить по рынку страшно – оберут моментом, так еще и нож сунуть могут?

Тот даже забрало сварочной маски, что собирался уже опустить, обратно поднял.

- Слушай больше!  Сто грамм залудишь – и пойдет – поедет! По фигу тебе все будет, и не тронет никто! И отоваришься дешево, и весело все пройдет.

У этого, конечно, одно на все было средство…

Но, взорвали ж совсем недавно в той Лиме автобус с экипажем БАТМ «Курасов» повстанцы местные. Это много позже Уздечкин из романа Артура Хейли «Вечерний репортаж» ликбезом узнает про партизан революционной «Луминосо» - освещающей путь, что действуют на территории Перу, а некоторые труднопроходимые районы сельвы и вовсе находятся под их влиянием и, по сути, не контролируются правительственными войсками.

Однако, молодость, что всегда бесшабашна и  смела, безоговорочно брала верх в нашем романтике: «Лима!.. Лима».

                5

- Серёга, а что вот тут, в декларации писать? – вопрошал Уздечкин у старшего товарища в аэропорту.

- Пиши: пескадор – мы же рыбаки.

Лима встретила путников всегдашней жарой. Из окна автобуса Уздечкин обозревал пыльные дома своеобразной архитектуры: словно кубики громоздились они один на одном. Он уже видел подобное – в Лас-Пальмасе, на Канарских островах. Разноцветной нескончаемой вереницей мелькало сушимое белье. Почти у всех домов не было крыши: оказывается, здесь никогда не бывает дождей. А в общем – унылая и утомительная картинка…

Трое юношей на спортивных велосипедах пристроились по ходу движения к автобусу.

- Блин, - недовольно оборачивался на них Сергей, - как бы они наш багаж не тиснули!

Но велосипедисты оказались вовсе не воришками. Выждав всеобщего внимания, они воодушевленно прокричали «Ирак!.. Ирак!», одобрительно потянули большие пальцы рук кверху, и, удовлетворившись, что их гражданская позиция услышана вполне, с чувством выполненного долга живо покатили куда-то.

Идейные!.. Хоть, к багажным отсекам, наверное, тоже присматривались - одно другому не мешает: какой революции деньги не нужны?

В рыбацком предместье Кальяо погрузили свой багаж на катера, уместились среди сумок, чемоданов и баулов сами, и взяли курс на расплывчатые в тихоокеанском мареве контуры судов, стоящих на рейде: где-то среди них затерялся и «Маршал Новиков».

Ехали долго. Потом, в опережении друг друга толпились у спущенного до воды, большого – «парадного»- трапа: надо было занять каюту!

- Только четырёхместку  нашел! – сообщил запоздавшему Уздечкину Серега. – Остальные забиты уже.

«Четырёхместка», так «четырехместка»: и в четырёхместной каюте люди живут – на то на и предназначена!

Хоть, конечно – в двухместной каюте-то лучше бы было…

Каюта-то была вполне себе жилой – не «убитой». Аляповатые серо-зелено-черные занавески на иллюминаторах, аквамариновый линолеум на палубе. Приклеенная скотчем страница из западного журнала на дверце одного из рундуков: длинноволосая девушка в профиль, в одних только босоножках, присела на коленки перед старомодным деревянным стулом с круглым сидением и потертыми ножками. Авангард… Будет теперь им с Серёгой о забытых радостях жизни напоминать. И еще кому-то, кто третьим определится в эту каюту на жительство.

А за открытым иллюминатором простиралась прекрасная, хоть и привычная морскому глазу, картина океанской дали. И чуть слышный плеск волн о борт умиротворял после такого долгого пути, и солнечные блики весело играли на подволоке (потолке) каюты…

Они теперь были на месте - во втором своем «доме».

Сергей присел на диван, не разбирая еще чемодана, закинул ногу на колено, закурил. Уздечкин присел на стул – к девице боком.

- Знаешь, мне чего-то кажется – этот рейс быстро пройдет!

Ему действительно в этот момент так захотелось. Круговерть вахт – каких-то пять месяцев! – пролетят, как один день. Может, и вещи не стоит раскладывать?..

Серёга хмыкнул на то многозначительно и выбросил окурок в иллюминатор. Громкий бултых послышался за бортом – кто-то смайнал за борт что-то увесистое.

 - Ни фига себе, выбросил бычок! – улыбнулся в усы Серёга.

Рассмеялся и Уздечкин: из таких вот неприметных эпизодов и будет состоять судовая их жизнь. И непременно нужно замечать малое, радуясь и ему: фейерверка искрометных событий здесь точно не будет на всем протяжении.

- Мужики, у  вас свободное место есть? – это сунулся в незакрытую дверь своей широкой физиономией Владимир – Уздечкин знал его по прошлому рейсу. Работал тот в цеху чановым, и кличка была у него «Пузырь» - действительно, налитый водой, большой воздушный шар он напоминал.

- Да есть, заходи!

Кого-то все равно пришлось бы пускать…

                6

Володя этот был очень неприметен в прошлом рейсе – на фоне их живой, разбитной бригады. В совместных чаепитиях и пару раз в месяц организуемых застольях не участвовал, просиживая выдававшееся свободным на вахте время или в салоне перед  «видиком», или просто на упаковке в цехе: он жил с «врагом» в каюте.

Кто такие на судне «враги»? Враги –это матросы другой бригады. Их радостные, пышущие необычайной энергией и энтузиазмом физиономии видишь, заступая на вахту, и смурные, сонные лица созерцаешь, сменяясь с нее. Враги – они враги и есть! Им вечно мерещится, что работают они, горемычные, намного больше и уж конечно лучше, о чем не устают «жалиться» своему рыбмастеру, технологу, а при случае и самому капитану… По окончании их вахты корзины и шланги в цеху разбросаны в самом вызывающем беспорядке, «крокодилы» и свайки (подручный матросов-добытчиков инструмент) на промысловой палубе отыскать невозможно, а в трюме короба положены наплевательски безграмотно, и того гляди, завалятся. Враги всегда корчат из себя штормленых моряков, знающих спецов и неутомимых трудяг. Тогда как на самом деле – лентяи, горлопаны и натуральные «солдаты».

И такая беда из рейса в рейс!

Часто враги говорят, что не враги они – союзники… Отчего врагами быть, конечно, не перестают.

- А чего ты, Вован, чай не пьешь? – спросил однажды в прошлом рейсе у Владимира, сидящего чуть не в монашеском смирении на таре, Уздечкин в получасовой перерыв – чай.

- Да, я однажды зашел на своей вахте – руки помыть, а он так из-за шторки глянул – скуксился… Я больше не захожу теперь.

Был Володя с Тольятти.

(продолжение следует)

                

Второй отрывок

Андрей Жеребнев

7. Старый друг на рейде Кальяо.

В тот же день пожаловал Уздечкин на соседний траулер, вдвоем с которым они стояли «в связке». К давнишнему своему «корешу» - Сергею Новикову, с коим знались еще с училища, и даже снимали вдвоем комнату.

Это был настоящий друг.

- Ты что – с головой поссорился? – убеждал тот Уздечкина, услыхав о твердом желании друга занять свое достойное место в трюме. - Здесь трюм – мраки: вон, слезь – посмотри!.. Футбольное поле! Это тебе два комплекта одежды трюмной надо будет иметь – чтоб в перерыве переодеваться. Меня на одну вахту в трюм спустили: у трюмного спину прихватило. Стропа на втором трюме, как раз, закладывал... Так я до чая взмок – полностью! «Мужики, меняйте меня, на хрен!» - «Серега! Ну, потерпи еще четыре часа!». Вот так! А ты говоришь: «В трюм»!.. Ты, вон, слезь – говорю тебе! – посмотри!

Немного странно было Уздечкину услышать такое от Сереги – он крепче духом того раньше считал.

В числе приглашенных, кроме Уздечкина, сидела здесь сейчас и та пара – Сергей был с ними вместе в каком-то рейсе.

- Сейчас, знаешь, что модно? – просвещала хозяина каюты девица. – Такие кожаные куртки, до пояса, с рукавами «летучая мышь».

- Да, я шубу из ламы Светке купил, - докладывал Сергей: он ведь домой улетал.

Присутствующую девицу, выяснил себе Уздечкин, тоже звали Светланой. Её непременного спутника – Александр.

Напоследок, друзья вдвоем перешли на борт «Новикова», и Уздечкин  запечатлел верным своим фотоаппаратом «Киев» друга Сергея Новикова  в круглой «рамке» спасательного круга с названием судна, который тот подхватил из штатного крепления: «Маршал Новиков» – не придерешься…

А в трюм Алексей слазил сразу же по расставании… Трюм, как трюм – почти такой же, как на «суперах», на которых Уздечкин отработал на славу уж два рейса. Только что, чуть пошире показался –  какой-то квадратный. И настил под ногами – ребристый, алюминиевый, блестящий: на «супере» был деревянный. Конечно – немного пока чужой трюм сейчас был, но ведь это – пока. А потом начнет нагоняться под трюмные эти своды старый приятель мороз, зашелестят по лотку первые короба с замороженой рыбой – все сразу на свои места и встанет, и трюм сразу «обжитым» станет.

Только бы, тридцать две тонны в какую-то вахту «перекидать» - чтоб для личного, значит, рекорда!

Так ничего страшного и не увидев, Уздечкин удовлетворенно полез по отвесному стальному трапу наверх.

Уличный боец из Альметьевска

С Новиковым-то – маршалом самозваным – он еще во времена учебы в морском СПТУ познакомился. Стоял как-то утром в городской столовой в очереди в два человека – совсем еще раннее время было, как тут кто-то за рукав и тянет: «О, ты уже на нас занял? Молодец!.. ЗдорОво!». Уздечкин подумав, нехотя протянул руку под горячее рукопожатие круглолицего наглеца с чистым, как водится, взором, что не только сам в крохотную очередь эту влезал, но и еще какого-то приятеля за собой тянул.

- Че, когда у вас экзамены-то? – видя, что его не узнают, поспешил внести кое-какую ясность нахалюга: в училище, мол, одном мы учимся.

Засим, Уздечкин законного шума поднимать не стал.

И правильно, забегая чуть вперед, и правильно…

Виделись они в училище потом несколько раз, через раз-таки и здороваясь, вот и все общение.

Чуть не через гол случайно встретил Уздечкин  знакомца по талой весной, на средней площадке автобуса – «гармошки».

- Да, я комнату тут снимаю, - сообщил тот. - Слушай, а ты не хочешь поселиться: второй, с которым мы снимали, в рейс ушел.

Мигом тут Уздечкин подобрел, и чутким вниманием к собеседнику тотчас проникся: он только что, по случаю открытия визы и устройству в Тралфлот, съехал с общежития рыбоконсервного комбината, на котором время до открытия визы и коротал.

- Слушай, я… Э-это… Запамятовал, чего-то - как тебя зовут?

- Сергей… Слушай, я тоже чего-то это, - улыбнулся лукаво тот, – запамятовал – а тебя как?..

Так и познакомились. Так и стали вместе, в комнатенке двухэтажного дома на окраине города, жить. Дружно.
 
- Коммуниста-то я кумарнул однажды, - рассказывал Сергей о предыдущем жильце. – Не здесь – когда еще в общаге, в одной комнате с ним жили…

Того-то Уздечкин наглядно помнил хорошо: староста группы Сергея, постоянно на виду, серьезный, дисциплинированный, вдумчивый товарищ. Идейный – член партии с позапрошлого года: понятное дело, почему он одним из первых в рейс-то пошел!..

- Короче, стоит он однажды в очереди в портовской столовке, я пролез к нему – как к тебе тогда, поднос рядом протискиваю, а он оборачивается, и на всю очередь мне: «А если все так делать начнут?!». Ну, в общагу пришли, я ему и сделал!..

Насчет кого-то «сделать» у Сереги проблем никогда не случалось – тот еще был уличный боец! Почти что со страшно тогда драчливой Казани, где дрались подростки район на район, улица на улицу, двор на двор, и даже дом на дом во дворе том, родом он был.

- Рядом с Казанью: с Альметьевска.  А там точно также все…

9. Снятие с якоря, курс – Тихий океан.

Якорь подняли на следующее утро. И уже через час начала незримо уходить палуба из-под ног – пустой от груза траулер закачало на могучей тихоокеанской волне.

Светлана, как и предполагалось, оказалась матросом-камбузником («ложкомойкой», в морском простонародье). Это выяснилось еще вчера, за ужином, когда появилась она в «амбразуре» окошка моечной, с белым вафельным полотенцем на плече. А на сегодняшнем собрании - распределении по рабочим местам матросов, которое, как водится, провел технолог первым делом, оказалось, что хахаль её – всего лишь матрос. Первого, правда, класса. Первым номером на упаковку его и поставили – во «вражескую» Уздечкину бригаду.

Но, это все ерунда – мелочи сопутствующие, не более. Главным делом было то, что безо всякой конкуренции Уздечкин был определен в трюм.

- Старшим, пока, - скривил свой рот занудный, как видно, технолог по фамилии Карандаш, - там посмотрим.

Во вражескую бригаду – младшим получается! – в трюм всунули Володю с Тольятти: не нашлось ему нынче относительно спокойного места чанового.

Так начались привычные морские будни.

10. Переход. Подготовка трюмов.

И были теперь подъемы в половине восьмого утра (хоть объявляли-то их в семь по трансляции судовой, да лень, конечно, подскакивать-то было), завтраки спросонок безвкусными заморскими («обезьянними», как их называли) сосисками, или же вареными яйцами. В восемь начинался рабочий день, в половине четвертого – полдником – «чаем» - и заканчивался. Час на обед, конечно – с половины двенадцатого, до половины первого дня, когда можно было и дремануть каких-то полчасика. Ну, и законные перекуры – чаепития после двух часов работы – святое дело! Такой в эти несколько дней и будет распорядок дня -  пока до промысла не дошли. «Переход» - так это называлось. Так и говорили: «На переходе сделаем», «надо буде т на переходе…».

Уздечкин с Володей «шуршали» по трюмам.

- Вот, - говорил им сухонький пожилой рыбмастер, - крышку эту подшаманьте – старую мешковину отдерите, новую набейте – самим же чтоб легче было: вы ж её башкой из трюма поднимать будете.

Да, так и было: вылезая каждый раз по совершенно отвесному, железному трапу из трюма, головой (на которую конечно одета была шапка вязаная домашняя, или ушанка с кожаным верхом, спецодеждой выданная) квадратную деревянную крышку и толкали – поднимали.

А для чего еще трюмному матросу, что короба только по трюму таскать и горазд, голова-то?

В тот вечер, на сон грядущий раскопал-таки в чемодане Уздечкин книгу, матерью присланную: «Замок Броуди». Собственно, он читать ее еще на берегу принимался – без особого успеха. «Вкатился» в роман на несколько страниц, и уснул, плеском волн о борт баюкаемый.

11. Справочник водолаза, как безотказное снотворное.

Дома-то у него незаменимый сонник был: справочник водолаза. Купил Уздечкин его в книжном магазине в память студенчества своего короткого, но прекрасного и сердцу теперь такого дорогого. Тем летом, когда учился он в группе матросов-мотористов, навострился еще и в водолазы залезть: на вечерних курсах ДОСААФ обучиться. Зачем ему надо было? Ну, моряк он все-таки: авось и пригодится. Даже несколько первых занятий с увлечением прослушал: «А почему в водолазы народ ломится? Да потому, что больше двух часов в день под водой работать запрещено. Так что – не переломишься».

Но, задробили бравого юношу на медкомиссии: «Да ты что придумал: с заиканием – в какие водолазы?!. Сказать что-то наверх надо будет, а ты, под давлением, не сможешь».

А справочник водолаза – солидный такой, обложкой темно-синий – открывал Уздечкин теперь на сон грядущий. И как только доходил до расчета порционного давления, что приводился на второй уже странице, засыпал обязательно: «рубило» на сон в сто атмосфер.

12. Откровение книги. «Замок Броуди».

Три дня морского хода траулеру, что шел к району промысла со скоростью в двенадцать – тринадцать узлов было (вообще-то, БАТМ может до четырнадцати узлов выжимать – если гладь морская ровная, и ветер еще в корму). И совершенно внезапно озарились они Уздечкину светом книги той – «Замок Броуди». Дочитал он до того места, когда сумасбродный тиран - отец выгнал беременную красавицу дочь в ночную бурю. А дальше уж остановиться в чтении было невозможно…

- Володя! Я вылезу на пятнадцать минут, - и Уздечкин стремглав вскорабкивался по отвесному трапу из трюма, спеша на законный перекур в каюту: отставив святое чаепитие, пару-тройку страниц успеть проглотить.

Он давно не читал так – запоем! С самого, верно, детства еще. Так, что ничего в мире, казалось, сейчас не существует, кроме одного – жажды прочтения новой страницы…

Всё же, какая великая сила – книга!

Он видел описываемую в книге Шотландию своими глазами – в прошлом рейсе. Спасибо капитану, что организовал экскурсионный автобус: увидел Уздечкин и озеро Лохнесс с деревянным чудищем-динозавром в пруду у особнячка-отеля, и изумрудные, в розовых крапинах, поросшие чертополохом горные склоны. И Инвернесс, с устремленными в небо шпилями соборов и переброшенными через реку мостами. Это помимо рыбацкой деревушки Аллапул, в бухте которого стояло их судно, и откуда два дня подряд их экскурсионный автобус и отправлялся. По привилегии трюмного, что по указанию капитана свято соблюдались (и тут ему спасибо!), Уздечкин стояночные вахты не стоял, а посему оба дня ездил на экскурсии, жадно всему внимая, впитывая и запоминая, без устали запечатлевая на свой фотоаппарат.

А в конце рейса, на последнюю выгрузку зашли в Питерхед – это уж немного в другой от северного Аллапула стороне, крайняя восточная точка материковой Шотландии. Уже несколько иная архитектура, чуточку другой дух, что так жадно Уздечкин ловил… Он был в полном восторге от Шотландии, и даже в день расставания пришел в совершенно безлюдную в сей час якорной стоянки в рулевую рубку, и в светлой грусти глядел на очертания берега с белыми домиками и изумрудными холмами. Осознавая про себя: Бог весть, попадет ли он еще в этот дивный мира уголок, по образу и подобию которого мы жить не будем никогда: не одно поколение надо кропотливо к культуре приучать, чтобы здешнего уровня цивилизации достичь.

Но он, Уздечкин, все запомнит и внутри сохранит. И в жизни теперь к образу той чертополоховой, чистой Шотландии стремиться и тянуться будет – в работе своей. Потому что, если будет он везде старательно и честно – с душой – работать, все-таки ближе ко всему тому будет оставаться – так себе он понимал.

Кстати, библию на русском языке, отпечатанную на тончайшей папиросной бумаге, Уздечкин оттуда заимел – кому-то из товарищей местные миссионеры презентовали, а тот, за ненадобностью, Уздечкину передарил.

Библия тоже покоилась в чемодане. Но сейчас Уздечкин взахлеб читал не Книгу книг, но «Замок Броуди». Как в детстве – отрываясь лишь на необходимое. Жаль, что сотни листов толстого романа о трех частях так быстро кончились…

Но дух романа поселился теперь навсегда, помогая потом и в трюме, и в тысячах других жизненных моментах: таким уж Уздечкин был – умел доброе в душе хранить. А как иначе - то: не так много было доброго теперь на белом свете.

Теперь и в трюме короба таскать будет легче – стоит только Мэри Броуди вспомнить…

13. Валера с «Крылова» и здешние трюмные премудрости.

- У нас на «Крылове»…

Это Валера – усатый плотный мужик с небольшим животиком вещал полусонным еще матросам  о своей трюмной эпопее на БАТМ «Крылов», где «делал спарку».

Спарка -  это один рейс следом за другим все на том же судне. Отработав пять месяцев рейса одного, моряк заранее пишет заявление на рейс следующий, и, слетав домой из Лимы, Лас-Пальмаса, Луанды, или Буэнос-Айреса на три недельки отдыха, возвращался на это же судно – на следующие пять месяцев морской пахоты.

- На «Крылове» там тридцать градусов в трюмах постоянно! Уже вылезешь к этому рефу, руки показываешь – побелели уже: «Ну, выключи ты вентилятор на двадцать минут!». Ни черта!.. Тогда уже мешок с водой набираешь, и – к вентиляционному отверстию. Вырубает в две секунды.

- А почему? – встрепенулся такому дельному совету Уздечкин.

-  Воду засасывает в вентилятор, он вырубается автоматически.

- А в какой мешок. Говоришь, воду набирать?

- В полиэтиленовый обычный – для брикетов.

Валера имел в виду узкие продолговатые полиэтиленовые пакеты, в которые упаковывались десятикилограммовые брикеты замороженной рыбы.

Дельный совет Уздечкин с утра на ус намотал! Как крайнюю меру извечной войны с непроходимыми рефмеханиками, как попки, твердящими своё неизменное: «Мне температуру в трюме нагонять надо!». А вот мужичок этот беспокойный, усатенький и востроносенький (еще один!) ему не очень понравился. Больно уж безоговорочен в своих суждениях, каждое из которых ставит единственно правильным заключением к общему спору.

А может, напрасно Уздечкин на товарища грешил. Ведь тот по первому зову готовно занырнул в трюм – показать новичкам, как и что.

- Лом должен быть здесь под рукой обязательно! Без лома здесь – никак. Потому что, когда три короба на столе стоять будет, четвертый в задницу бьёт, от удара разрывается, и брикет из него вылетает, и клинит третий короб. И тогда уже – только с ломом выдирать!

Уздечкин пока еще мало понимал, о чём говорит опытный товарищ, но, конечно, уши навострил. Ему сразу не очень понравился глухой железный лоток, что заканчивался полутораметровым столом с буфером-отбойником (о который и надлежало стукаться съехавшему коробу). Это сооружение стояло мертво, и развернуть его в любую сторону (как на «супере») было никак нельзя. Но да ведь, «супера», на которых славно отработал Уздечкин два рейса, строили немцы, а все БАТМы – николаевской постройки ( в смысле – города Николаева, и очень даже современные, а не времён начала двадцатого века царской России).

«Плевать! – решил себе Уздечкин. – Еще лучше: шустрее бегать придётся».

Не давал он себе покоя!..

- А на этих рыбинсах, - кивая на алюминиевый настил трюма, продолжал между тем Валерий, - валенки истираются за месяц. Но, зато замывать трюм в конце рейса – просто удовольствие! Один со щеткой трёт, а второй из пожарника поливает. Как закончишь – алюминий аж блестит!

Но, и то уже было хорошо – что имелся у Уздечкина теперь знающий товарищ – эксперт. Чуть что – будет к кому обратиться.

14. Водители автобуса.

Вообще, бригада собиралась, вроде как, ничего. Не прошлый рейс, конечно, но да ведь в прошлом рейсе спарщики уже в бригаду, куда и он попал, собрались – по духу, и по интересам… Здесь же пара спарщиков – рыбообработчиков оказалась во вражеской бригаде. Два друга – бывшие водители автобусов, Саня (что сразу стал дружен с Сергеем, и потому часто сиживал в их четырёхместной каюте за чаем и перекуром), и Ашот – чернявый волосатый Аполлон, регулярно качавший безупречный торс в спорт-каюте.

О носе, наверное, уточнять излишне…

Оба они шли в море по второму, всего лишь, рейсу – Уздечкин-то был на целый рейс опытнее!

- Я только в этом рейсе, когда на борт поднимались, и старпом сказал: «Держитесь за леера», - только и узнал, как перила по-морскому правильно называются, - блестя маслинами зрачков, весело рассказывал Ашот. Как-то после открыто поведал он Уздечкину и причину того, почему подался в свои тридцать с лишним лет в море.

- Тут хоть работаешь – в робе этой вонючей, в цеху, в шайзе, но тебя никто тут не видит! А на автобусе – чуть сломалось что: бежишь, мотор открываешь, по пояс залез, измазался; починил кое-как, об ветошку какую-то мал-мал обтёрся – обратно за руль.

Саня, что работал с взрывным Ашотом в одной автобазе (и вместе, надо полагать, их мысль заделаться моряками одновременно и посетила), был спокойным, тоже усатым малым. С Сергеем они стали в этом рейсе на морозильный аппарат левого борта, вполне сошлись характерами, и Саня стал желанным гостем четырёхместки.

- Я говорил всегда пассажиркам с детьми: «Ну чего вы вот сюда – в первые двери, обязательно лезете? Тут самое опасное, на самом деле место!».

- Почему? – дотошно интересовался несведущий Уздечкин.

- Потому что, шофер при любом ударе - столкновении инстинктивно будет себя спасать – влево выворачивать, а правый бок, получается, подставлять.

Про Ашота же Светлана довольно скоро рассказала Уздечкину: «Ну, он в трюме работать не смог. Сначала его, говорят, туда поставили. Две вахты отработал, и сказал: «Всё, больше не полезу».

Сломался, получается, водитель автобуса…

(продолжение следует