Над Злитче

Глава I. Ничего не произошло

I

Я открыл глаза.

Темноту прорезал зелёный свет. Пятьдесят девять часов, одиннадцать минут.

Чувствовал себя, как при болезни: кости ломило, в глаза будто засыпали песок, а в горло – иголки.

Я откашлялся, на движение отреагировали датчики: над головой замерцала лампа, до которой мне – встать на цыпочки.

Коморка в круг из белого кафеля. Из интерьера пыль и пузатый телевизор на кронштейне, который светил время. Потух, как включился свет.

Сейчас в нём моё отражение: лет двадцати, с прямыми чёрными волосами, помятым больным видом, одетый в комбинезон с галстуком.

Обернулся. Справа железная дверь. Хотел встать, чтобы барабанить в неё, узнавая, какого чёрта происходит, но зашипел телевизор.

Зашипел резко, отчего я отдёрнулся, а по груди прокатилось тепло. Также резко вместо белого шума возник синий фон.

Справа-налево проявился текст:

«Проверка… Проверка… Сбой в подаче… Ожидайте…».

Текст повторился несколько раз, и в конце каждого такого цикла повторялся смайлик: двоеточие, пробел, скобка.

Но вдруг, в первый и последний раз, на экране зависла фраза:

«Доброе утро, господин Эм. Пройдите на станцию ЖО для дальнейших указаний».

И вновь чёрное зеркало с моим возмущённым видом.

Дверь отщёлкнула и приглашающе скрипнула. Я бы не сказал, что нервничал, но машинально стал бить по большому пальцу, от указательного до мизинца.

– Время…

Слово застряло у кадыка, застыв там. Откашлялся, чтобы повторить:

– У вас время перевёрнутое.

Пустота не ответила, хоть я дал время подумать.

Снова обернулся к двери. Выбора не было. Глубокий вдох, сжатые до белых костяшек кулаки и хруст коленей.

***

Две тысячи шагов. Около двадцати минут ходьбы. Однотипный коридор без развилок превращал их в два часа.

Коридор нуждался в капитальном ремонте: жёлтые подтёки, разбухший армстронг, битые плитки. В пазухи вгрызался резкий аммиачный запах.

По пути невольно вспоминал обрывки. Нет, конечно, не полноценные воспоминания, а какие-то бесформенные образы, ощущения и чувства, потускневшие от времени. Проще говоря, кляксы.

Среди этих клякс вспоминался ливень, барабанящий по спине чуть ли не горизонтально, и тёплая детская ладошка, сжимаемая моей мозолистой. Ноги проваливались в тину, а вслух я повторял:

– Скоро. Подожди. Сейчас.

А потом, как через склейку, блестящее поле и чистое небо, что разрезала красная линия заката. Ладошка задёргалась, привлекая меня.

– Что такое? – спрашивал, не сбавляя шаг. – Давай идти. Не останавливайся.

Я поторапливал мелкое пятнышко ростом мне по колено. И голос мой был, будто не мой: я знал голос после пробуждения, знал голос в голове.

Но не этот. Этот голос был взволнован, будто ему есть за кого бояться.

– Прошу тебя, – умолял я, не смея насильно потянуть.

Я не мог потревожить пятнышко. Мог накричать, но лишь переживая за… неё.

Вот, что я помнил о прошлом.

Дальше ничего конкретного: страх, сонливость, боли в висках и глазах. И голод. Чувство голода вспомнилось особенно блекло.

Наверно, потому что был сыт: во рту пряный привкус вместо кислого, что бывает после сна. Главное, я помню, что до пробуждения жизнь-то была, а вспомнить её совсем не могу.

Замер. Тупик. В стене углубление, в него встроенный стационарный телефон. Вдруг галстук, который до этого я считал бесполезным, засветился в узелке.

Синее мерцание, увеличивающееся при шаге вперёд, и уменьшающееся при шаге назад, точно намекало, что мне необходимо.

К тому же, выбора не оставалось.

Схватился за трубку, но не поднимал её. Палец свободной руки вкрутил в витой шнур. Но ничего не происходило. Никто не звонил.

«А должен ли?», – пролетел в голове вопрос.

Почему-то помнил, что должен. Но расслабил хват. Тут же телефон забился в конвульсиях. Стук рычага.

Я поднёс трубку к уху, услышав только треск с того конца. Мы долгое время промолчали друг другу.

– Да? – всё же я сдался первым и обозначил, что готов слушать.

Мне ответил скрипучий голос:

– Господин Эм?

– Да.

Я не уверен, что меня зовут так. Меня прозвал так телевизор. Как-то выскребались из памяти имена Эмиль и Эммануил, но не Эм.

– Рады слышать вас, – не очень был рад собеседник. – В наших обстоятельствах это сродни чуду.

– Прекрасно, – я растерялся.

– Конечно, мы в полной мере понимаем удручающее положение. Нам очень жаль, что произошла авария…