Над Берлином шел снег

Глава I

Светало. Небо желтело. Солнечные лучи пробились через клетчатую занавеску и упали на лицо спящей Магды. Она сморщилась и приоткрыла глаза, лениво потянувшись. От холода тут же свело пальцы ног. Магда подскочила и, прикусив губу, принялась расхаживать по комнате. Боль сработала лучше будильника. Спать теперь совсем не хотелось. 

Все ещё прихрамывая, она начала переодеваться. Вчера Магда опоздала на уроки и долго выслушивала от учителя, что с такой безалаберностью ей никогда не окончить народной школы и не найти себе работы. И, тем более, никогда не получить призвания. 

Не получить призвания она очень боялась. Конечно, это выдумки. У всех оно есть, но бабушка пугала ее страшными рассказами, что якобы есть люди без таланта. Мать ругалась, бабушка смеялась и говорила: «Всего лишь сказки!». Сказки сказками, а Магда запомнила, и с тех пор страх притаился где-то в глубине души. 

Как хорошо, что учиться осталось немного! Магда любила учебу, но только не в школе. Она даже радовалась, что на следующую ступень образования — среднюю школу — ее не пустят. Девять марок за учебу в месяц, а еще книги!.. Нет, ее семья не может себе такое позволить. Впрочем, ей и не нужен был аттестат зрелости. Класс из пятидесяти девочек, духота, вечные придирки к почерку, к одежде, к разговорам на переменах и во время урока, наказания, битье… Если ради какой-то бумажки надо вытерпеть снова все те унижения, которым они подвергались ежедневно — да к черту такое образование! 

— Магда, ты встала? — раздался голос матери из другой комнаты. — Завтрак на столе. 

Застрекотала швейная машинка, сначала медленно, а потом все ускоряясь и ускоряясь. Магда улыбнулась сонно. Мать, наверное, с утра сидит за работой. Ей приносили на починку самые разные вещи, а уж какие платья она шила! Такие ни в одном магазине не найдешь: легкие, воздушные, очаровательные. Как бы Магда хотела, чтобы ее призвание тоже было связано с шитьем! Или как у бабушки — с готовкой!.. 

Причесывая длинные волосы, Магда отошла к зеркалу. В школе обязательно ходить с туго заплетенным пучком, иначе могли и не пустить на урок. Ни один непослушный локон не должен выбиваться из прически. Магда бы с удовольствием отстригла свою косу, только бы не заплетаться. 

На завтрак картошка с грибами и яйцами. Мать всегда вставала рано, лишь бы накормить вкусно ее, старшего брата и мужа, который уходил тоже ни свет ни заря. Отец был врачом, и Магда искренне восхищалась его работой. Она любила, когда он возвращался поздно вечером, садился в кресло и читал газеты вслух; любила, когда его шершавые руки гладили ее на ночь по щеке; любила усталые светлые глаза и колючие седеющие усы. Отец замечательный. 

Брат писал статьи в газету. Это его призвание. Он мастерски владел словом, правда, пока мало зарабатывал. Что поделать! Прежде чем получать много денег за работу, надо выбить себе место в нише. Время от времени он снимал отдельную комнату, но деньги кончались быстро, приходилось возвращаться в отчий дом.

Завтракать не хотелось. Магда долго ковырялась в тарелке. Так и не доев, она набросила на плечи пальто, схватила связку книг и, наспех поцеловав работающую мать в макушку, выбежала из дома. 

Берлин, кажется, никогда не спал. Улицы уже были людными. Магда быстрым шагом дошла до перекрестка, перепрыгнула большую лужу, звонко стукнула каблучками по мостовой и остановилась у фонаря. Здесь она всегда встречалась с Эдвардой Зиссе. 

Эдварда была хорошенькой девочкой на год младше Магды с густой кудрявой шевелюрой, которую никак не получалось стянуть в тугой пучок, за что Эдварду всегда наказывали в школе. Она не обращала внимания и философски замечала Магде: «Они хотят вытравить из меня меня! Смешные, они оценивают мой внешний вид строже, чем незнание предмета». 

Эдварда вылетела из дома рыжим ураганом и стиснула Магду в крепких объятиях. 

— Ну что, волнуешься? — она поправила ей воротничок.

— Волнуюсь ли я? О чем ты? 

— Магда! — Эдварда вытаращила глаза. — Да ведь тебе завтра шестнадцать! 

— Ты об этом!.. 

Конечно, Магда волновалась и с трепетом ждала. 

— Ты знаешь, думаю уже целый месяц, кем буду, — она потянула Эдварду за собой в сторону школы, потому что та любила потянуть время и в итоге приходить совсем впритык. — Так хочется узнать. Как считаешь, кем я могу быть?

Эдварда осмотрела ее с ног до головы и, фыркнув, небрежно бросила:

— Продавщицей.
 
— Да ну тебя! — Магда махнула рукой.

Эдварда расхохоталась и, пихнув ее в плечо, бросилась к школе. Магда поспешила за ней. Хорошо, наверное, быть такой, как Эдварда! Веселой, беззаботной, почти мальчишкой в юбке! А еще Эдварда хорошенькая и яркая. На ее фоне Магда чувствовала себя бесцветной молью. Она надеялась, что светлые волосы с возрастом потемнеют, но они все не темнели и не темнели. Мать говорила, что это замечательно, а Магда хотела плакать. Её почти никто не замечал.

В классе было привычно душно и шумно. Магда устроилась у любимого окна и принялась раскладывать вещи. Через пять минут зайдет учительница фрау Аннегрет, женщина очень нервная, от которой можно было ждать всяких сюрпризов. От нее хотелось держаться подальше. Она могла внезапно закричать или хлопнуть длинной указкой по столу прямо перед носом, могла схватить за плечо… Её боялись и считали слегка сумасшедшей.

Фрау Аннегрет преподавала французский язык. Стоило ей появиться в классе, девочки вскочили со своих мест.

— Bonjour, Mesdames! Asseyez-vous, — фрау оглядела класс беглым взглядом. — Mademoiselle Edouarda!  Regardez-vous, vos cheveux sont en bataille, vos chaussures sales, votre chemise… (1)

— Excusez-moi, Madame! J'ai couru pour ne pas être en retard! (2) — Эдварда смело смотрела ей в глаза. Пожалуй, она единственная не боялась строгую учительницу. 

— Vous ne devriez pas courir. Les filles marchent magnifiquement et élégamment, (3) — фрау Аннегрет поджала тонкие губы, и они превратились в прямую линию.

Глава II

Прошла утомительная неделя. Магда жила в постоянном страхе, что кто-то раскроет её тайну. Она старалась изо всех сил спрятать надпись на запястье: носила вещи только с длинным рукавом, в школе прилежно училась — лишь бы не наказали, не бегала по улице — вдруг манжет расстегнётся?.. Отец сказал:

— Берегись и скрывай. Что бы оно ни значило, не поймут.

Он и сам не понимал, хоть и был врачом. Это Магда узнала ночью, сидя на кровати и прижавшись ухом к холодной стене. Отец о чём-то разговаривал с матерью, спокойно и уверенно. Мать плакала, шумно всхлипывая. Магда тоже, но тихо и молча. Слёзы стекали по лицу и капали с подбородка на домашнее платье. Она честно пыталась свыкнуться с тем, что ей досталась неправильная роль. Не получалось.  

— А если и вправду такое призвание, Вальтер? — прошептала сквозь плач мать, и Магда услышала, как заскрипели половицы. Отец расхаживал по комнате.

— Я никогда не слыхал о таких, а мы работаем над серьёзным исследованием феномена таланта, — отвечал он. — У нас большая картотека. Такого точно не было. Может быть, ошибка. Скорее всего, так дело и обстоит. Магда добрая ласковая девочка, ей совсем не подходит…

— А вдруг подойдёт в будущем? Я тоже не любила шить, пока не повзрослела, — мать всхлипнула. — О Вальтер, как же так!

— Не шуми, — голос отца стал стальным. — Не шуми. Разберёмся. Надо исследовать…

— Я не дам мою девочку на опыты! — тут же слёзы ушли из материнского голоса. — Да будь она самой Сатаной. Не дам. Ничего мне не говори!

 Магда шмыгнула носом и легла. Вторую ночь отец пытался убедить мать, что надо разбираться командой специалистов. Мать противилась и не разрешала, клялась, что, если он попробует силой увезти дочь на обследование, она разведётся с ним и предаст огласке всю историю.

Магда не знала, что хуже. Она боялась, что кто-то узнает её призвание, боялась оказаться на месте подопытной, но точно так же она боялась, что это не её роль и случилась ошибка. Подойти к отцу и матери поговорить она тоже не могла: видела, как они смущаются и как будто бы отторгают её, говорят дежурными фразами. Было обидно. Отец в первую очередь думал о работе, мать — о семейной репутации. Оставалось страдать молча. В школе, когда вдруг вспомнили про день рождения, наврала, что будет машинисткой-стенографисткой.

Давно пора уснуть. Утром важная работа по французскому языку, а она ничего не повторяла, только плакала вечерами тихо в своей комнате и старалась не попадаться никому из домашних. Наверное, завалит и наделает кучу ошибок, потому что даже по-немецки ей думать тяжело. Как хорошо было бы вообще без глупых предназначений!..

Магду разрывало на части от безысходности. Всё казалось теперь лишённым смысла, безжизненным, унылым. Прежняя жизнь рушилась и уступала место новой, по предназначению? Она не хотела так думать и, все-таки, думала.

Магда перевернулась на другой бок и уставилась покрасневшими глазами на часы. Полтретьего ночи. Хотелось снова заплакать, но все слёзы были выплаканы. Она лежала и представляла, как рассыпается на мелкие-мелкие песчинки. Отец сказал утром: «Не распускайся, всё образуется». А ей так хотелось именно распуститься, как распускают неудавшийся шарф или свитер — по петельке снять каждую минуту до своего дня рождения и прожить все снова. Может, осечка не случится во второй раз.

Так Магда пролежала до самого утра, устремив стеклянный взгляд то на часы, то на окно. Дом напротив начал медленно розоветь, и этот цвет был таким радостным, замечательно-пленительным… Магда моргнула и села на кровати. Разве может быть радостно на улице, когда кому-то плохо?.. Да, решительно, она — большая ошибка природы.

Медленно расчёсывая волосы и механически собирая их в пучок, Магда разглядывала своё отражение. Убийца. Вот эта девочка в зеркале — убийца. Она горько усмехнулась. Замечательно.

Надев поверх серого платья кофту с длинным рукавом, Магда тихо и незаметно отправилась на учёбу. Мысль, что она может встретиться с кем-то или сесть со всеми за стол завтракать претила. С дня рождения кусок в горло не лез. Она пила чай с сахаром и воду, иногда жевала хлеб.

Слава богу, в школе одна лишь Эдварда замечала, что с ней что-то не так.

— Магда, ты в порядке? — уже в который раз тревожно спросила она. — Ты сама не своя.

— Ничего, — Магда улыбнулась через силу. — Устала.

Эдварда не поверила, но расспросить не успела. В класс вошла фрау Аннегрет, девочки разом замолкли. Прозвучало такое привычное: «Bonjour, Mesdames! Asseyez-vous» (1), и урок начался.

Фрау Аннегрет медленно и педантично рассказывала, как пройдёт проверка знаний. Каждая должна будет встать у доски и перевести пару предложений, проспрягать глаголы, объяснить правила… Магда слушала, слушала и вдруг осознала, что совершенно не понимает, о чём говорят вокруг неё. Она даже не сразу вышла, когда дошла очередь отвечать.

— Mademoiselle Fiedler, — фрау Аннегрет сложила руки за спину, — veuillez traduire ce texte (2): «Какая ненастная погода! В такой дождь лучше сидеть дома…».

Магда медленно выводила слова и чувствовала, как пальцы леденеют и перестают слушаться. Буквы становились всё кривее и кривее, она чувствовала кожей, что фрау Аннегрет сверлит её сердитым взором… А потом вдруг класс окутала серая дымка, ноги подогнулись, и она упала, проскрипев мелом по доске до самой стены. Ещё балансируя на грани, Магда чувствовала, что её хлопают по щекам, несут на улицу, слышала чей-то испуганный возглас… Но не понимала, что происходит. В ушах звенело, словно в голову вставили тысячу колокольчиков.

— Что с ней такое, герр Майер? — донеслось, как сквозь толщу воды.

 — Ничего страшного, — ответил мужской голос. — Вон какая худая. Голодный обморок, несомненно. Девочки гонятся за талией. Нашатырь быстро вернет нашу беглянку из бессознательного в сознательное.

В нос ударил едкий запах. Магда сморщилась, но глаза не открыла. Её тошнило, голова кружилась. Ватку с нашатырём настойчиво пихали чуть ли не в рот. Магда попыталась отвернуться и застонала тихо и жалобно.

Глава III

Магда не рассказала дома, что глупо раскрыла себя. Ее не спрашивали про учебу, а она и не сочла нужным распространяться. К тому же, из школы же не пришли. Значит, все в порядке. Относительно.

В школе слух все же пошел. Девочки косились на нее и шептались за спиной. Больше с ней никто не водился, кроме Эдварды. Магда пыталась не обращать внимание, но было обидно и страшно… А вдруг они правы? Ведь даже она не в курсе, что означает ее метка.

— Не слушай их, они глупые, — убеждала подруга. — Наверное, фрау Аннегрет пустила сплетню! Вот жаба!

Магда не пыталась ее переубедить. Ей тоже так казалось. Фрау Аннегрет относилась к ней с брезгливым пренебрежением, за которым прятался страх. Это чувствовалось в каждом ее жесте и слове. Пожалуй, так и должно быть. Грустно? Несомненно. Справедливо?.. Магда не знала.

— Ты идешь? — Эдварда похлопала ее по плечу. — Вставай! Зову тебя в гости!

Магда встряхнула головой. Она весь урок просидела в задумчивой печали, никто ее не спрашивал, и она с трудом вернулась в реальность.

— Да… Не боишься звать меня?

Эдварда расхохоталась, и от глаз поползли солнечными лучиками морщинки.

— Боюсь ли я? Только что ты не придешь!

Эдварда удерживала Магду на плаву. Без нее она совсем замкнулась бы и, наверное, уже сошла бы с ума. С Эдвардой все казалось легче. Она всегда улыбалась, везде видела лишь хорошее. Удивительно, что такие люди вообще есть на земле.

У Эдварды дома всегда было шумно, и это помогало Магде отвлечься.

— Тебе бы младшего брата или сестру, а лучше – обоих сразу, — произнесла подруга, наливая чай. — С ними знаешь как интересно?

Магда пожала плечами. Не знала, конечно. Она ведь была младшей.

— Вот, пей, пока горячий, я принесу халу (1). Вчера училась делать. Вкусная вышла-а-а! На Субботу буду в этот раз сама готовить, мама болеет.

Хала действительно была вкусной, с кунжутом. После школьного дня есть хотелось неимоверно, и Магда с удовольствием отламывала хлеб руками, как показывала Эдварда. Порядки в ее доме были странные, но приятные и интересные, свободные. У себя Магда никогда не ела без вилки, никогда не сидела с ногами на стуле и не говорила в полный голос. У Эдварды можно было петь, смеяться, танцевать и делать что угодно.

Магда просидела до вечера, а как начало темнеть, наспех попрощалась и побежала домой. Надо было тихо проскользнуть в свою комнату и поскорее лечь спать. Не хотелось никого видеть из домашних, что-то рассказывать просто из приличия… Атмосфера в семье сильно изменилась. Магда чувствовала себя виноватой, хотя знала: ее вины тут нет, так распорядилась судьба. Она никак не могла повлиять, но… так хотелось бы!

Осень подошла к концу, как-то незаметно прошел декабрь и январь. Магда жила в полусне, приходила в себя только на контрольных и у Эдварды, а потом снова погружалась в апатию. Так легче переживались тычки и сплетни. Так спокойнее было дома. Она смирилась и решила плыть по течению. Ничто не интересовало ее, она даже прекратила гулять.

Так было до февраля. В феврале случилось слишком много всего, и водоворот происшествий вырвал ее из оцепенения. Все началось с повышения отца. Он не рассказал толком, но Магда поняла: из врачебной практики он уходил в лабораторию, причем на неплохую должность.

— Магда, ты сможешь продолжить учиться, — сказал он за ужином. — Теперь денег будет достаточно.

Продолжить учиться?.. Магда не знала, что хуже: сказать, что в школе невыносимо, ведь ее боятся и лишь потому не травят, или что отец пойдет в школу и, вероятно, узнает про сплетни. Она кивнула, чтобы показать, что услышала.

— Думаешь, девочке следует получать аттестат? — мать поставила перед ним тарелку с картошкой. — Я живу без него и не жалуюсь.

— Многое скоро изменится, — отец задумчиво разломил картофелину вилкой. — Очень скоро. Может, потому и Магда… такая.

Так Магда поняла, что отец что-то знает, но при матери любое заикание про исследования и изменения плохо заканчивались. Она тут же вскидывалась, начинался скандал. Лучше молчать. Молчал отец, молчала и она.

Вечером Магда впервые за долгое время вышла погулять, укутавшись в пальто. Берлин постепенно оживал после тяжелого кризиса. Безработных становилось меньше. Магда хорошо помнила, как она услышала в прошлом году выступления будущего рейхсканцлера. Гитлер кричал, что правительство молчит о десятках тысяч рабочих, оставшихся без средств к существованию.

«Они открывают газовые вентили и травят себя, потому что им нечего есть, а тем временем Версальский мир душит нас со всех сторон! Германия, пробудись же! Восстань же! Возродись как феникс!» — гремел его голос. Магда тогда заплакала. От жалости и боли? Да. Стоило представить отчаявшихся от голода людей, считающих смерть лучшим выходом, и к горлу сам по себе подкатывал комок. От голоса оратора? Тоже верно, как же он вдохновляет на борьбу! От восторга?.. И от него. Впереди безоблачное будущее, и к нему поведет он! Что еще он говорил? Она не запомнила.

Запомнила только, что этот человек у трибуны обязательно будет заботиться о каждом немце, и это отозвалось в ее сердце глухим ударом солидарности и уважения.

Кажется, свое слово рейхсканцлер сдержал. Магда пнула камешек. Ветер дунул, распахнул пальто, и она почувствовала: это не просто ветер. Это ветер перемен. Отец прав.

Второй инцидент случился в пятницу. Магда была у Эдварды, они вместе готовили. У подруги было радио, и по нему транслировали речь. «Я полон уверенности, что близится тот час, когда миллионы людей, посылающих в наш адрес проклятия, встанут вместе с нами и будут приветствовать то, чего мы добились сообща, приложив такие усилия! Созданный нами новый Германский Рейх будет преисполнен величия и чести», — хрипел приемник, прерываясь на аплодисменты.

— Кто это говорит? — Магда отложила нож и подошла послушать.

— Гитлер, — буркнула Эдварда, меся тесто. — Рейхсканцлер. Языком треплет.

Глава IV

Ветер колотился в окно. Магда не ложилась, хоть усталость лежала на плечах свинцовым одеялом. Утром она обменялась дежурным приветствием с отцом и вдруг почувствовала: он тоже ищет разговора. Значит, надо запастись терпением. Что-то в глубине души подсказывало, что не надо торопиться и первой его начинать. Инициатива наказуема…

А еще она хотела встретиться с Эдвардой. Утром, когда все еще спали, Магда укуталась в белый платок и, захватив книги и тетради, побежала вниз по улице. Нужно было успеть до утренней толпы.

Запыхавшаяся и раскрасневшаяся от быстрого бега, она постучала в дверь. Ответа не последовало. Она постучала еще раз. Потом еще. Эдварда никогда не спала в это время, значит, слышала. Просто не открывала. Ледяные мурашки пробежались по спине, неприятно засосало под ложечкой. Что-то случилось.

Наконец послышался скрип ключа в замке, и дверь отворилась. На пороге стояла Эдварда, бледная и уставшая, с короткой стрижкой, совсем не такая, какой ее помнила Магда. Под глазом у нее красовался большой синяк.

— Тебе не надо сюда ходить, — произнесла она жестко. — Не ходи, пожалуйста.

— Но я скучаю, я хочу помочь! — возразила Магда. — Что с тобой?..

Эдварда сжала губы в тонкую линию, и из глаз вдруг покатились слезы.

— Уходи, — она стукнула кулаком по дверному косяку. — Уходи, ты накличешь беду на себя и на нас. Посмотри, что они сделали со мной, Магда!.. За что они так с нами? Мы просто шли из синагоги, когда штурмовики бросились на нас и избили дубинками! Посмотри же на меня! Какой у меня фингал!.. Посмотри на мою руку! Мне еще не исполнилось шестнадцати, а у меня уже появилась метка! Знаешь, кто я? Беженка! У моих братьев появились метки! У отца метка поменялась. Поменялась, понимаешь?! Я отрезала волосы, чтобы у нас были деньги!.. Я...

Магда шагнула к ней и крепко обняла, чувствуя, что Эдварду мелко трясет то ли от злости, то ли от истерики. Она задыхалась, захлебываясь слезами. Так они простояли, пока на улице не стали появляться люди. Тогда Эдварда встряхнула головой и отстранилась.

— Уходи, — повторила она уже спокойно. — Нам не стоит видеться. Бабушка очень больна. Мы все очень больны. Иди к своим. Ты убийца, я беженка, здесь все понятно. Я еврейка, ты немка, вот как это надо понимать. Пока.

Прежде чем Магда успела что-то сказать, подруга скрылась за дверью. Бессмысленно простояв у ее крыльца еще минут десять, Магда понуро поплелась в школу. Неужели какая-то метка на руке может разрушить дружбу?.. И ведь Эдварда обещала, что нет! Теперь сама же порвала связи. В душе зарождался гнев вперемешку с обидой и горечью. В школе ее теперь любят? Да к черту такую любовь, такую купленную дружбу. Это все не то. Совсем не то.

Зато какой благодатной почвой стала ее обида для разговора с отцом!

Горела пузатая зеленая лампа. На кухне было тихо. Только чайник кипел на газовой конфорке, и Магда прислушивалась к булькающей воде. Отец шепнул ей за ужином, что будет ждать ее в полночь. Мать как раз уснет. Что-то он задерживался. Клонило в сон, но Магда держалась. Завтра все равно выходной, можно будет проваляться в постели до обеда.

Отец пришел бесшумно, она даже не заметила его появления и испугалась, услышав шепот:

— Ну, девочка моя, мы с тобой заговорщики. Садись поудобнее, будешь чай? Я закурю?

Это значило, что разговор будет долгим. Сначала говорила она. Магда рассказала все, включая про слухи в школе и про утренний разговор с Эдвардой, про то, как она ее выгнала и какие слова сказала. Отец выпустил колечко дыма к потолку и произнес:

— Они такие все, эти евреи. Думаешь, что хорошие, а как только выгода пропадает — тебя выбрасывают на помойку, как старую потрепанную игрушку… В школе, говоришь, слухи?

Магда кивнула. Не хотела признаваться, что не только слухи.

— Что ж, возможно, оно и к лучшему. Скрывать уже нельзя. Грядут новые времена, девочка моя. Тебе выпала нелегкая доля, совсем не женская, но великая. Ты нужна Германии. Я устрою тебя на парочку курсов после окончания школы. Они пригодятся тебе.

— А мама? — Магда грела пальцы о кружку.

— Она не станет возражать. Поговорю с ней и объясню, но позже, когда время придет.

Потом говорил отец. Он рассказывал много о генетике человека, о том, что известно сейчас о получении призвания, о талантах…

— Основные физические характеристики и особенности поведения человека наследуются генетически, — объяснял он медленно и четко, как диктор на радио. Словно старался вдолбить эту мысль дочери в голову. — Это значит, что можно использовать биологические закономерности для сохранения и приумножения нордической «лучшей» крови, «лучших» призваний. Для этого нужно убрать «худших» людей с низким уровнем умственного развития. Селекция породы человека сделает мир лучше и толкнет развитие вперед. Все, кто представляет собой угрозу расовой чистоте немцев, должны быть либо сосланы, либо… впрочем, сосланы.

— Почему?..

— Ну, милая моя, я же сказал. Они портят расу. Они занимают места, которые могли бы занимать мы. Ты уже не маленькая, с тобой можно обсудить и вопросы создания семьи. Строгие правила создания семьи и планирования ребенка приведут к улучшению германской расы и остановят рост низших представителей. Тебе повезло, что ты была маленькой все двадцатые годы… Это был кошмар. И кто виноват в этом кошмаре? Явно не немцы!

Магда слушала и не понимала. Неужели все на самом деле так? Отец хороший врач, он всегда был авторитетом для нее, но что-то в его словах было странным и неестественным. Душа ее чувствовала, что тут кроется ошибка. Однако может ли ошибаться человек, работающий с генетикой всю жизнь и даже ставший консультантом в Главном управлении СС по вопросам расы и поселения? Наверное, нет. Раз так… значит ее предназначение на Земле — помочь?.. Стать защитницей арийцев?

Много вопросов, на которые пока не было ответа. Оставалось ждать. Самым страшным для Магды был теперь грядущий разговор с матерью: отец настоял, что поговорить хочет в ее присутствии.

Глава V

После сожжения книг Магда чувствовала себя плохо. Ей было противно, в то же время, она осталась под впечатлением и смутно восторгалась происходившим. Ей показалось, что теперь точно нет пути назад, а назад так хотелось... И первое, что она сделала на утро — отстригла волосы. Длинная коса напоминала о школьных годах и о связи со студентами. Хотелось порвать любые ниточки, соединяющие ее с группой, сжигавшей столь безумно искусство.

Новый образ ей сначала совершенно не понравился. Волосы кудрявились, мешались и лежали, как будто куча сена. Магда скривилась, увидев себя в зеркало. Но потом мать научила ее закручивать волосы на папильотки, а брат подарил красную помаду и тушь. Оказалось, что у нее длинные и пушистые ресницы, а вовсе не белые редкие пучки. Отец, увидев ее с макияжем, принес еще и тени коричневых, темно-серых, голубых, синих, фиолетовых и зеленых оттенков. Магда стала походить на актрису.

Потом отец принес еще новое модное платье и туфли с золотой пряжкой и невысоким каблуком. Магда долго рассматривала себя и не могла узнать девушку, которую видела в зеркале.

— Меня приглашают на ужин сегодня, — озвучил тем временем отец. — И Магду тоже. Очень настойчиво просили прийти с ней.

Магда встрепенулась. Почему бы и не пойти? Просто из интереса. Выходной день, курсов никаких нет, можно щегольнуть модной прической… Отец, правда, попросил быть тихой и осторожной. Магда даже рассмеялась. Если поставить ее рядом со стеной, вряд ли кто-то ее заметит. На всевозможных празднествах она неизменно лучше всего исполняла роль мебели: сидела тихонько, молчала и слушала. Иногда казалось, что про нее вообще забывали. Во всяком случае, вспоминали только посреди взрослых диалогов и удивлялись, что она все еще тут. Но то было раньше. Сейчас Магда выросла. Она еще не осознавала, что очень красива и теперь приковывает взгляды окружающих.

Мать, услышав про ужин, всполошилась.

— Вальтер, зачем она там? — она скрестила руки на груди. Верный признак надвигающегося скандала.

— Послушай, — отец притянул ее к себе, — рано или поздно все равно ее позовут. Пусть раньше, чем позже. Ну, прекрати, я так люблю тебя даже сердитой. Всего лишь сегодняшний вечер.

Этого было достаточно, чтобы мать растаяла и дала согласие. Магда тем временем села делать прическу. Она заколола вьющийся локон невидимкой и взглянула на себя в зеркало. Нет, решительно, совсем другая девушка получилась! Не она.

Всю дорогу Магду подмывало спросить, а что будет на ужине, кто приглашен, зачем позвали их, но она молчала. То ли по привычке, то ли из смущения. К тому же, она чувствовала: отец напряжен. За его веселой улыбкой крылась нервозность. И она усилилась, когда они подошли к дому, указанному в приглашении. Отец никогда не волнуется просто так.

В прихожей их приветливо встретил коллега отца. Он крепко пожал его руку, а потом потрепал Магду за щеку.

— Выросла-то, выросла! — он лучезарно улыбнулся. — Совсем взрослая. А я все думаю, что ей лет пять.

— Да, — согласился отец, — на выданье уже.

Магда хотела что-то тоже сказать, подняла взгляд, но слова застряли в горле. На лестнице она увидела его. Оратора с трибун. Голос с радио. Руководителя сожжения книг. Йозефа Геббельса. Без сомнений, это был именно он. Геббельс стоял, облокотившись на перила, скрестив ноги, и пристально смотрел на них. Заметив, что его присутствие больше не тайна, он спустился вниз и коротко поздоровался.

— Фидлер, рад, что вы нашли минутку и посетили нас. Я боялся, что вы не явитесь, работы нынче невпроворот. А это же ваша дочь, не так ли? Рад видеть. Наслышан о вас…

На трибуне он казался куда внушительнее, чем в жизни. Невысокий, хромой — правая нога его была короче левой, — с некрасивыми резкими чертами лица, он не производил впечатление пылкого и красноречивого оратора, сводившего толпу с ума. Его физический облик сильно уступал даже тем портретам энергичного человека с честным взором из газет. Однако в нем ощущалась дьявольская энергия, а живой и проницательный взгляд поблескивал странным огнем, отчасти сентиментальным, отчасти — циничным.

Магда через силу улыбнулась, чувствуя, как у нее от страха подгибаются ноги. Сейчас она начала догадываться: их пригласили не просто так. Метка. Видимо, что-то заинтересовало высшее руководство в ее призвании. Вот почему отец нервничал!

К счастью, Геббельс не задержался около них. Обменявшись парой дежурных фраз с отцом, он, прихрамывая, отошел куда-то вглубь дома. Зато он не сводил с нее взгляда на протяжении всего ужина, и Магда чувствовала, что просто не может есть, пока ее так внимательно изучают. Музыка не помогала отвлечься. Она звучала как будто бы далеко-далеко, а не в комнате.

С каким же счастьем Магда подскочила, когда отец попросил принести ему лимонад! Она была готова что угодно сделать, только бы отбежать от стола и скрыться за колонну!.. Чересчур тяжело сидеть под наблюдением, сердце забывало, как биться. Из-за этого Магда сердилась на себя. Почему она так сильно испугалась Геббельса. Человек как человек…

Постояв минут пять, она, обреченно вздохнув, взяла с подноса стакан и пошла назад.

— Эй, постой!.. Ты обронила, — услышала она.

Обернувшись, Магда увидела молодого человека, державшего в руках ее брошь.

— Спасибо, — она растеряно протянула руку. — Я такая растяпа. Застежка слабая, и…

— Глупости, — он лучезарно улыбнулся в ответ. — Пустяки. Хельмут.

— Прости?

— Я Хельмут, — повторил он, не спеша отдавать потерянную вещь.

— Магда, — она смутилась.

С ней никогда не знакомились вот так с ходу, тем более парни. На курсах они все юлили и ходили вокруг да около. А Хельмут просто подошел и все. Он был высокий, подтянутый, с небесно-голубыми глазами и русыми волосами, уложенными на офицерский манер, словно сошел с картинок методичек отца «Как должны выглядеть истинные арийцы». И он обратил внимание на кого?.. На нее! Бесцветную моль!