На том краю темноты

Пролог

— Кэрри! Живее, мы опоздаем! — доносится голос мамы снизу.
— Да бегу я! — впопыхах мазнув по губам блеском, я закидываю вещи в сумку и на ходу натягиваю куртку.
— Быстрее, быстрее, красавица! — подгоняет отец, когда я кубарем скатываюсь по лестнице. Мы оба улыбаемся, зная, что я вся в него: такая же неряшливая, нерасторопная и вечно всё забывающая.
— Да скорее же! Мне нужно быть на работе через двадцать минут. Что вы за капуши такие! — ворчит мама, уже забираясь в машину.
Переглянувшись с отцом, мы синхронно хлопаем в ладоши, заставляя её вздрогнуть.
— Невыносимы! — она закатывает глаза, понимая, что бороться с нашим дуэтом бесполезно. — Живо пристегнулись!
— Есть, мэм! — в один голос чеканим мы.
— И что бы вы без меня делали...
— Оу, лучше и не думать, милая. Какое счастье, что ты у нас есть, — папа заботливо гладит её по волосам. Он знает подход. Именно поэтому они до сих пор вместе: их школьная любовь с годами стала только крепче. Они научились обожать друг друга даже за недостатки.
Проезжая мимо соседского участка, мама сигналит Фрэнку, поливающему газон, а папа машет ему рукой.
— Они, кстати, пригласили нас на ужин в пятницу. Сказали, будет барбекю, — напоминает отец. — И все приглашены! — он прищуривается, ловя мой взгляд в зеркале заднего вида.
— Исключено! — бормочу я, тут же делая вид,буд-то что то ищу в сумке— Эти барбекю каждую неделю...
— Кэрри, ну сколько можно, — вставляет мама.
— Милая, дай им время! — папа, как всегда, верит в лучшее. — Вот увидишь, они снова подружатся. Может, даже сегодня, — он хитро подмигивает.
Я сурово смотрю на отца, показывая,что злюсь,он виновато делает жест будто застёгивает рот на замок.
Я отворачиваюсь к окну. В памяти всплывает, как Роуэн сломал мой скейт, мою жизнь и моё сердце
При одном упоминании о Роуэне у меня внутри всё сжимается от глухой обиды
Заметив мое хмурое лицо в зеркале заднего вида, папа хитро прищуривается. Его рука, тянется к магнитоле.
— О нет, только не это! — притворно ворчит мама, но в её голосе уже слышны искорки смеха. Она знает: если папа вошел в кураж, его не остановить.
Салон наполняют первые аккорды нашей «той самой» песни. Папа, превращаясь в виртуозного барабанщика, начинает выстукивать ритм по рулю, а потом затягивает первый куплет. Он поет во весь голос, безбожно не попадая ни в одну ноту, но делает это с таким упоением, будто выступает на сцене «Мэдисон-сквер-гарден».
Я не выдерживаю. Сначала просто прыскаю в кулак, но уже через секунду начинаю подпевать, фальшивя ничуть не меньше. Это наш негласный ритуал — единственный способ разогнать тучи, даже если они только в моей голове.
Мама, еще секунду назад пытавшаяся сохранять серьезность, сдается и присоединяется к нашему нестройному хору. Её голос — высокий и чистый — вплетается в наше дурачество, превращая его в настоящий семейный гимн.
Этот день кажется особенным, застывшим вне времени, как и все те утра, когда мы втроем куда-то едем. Золотистые солнечные лучи танцуют на светлых маминых волосах, заставляя их сиять, и мягко касаются папиного затылка. Ветер врывается в приоткрытые окна, принося запах свежескошенной травы и свободы.
Я смотрю на них и улыбаюсь так широко, что начинают болеть щеки. В этот миг мир кажется абсолютно правильным, прочным и нерушимым. Кажется, что пока мы поем в этой машине, с нами не может случиться ничего плохого. Солнце светит только для нас, и впереди — бесконечное лето.
Я так люблю их.Я так сильно люблю их.
В сумке начинает звонить телефон.
Продолжая петь ,с улыбкой тянусь за сумкой, но она вылетает из моих рук. Всё начинает вращаться, словно в стиральной машинке
Крик мамы, папы, скрежет металла, это последнее что я помню .

Глава 1

Вакуум

Два месяца спустя.

В машине Нейтонов пахло старой кожей и мятными леденцами. Этот запах должен был казаться уютным, но для меня он был просто набором химических соединений. Я сидела на заднем сиденье, глядя в окно, и мир за стеклом напоминал немое кино, пущенное на перемотке. Деревья, дорожные знаки, столбы — всё это проносилось мимо, не оставляя во мне ни следа.
Я чувствовала себя так, будто меня обернули в несколько слоев толстого, плотного полиэтилена. Звуки пробивались сквозь него с трудом.
— Керри? — голос Лори донесся откуда-то издалека, словно с другого берега реки. — Ты меня слышишь, милая?
Я медленно повернула голову. Лори смотрела на меня с той самой жалостью, которая за последние два месяца стала для меня привычным фоном. Её губы шевелились, она что-то говорила о подушках, о комнате на втором этаже, о том, что «время лечит».
— Да, — ответила я.
Собственный голос показался мне чужим, записанным на старую пленку. Короткое слово повисло в душном салоне и упало на пол, как тяжелый камень.
— Опека разрешила тебе пожить с нами до совершеннолетия. Но ты и сама знаешь: наш дом — твой дом. Ты будешь жить в комнате Роуэна, — подбадривает Фрэнк. — Мы сделали там небольшой ремонт...
Он продолжает что-то говорить, но я почти не слушаю. Просто киваю, понимая, что выбора нет. Из родственников осталась только сестра отца, но она живет в Мексике, и я никогда её не видела.
Фрэнк вел машину очень осторожно. Он притормаживал перед каждой кочкой, словно я была сделана из тончайшего стекла, которое может треснуть от малейшей встряски. Но внутри меня нечему было трескаться. Там была только ровная, серая пустота. Вакуум, в котором не было ни боли, ни страха, ни памяти.
Моя ладонь лежала на колене, поверх холодного металла фиксатора. Я равнодушно рассматривала свои пальцы — бледные, неподвижные. Два месяца назад эти руки могли чувствовать тепло, могли дрожать. Теперь они просто были частью этого тела, которое зачем-то продолжало дышать.
За окном промелькнул знакомый указатель нашего пригорода.
— Мы дома, — тихо сказал Фрэнк, сворачивая на подъездную дорожку.
Дома. Какое странное, бессмысленное слово.

Машина окончательно замерла. Гравий под шинами перестал хрустеть, и тишина в салоне стала осязаемой, как вата в ушах. Я не тянулась к ручке двери. Я просто сидела, глядя на свои бледные ладони, пока в окне не мелькнуло чье-то стремительное движение.
Дверь распахнулась рывком. В вакуум моего мира ворвался запах улицы — сырой земли и бензина — и слишком громкий, чересчур живой голос Дэниэла.
— Привет! Наконец-то вы приехали. Мы уже заждались!
Дэн стоял у машины, широко улыбаясь. Эта улыбка была слишком яркой для этого серого дня, она ослепляла и раздражала, как внезапно включенный свет в темной комнате. Он выглядел так же, как и всегда: взъерошенный, энергичный, в своей вечной спортивной куртке. Словно ничего не произошло. Словно мир не разлетелся в щепки.
— Керри, давай помогу! — Дэниэл протянул мне руку. Он был полон энтузиазма, он хотел быть полезным, хотел показать, как они мне рады. — Я уже перенес твой стол к окну, там лучший вид на сад. Тебе понравится!
Я медленно повернула голову и посмотрела на его протянутую ладонь. Его пальцы были теплыми, живыми, а мои — ледяными. Мне хотелось сказать ему, чтобы он не трогал меня, чтобы он не ломал этот тихий кокон, в котором мне было так безопасно ничего не чувствовать. Но я просто молча оперлась на его руку.
Мой фиксатор на ноге издал сухой, механический щелчок, когда я попыталась выбраться из машины. Дэниэл на секунду замер, его улыбка чуть дрогнула, когда он увидел громоздкую конструкцию на моей ноге, но он тут же взял себя в руки.
— Оп-ля! Аккуратно. Опирайся на меня, я крепкий, — он подхватил меня под локоть, почти подтаскивая к крыльцу.
Он тараторил без умолку: про собаку соседей, про то, что Лори испекла пирог, про новый телевизор в гостиной. Его слова пролетали мимо, не задерживаясь в моем сознании. Я была как манекен, которого переставляют с места на место.
— Ну вот, заходи! Теперь это и твой дом тоже, — торжественно объявил он, открывая передо мной входную дверь.
Я шагнула в прихожую. Здесь пахло воском для пола и чем-то кислым. Не так, как у нас. Не те звуки. Не те тени на стенах. Дэниэл всё еще что-то говорил, забирая у отца мою сумку, а я просто стояла посреди чужого коридора.
Я чувствовала себя космонавтом, у которого закончился кислород. Я смотрела на Дэниэла, на его искрящиеся глаза, и понимала, что он ждет от меня какой-то реакции — радости, благодарности, хотя бы простого «спасибо». Но в моем вакууме не было слов. Там была только усталость от того, что мне снова нужно притворяться живой.