Наэми по прозвищу Чёрный паслён

Пролог

Король Рейхалана Его величество Дамерел Экберт Вейлин умер.

В этом его сын Алард Дамерел Вейлин, пробираемый до самых костей мерзкой осенней сыростью был уверен. Уверен так же, как и в том, что сейчас он, ёжась от ветра, стоял под мелким холодным дождём в правом крыле фамильной усыпальницы перед выбитой в камне глубокой могилой.

А ещё он точно знал, что через несколько минут туда опустят бренные останки короля, поместив рядом с женой умершей десять лет назад. Дальше этого его уверенность не шла.

Торжественно произносимые первосвященником печальные речи шли мимо него, не оставляя в опустошённом сознании ни следа.

Всё, на что двенадцатилетний подросток был способен — это тупо смотреть на узкий длинный гроб, усыпанный охапками белых лилий, внутри которого лежало пожелтевшее и высохшее за время болезни тело отца.

Мелкие капли дождя падали в яму, будоража поверхность образовавшейся внизу лужи и напрасно поливая высохший венок на крышке гроба матери.

Впрочем, ни дождь, ни ветер не мешали Аларду. Напротив, они полностью соответствовали состоянию его души.

Трудно было представить более подходящую к этой церемонии погоду. Принц стоял один как перст, в пустоте, образованной почтительно отступившими на десяток шагов придворными.

Избегая смотреть на холодный зев погребальной ямы, он украдкой оглянулся по сторонам, бросив равнодушный взгляд на сборище аристократов, стоявших поодаль могилы с лицемерно-скорбным видом.

Подросток зло усмехнулся про себя, подумав, что эти люди даже перед лицом смерти пытаются извлечь из сложившихся обстоятельств пользу для себя.

Под непрерывно льющим дождём трудно было разобрать, кто действительно плачет, а кто имитирует скорбь, используя ситуацию для того, чтобы представить себя в более выгодном свете перед будущим правителем.

Ну, а что, мало ли как там, в дальнейшем, всё обернётся? Пустить авансом пару слезинок и изобразить на лице глубокую меланхолию не трудно. При этом исхитриться и не перестараться в скорби, учитывая, что свеженазначенному регенту, стоящему неподалёку от принца такое усердие может не понравиться.

Вот придворные и мокли терпеливо под холодным дождём, стараясь изо всех сил совместить эти два взаимоисключающих действия, выражая волнение каждый по-своему: кто-то нервно почёсывался или крутил пуговицы на одежде, кто-то постоянно теребил волосы или мял в руках цветы, и все без исключения избегали зрительного контакта с наследником.

У Аларда слёз не было.

Всё в нём было смятено, ныло в груди и неприятно ёкало в животе, но глаза были сухими. Дворцовая жизнь быстро излечивает от маленьких человеческих слабостей. Какое бы горе его ни снедало, плакать перед придворными было недопустимо.

Подросток перевёл взгляд на стоявшего неподалёку Фелана Кара, камердинера его отца, отметив, как изредка судорожно вздрагивают ещё крепкие плечи пожилого мужчины. Наверное, он был единственным, кто плакал по-настоящему. Его глаза и нос покраснели, резко выделяясь на бледном лице, словно у шута из уличного балагана.

— … Ибо мы ничего не принесли с собой в этот мир и ничего не можем унести из него, оставляя после себя только память…

Речь первосвященника, которую тот произносил перед гробницей красиво поставленным голосом, была многословной и наполненной набившими оскомину банальностями.

Алард рассеянно слушал её и представлял, что обязательные к произношению слова «долг», «честь», «воля», «милосердие», «справедливость», падают словно капли дождя.

То же самое говорили о каждом из королей на всех без исключения погребальных церемониях, достаточно было заглянуть в отчёты, хранившиеся в королевской библиотеке.

Наследник чуть заметно поморщился от убойной смеси заунывного голоса священника с тошнотворным запахом лилий, и вздрогнул от ледяного холода, пробравшего до основания его душу.

До этого момента он вообще не задумывался над тем, что люди не вечны. Только теперь, глядя на разверзнувшую свой зев могилу, он вынужден был признать реальность смерти. Хотя в силу своей юности, был на это не очень способен, из-за чего к его горю примешивалась какая-то неловкость за себя.

Слегка повернув голову в другую сторону, Алард увидел невыразительный профиль со скошенным подбородком своего единственного кровного родственника.

Он с дрожью вспомнил, что с этого дня и до его совершеннолетия, граф Тирел Корбин, полный человечек с детским личиком и жидкими тёмными волосами, чьи серые, почти бесцветные глаза смотрели на мир так, словно постоянно пытались найти во всём подвох — его опекун и регент королевства.

Рядом с графом, брезгливо морщась и капризно изгибая губы, стоял его сын Дейсин — мальчик на два года младше принца.

Приторно хорошенький, золотоволосый и пухлощёкий любимец придворных дам, который несмотря на все свои усилия втереться в доверие к принцу, так в этом и не преуспел.

Алард презирал Дея, но, по просьбе отца, вынужденно терпел компанию этого избалованного и бессовестного существа, только потому, что тот был сыном графа Корбина — троюродного брата короля.

В довершение всего душу наследника грызла обида на родителей за то, что они умерли и своим уходом сделали ему так больно.

Глава 1

Сколько Наэми себя помнила, утро в старом, обглоданном временем и постоянной сыростью домике на заречной окраине Лоусвика, начиналось одинаково.

Вначале с лёгким щелчком открывалась дверца на древних часах с кукушкой, помнивших ещё прабабку её отца.

Затем осторожно выглядывала наружу и сама покрытая облупившейся краской обитательница, чтобы прохрипеть четыре раза давно осипшим голосом извечное «ку-ку».

В тишине комнаты это звучало, как колокол на башне Центрального храма, оповещающий жителей о чём угодно — от пожара до свадьбы.

Сразу после этого, за вылинявшей занавеской, отделяющей угол, где стояла кровать тётки Эслин, стихал храп и начинались возня и кряхтение.

Потом слышались тяжёлые шаги женщины, покидавшей спальню, скрип расшатанных ступеней лестницы, снизу доносился звон рукомойника, хлопала входная дверь и наступала тишина.

Наэми натягивала себе на голову тощее одеяло, почти не спасавшее от царившего в доме холода, сворачивалась клубком на набитом соломой тюфяке и снова засыпала.

После очередного, пятого хрипа кукушки, хочешь-не хочешь, надо было вставать и приниматься за домашние дела, возложенные на неё строгой тёткой.

Чтобы прогнать сон, Наэми начинала таращить глаза и считать до двадцати, пока сонливость не отступала.

Прибрав постели, девочка подтягивала гирьки часов, надевала платье и, умывшись, окончательно просыпалась.

Наскоро съев холодную вареную картофелину, она выливала из ведра остатки воды в котёл, вмурованный в бок печи, а затем, сунув ноги в разбитые ботинки если было холодно или босиком, если тепло, подхватывала ведро и выходила на улицу, где серый болезненный рассвет, с трудом пробивавшийся сквозь туман, уже успевал оживить улицы, заставляя обывателей заняться каждодневными делами.

Осторожно ступая по земле засыпанной мусором и золой от сгоревшего торфа, она брела в утренних сумерках на площадь к общественной колонке, старательно обходя никогда не пересыхающие лужи из зловонной жидкой грязи, разлившиеся поперёк узких улочек.

Наэми с тёткой жили на южной окраине Заречья, являясь счастливыми обладательницами пусть и крохотного, но своего дома.

Звучит хорошо, выглядит так себе, и всё же собственный дом — всё лучше, чем делить съёмное жильё с двумя, а то и с тремя соседями.

На первом этаже их домика располагались прихожая, кухня, она же гостиная, на втором, две комнатки — спальня и кладовка для тёткиных запасов сухих трав, переделанная из бывшей второй спальни.

Двух-трёхэтажные узкие дома в Заречье стояли так близко друг к другу, что две повозки с трудом разъезжались друг с другом.

А если посмотреть вверх, то можно было понаблюдать за колыхавшимся на сквозняке бельём, висящем на протянутых от окна к окну верхних этажей верёвках.

Убогие халупы, расползшиеся кривыми переулками по болотистым землям Заречья, равнодушно провожали мутными глазами выбитых окон, наспех заделанных тряпьём и бумагой, щуплую фигурку девочки, выдыхая из дверей застоявшийся запах нищеты и выплёвывая людей, спешивших на работу.

Наэми тонула в этих удушливых испарениях, пахнущих нечистотами, плесенью, горелым торфом, вареной капустой и жареной дешёвой рыбой.

Разрываемый огнями общественных костров, горевших в железных бочках, утренний туман плавал в холодном промозглом воздухе, и в нём медленно, с отчётливо выраженной натугой словно в мутной жидкости, перемещались невнятные тени людей.

Они возникали словно призраки из затянувшего улицы тумана, смешанного с дымом торфяных печей.

Усталые работники, отработавшие ночную смену в порту или мастерских. Торфорезы. Шатавшиеся пьяницы со впалыми небритыми щеками. Нечёсаные, крикливо накрашенные женщины с помятыми лицами и потухшими глазами, что простояли ночь на улице продавая своё истерзанное тело.

Иногда попадались даже ошалевшие от собственной смелости и количества выпитого городские стражники, а то и проповедники Двуединого, нагруженные брошюрками с утешительными рассказами и поучениями, которых неведомым ветром занесло на просыпающиеся улицы Заречья.

Ветхие постройки нависали над головами прохожих, скрывая в утренних сумерках отслаивающуюся краску, проседающие крыши, напрочь сгнившие пороги под покосившимися дверями.

Безнадёжность, как тёмная слизь покрывала кривые улочки и сползала по ветхим стенам домов, раскрашенным пятнами плесени на вздувшейся почерневшей штукатурке.

Мир был полон искажённых голосов и неясных приглушённых звуков. Он был безобразен, этот окружавший её мир, мерзок и смертельно болен.

Это место было её домом, на этих улицах она выросла, но никогда не чувствовала себя здесь своей.

— Поберегись! — раздалось сбоку, заставив испугавшуюся Наэми отшатнуться от вынырнувшей из тумана лошади, тащившей за собой тяжёлую повозку, которая глухо стучала своими металлическими ободами по камням.

— Так ведь и задавить могут! — прошептала сквозь зубы девочка, поспешив покинуть середину улицы.

Осторожно двигаясь в густом тумане, она подобралась к стене и пошла вдоль неё.

Её рука, ощупывавшая один кирпич за другим, несколько раз проваливалась в пустоту окон, где когда-то были стёкла, а теперь торчало тряпьё. Наконец, нащупав угол дома, она поняла, что пришла к перекрестку, и повернула направо к насосу.

Визуализация

Осенняя ярмарка
Девочка и море

Глава 2

Восемь лет спустя

Сегодня с утра Наэми проснулась с особым чувством. Ей казалось, что и солнце светит ярче и воздух свежее, ведь сегодня ей исполнилось восемнадцать. Д

Дождавшись, когда Эслин уйдёт на огород за зеленью, она вытащила из тайника на заднем дворе свои скромные сбережения вместе с документами и спрятала их в карман, намереваясь после посещения рынка серьёзно побеседовать с мастером Сигардом о своём будущем.

Наэми сегодня радовало всё, даже то, что вместо поздравления, потихоньку спившаяся за эти годы, распродавшая всё, что было более-менее ценного в их доме Эслин, забыла о дне рождения племянницы и, распространяя вокруг себя тяжёлый запах перегара, снова выговаривала ей: недостаточно опрятна, недостаточно послушна, мало приносит денег в дом.

Наэми молчала. Она привыкла к этому недовольству, и покорно продолжала свою работу.

— Ты подумала над тем, что я тебе говорила вечером? — Эслин оглянулась по сторонам и поздоровалась со своими многочисленными товарками, одновременно умащивая тощий зад на выбеленных временем скамьях пристани.

Повисло молчание. Погружённая в свои мысли Наэми не сразу поняла, что тётка ждёт её ответа и очнулась только после чувствительного тычка в бок.

— Ты о младшем Честере?

— Разумеется, о нём!

— Это всё твои фантазии, тётя, — она украдкой оглянулась на толпу жадно навостривших уши женщин.

— Не думаешь же, ты, что эта… — Наэми запнулась, потому что хотела сказать «лысеющая жердь», но вовремя вспомнила, что далеко не всё, что хочется сказать вслух, следует произносить на самом деле. — Этот достойный молодой человек, собирается на мне жениться? Ему больше подходит Адала Финч. Она у нас богатая наследница. А кто я? Простая девчонка из Заречья без гроша за душой.

Наэми пожала плечами и отвернулась в сторону широкой речной глади, наблюдая за тем, как паром отходит от противоположного берега, разворачиваясь и поднимая высокие волны.

— Глупости, это вовсе не фантазии! — Тётка сдула со лба вырвавшуюся из-под платка прядь изрядно поседевших волос.

Она упорно продолжила развивать тему, оглядывая соседок и приглашая их присоединиться к своему спору с племянницей.

— Каждая порядочная девушка должна выйти замуж и завести семью. Смысл существования для женщины — это ублажать мужа и рожать ему детей!

В стремлении настоять на своём Эслин не умела вовремя остановиться и часто переходила грани приличий, ни на что не обращая внимания, а присмотрись она к своим слушателям повнимательнее, увидела бы много интересного.

В частности, то, что её товарки являлись опасными собеседницами, которые только и ждали очередного повода для сплетен и злословия.

Скажи неверное слово — что бы ты не подразумевал — и пошли гулять слухи.

Хоть Наэми и не приходила в ужас от одной мысли о том, что о них опять говорят, но ей очень не нравилось привлекать к себе внимание.

— Хоть ты чёрная как сажа — вся в покойную мамашу и мелкая, как мышь, вообще не понятно в кого, но разве можно сравнить тебя и эту рыжую корову Адалу? Что у неё есть, кроме большого приданого? Только жидкие волосы, длинный нос и толстый зад! Разве я не права?

Успевшая с утра опохмелиться Эслин, воинственно уперев в бока руки, развернулась к толпе женщин, приглашая их высказать своё мнение, абсолютно не замечая ехидных взглядов и ухмылок.

— К тому же ты здорова как тягловая лошадь: на моей памяти ни разу не болела, даже в детстве. А что ещё нужно мужчине от жены?

Не сказать, чтобы тёткины слова были для неё чем-то неожиданным, та в последнее время часто заводила разговор на эту тему.

Бывало, что Наэми под влиянием тёткиных слов всё же задумывалась о таком будущем, но никогда даже и мысли не допускала, что выйдет замуж за одного из местных обитателей.

За прошедшие восемь лет она изменилась до неузнаваемости и внешне, и внутренне. Она буквально расцвела. Из угловатого ребёнка превратилась в стройную, пусть и невысокую девушку.

Как и её покойную мать, Наэми можно было смело назвать красавицей. К тому же она определённо обладала некоей притягательной силой.

Благодаря урокам, что давал ей старый мастер, в ней не осталось почти ничего общего с той одинокой, никому не нужной, мечтательной девочкой, какой она некогда была.

К тому же, за время обучения в театре, девушка расширила своё образование, стала начитанной, любознательной, научилась вести милый разговор и изящно одеваться.

В ней появилась уверенность в себе, и никто уже не мог смутить её пересудами. Она упорно работала над собой, и гордилась тем, что теперь почти ничего не могло нарушить её душевный покой.

Она хотела получить шанс изменить свою жизнь к лучшему, хотела планов, свободы, хотела, чтобы её что-то определяло.

Не то, кто она и откуда, из какой семьи, а то, чего она добилась сама. Наэми желала, чтобы её определяли её достижения.

Не изменилось только одно — в глубине души ей по-прежнему хотелось такой любви, как в книжках или спектаклях, что ставили в театре.

Визуализация

Тётка Эслин

Мастер Брайс Сигард

Булочник Джерт Честер

Его сын Аун Честер

рынок в Нижнем Лоусвике

Глава 3

Год спустя

— Ты только посмотри, какая прелесть! — довольно улыбаясь, Сорайя, пышнотелая прима городского театра, небрежно откинула рыжеватые, мелко завитые волосы на спину и примерила изящный браслет, что доставили к ним в гримёрку вместе с огромным букетом кроваво-красных роз.

— Граф знает толк в украшениях. Думаю, сегодня вечером мне надо будет особенно постараться для него.

— Ты бы поосторожнее со своими стараниями, — меланхолично протянула Нела, стареющая актриса второго плана, тщательно растушёвывая грим на щеках. — Графиня может не оценить твоего усердия на своих семейных простынях!

— Пфф, графиня, — презрительно хмыкнула прима, вращая пухлой ручкой, чтобы полюбоваться блеском подаренных камней. — Эгон любит меня, а не её — и это главное!

— Эгон любит не тебя, а твои постельные таланты. И с тобой он до тех пор, пока не найдёт мордашку посвежее и глотку поглубже, Сорайя.

— Завидуй, молча, — скривила губы пышечка, кидая в сторону соседки уничижительный взгляд.

— Было бы чему, — не осталась в ответе та, отворачиваясь от зеркала. — Высокородный господин, да ещё и женатый, это вообще ужас и не дай Двуединый! Поведёшься на его сладкие посулы, а потом что?

— И что? — фыркнула Сорайя. — Тебе убогой, его жену жалко? Заделалась блюстительницей семейных ценностей? Не смеши!

— Ну, это точно не из сочувствия к его жене. Мне абсолютно всё равно, что там чувствует чужая женщина. И до крепости этой семьи мне тоже дела нет, потому что, если его сиятельство шарит под чужими юбками, а её сиятельство делает вид, что всё в порядке, то эта семья и так разбилась, если она вообще там была! А графине нашей, по уму, мужа своего пинком под зад стоило бы давно пустить.

— Смотри не сдохни от своего яда, неудачница.

— А тебе разве не хочется, чтобы он был только твой?

— Мне достаточно того, что граф любит меня! А его семья просто дань династической необходимости. Я это всё понимаю, и он ценит меня за это!

— Только не надо тут рассказывать, что нравиться его с кем-то делить. Будь честна, хотя бы перед собой, ты лучше любого знаешь, что он прочно занят и, вообще, не твоего поля ягода! Весь этот страх и неуверенность в завтрашнем дне, вот оно тебе надо?

— Я вообще не понимаю, что тебя вдруг потянуло на такие разговоры? В храме что ли пересидела на утренней службе? — ядовито огрызнулась Сорайя, нервно поправляя свои затейливо уложенные рыжеватые локоны. — Давно ли сама бегала по любовникам? Тогда на мораль не тянуло?

— Я не святая, это ты верно заметила, но я не связывалась с женатыми, — усмехнулась Нела.— Если благородный господин мне нравился и был достаточно щедр, я могла себе позволить интрижку. Да, из-за денег, чего уж там кокетничать, но с женатыми — никогда. И много раз тебе об этом же говорила. Ибо уже заранее понимала, чего там будет. Зачем же себя своими руками в такое запрягать?

Женщина расправила плечи и свысока посмотрела на Сорайю.

— Я хотела не только трахаться, когда мне хочется, но и приходить к человеку, когда мне удобно и захочется, не думая: удобно ли это и можно ли ему в это время встретиться со мной? А мне могло захотеться и рано утром, и глубокой ночью после спектакля, и вообще, когда мне в голову придёт. И посланиями без страха быть пойманной, обмениваться — тоже хотелось. Когда я хочу… Не думая, при этом, а то ли это время, а не прочитает ли случайно жена или кто-то посторонний. И не гадать когда ему можно со мной встретиться, а когда нельзя.

Женатому любовнику я была бы очень неудобна, да. А я и не хотела быть удобной. Я не собиралась и не собираюсь и впредь прятаться. И никогда не хотела в таком участвовать. Это больные отношения, в которые я не собираюсь вступать. Поэтому никогда не имела дел с женатыми.

— Да ты уже ни с кем не имеешь дела, ни с женатыми, ни с холостыми. Да и благородные господа обходят твою тушку за квартал. Разве, что замшелые лавочники ещё не утратили к тебе интерес, и то, боюсь, скоро не они, а ты будешь им доплачивать, дорогая! — неприятно усмехнулась Сорайя.

Нела, побледнев, молча проглотила оскорбление и, скептически окинув взглядом графский подарок, сияющий на руке Сорайи, нанесла ответный удар.

— Ого, а камешки-то подороже, чем обычно. К чему бы это, а, Сорайя? Помяни моё слово, похоже на прощальный подарок. И плюнешь мне в глаза, если я не права, — захохотала женщина, наблюдая, как вспыхивают два красных пятна и натягивается кожа на скулах разозлённой примы.

— Дамы, дамы, отставить ругань и быстро на сцену, перерыв уже закончился. У нас полный зал, не хватало ещё вашего визга из-за кулис, — хлопая ладонями, в гримёрку быстрым шагом вошёл мастер, прерывая разгорающийся скандал и выталкивая актрис за двери.

Сидящая в углу перед своим зеркалом Наэми вздохнула с облегчением. Она устала терпеть скандалы и интриги, что бесконечно плелись этими двумя женщинами. За этот год она насмотрелась на их войну и постоянное перетягивание людей, служивших в театре на свою сторону.

Ситуация усугублялась тем, что ни с кем, работавшим в театре, кроме мастера, Наэми не связывали по-настоящему тёплые отношения.

С большинством служащих она, конечно, ладила нормально, но не могла сказать, что они для неё или она для них были так уж близки.

Глава 4

Под испуганные вопли двух актрис, «соперник» проткнул «возлюбленного» Наэми мечом и тот «умер» у неё на руках, предварительно раздавив на груди мешочек из свиных кишок с красным ягодным соком.

Наэми со стонами закатила глаза, спутала волосы и тихо-тихо запела безумные песни, ласково гладя «погибшего» актёра по лицу и обращаясь к нему, словно он жив, производя на набитый зрителями зал жуткое впечатление и вызывая обильные слёзы у присутствующих здесь женщин.

— Браво! — Наэми невольно вздрогнула от шквала аплодисментов и поймала довольный взгляд своего партнёра по спектаклю. Судя по полному залу, выручка и сегодня бьёт все самые смелые ожидания. Вот что значит свежая столичная пьеса о запретной любви принцессы и обычного воина.

Дождавшись, когда тяжёлые, пахнущие пылью полотнища занавеса закроют от зрителей, вышедших на поклон актёров, девушка устало выдохнула и с наслаждением покрутила головой, разминая шею.

Не желая толкаться, Наэми подождала пока основная масса занятых в спектакле людей покинет сцену. Только после того, как рабочие погасили огни, погрузив подмостки в темноту, она, не торопясь, пошла в гримёрку, чтобы избавиться от краски на лице, расплести туго затянутые в причёску волосы и скинуть, наконец, душившее её тяжёлое платье.

Сидевшие перед ярко освещёнными зеркалами женщины встретили её странным молчанием. Словно перед началом спектакля все затаились и отсчитывают секунды до открытия занавеса.

— Что? — непроизвольно оглядывая себя, спросила Наэми, смущённая многозначительными взглядами, которыми, по-прежнему молча, буравили её Сорайя и Нела.

И если во взгляде Нелы угадывалось лёгкое сочувствие, то глаза Сорайи метали молнии и обещание скорой смерти.

Наэми посмотрела на свой столик и увидела среди баночек и расчёсок, букет ярко-красных роз, с воткнутой в него карточкой, а также лежащую рядом открытую коробочку, в которой игриво поблёскивала брошь.

Она вновь перевела глаза на плотно сжавшую губы белую от бешенства приму и, поймав её пытливый и мрачный взгляд и, с неприятной тоской, подумала, что война началась.

— Ты бы поставила цветы в воду, милочка, раз уж их тебе подарили. Неприятно если такой букет погибнет, ты не находишь?

Нерешительно взяв колючие стебли в руки, Наэми, не любившая букетов из дорогих цветов, с ужасом уставилась на бордовые серединки несчастных роз. Чуть подрагивая у неё в руках, яркие головки бутонов слепили ей глаза и дурманили своим приторным ароматом. Схватив первую попавшуюся под руки банку, она запихнула в неё цветы, подумав при этом, что букет издаёт сладковатый аромат смерти.

Она, как загнанная, оглянулась по сторонам, впитав в себя настороженную тишину маленькой общей комнатки и замечая, что Сорайя не шевелясь, сидит в своём кресле, наблюдая за ней, как коршун за цыплёнком.

— Что же ты не посмотришь поближе, что подарил тебе его сиятельство? — почти не разжимая сжатых в нитку губ, охрипшим голосом поинтересовалась прима.

— Мне не интересно, потому что я не собираюсь принимать этот подарок, — пытаясь сохранить миролюбивый тон, выдавила из себя Наэми, чувствуя, как в груди поднимается слепая ярость на абсолютно ненужные ей знаки высочайшего внимания.

— Ого, какое самомнение! Позволяешь себе отказаться от подарка нашего покровителя, да? Интересно, что он на это скажет, — прошипела змеёй Сорайя, тяжело поднимаясь со своего места и в два шага оказываясь возле замершей в нерешительности Наэми. — Чего молчишь? Поделись, наша скромница, чем таким ты смогла прельстить графа, чего я не умею. И, главное, когда успела-то.

Чувствуя себя крайне неудобно, Наэми, тем не менее, задрала голову, чтобы дерзко посмотреть во враждебные глаза примы, абсолютно не собираясь оправдываться в том, в чём не была виновата.

— А что ты хочешь от меня услышать? — холодно поинтересовалась она у Сорайи в свою очередь.

Что вообще можно сказать женщине, которую, похоже, только что кинул любовник, разрушив её планы на безбедное будущее и, не таясь, одаривает при ней другую?

— Я не давала никому никакого повода. Ты из ничего устроила целый переполох.

— Для переполоха, знаешь ли, есть все основания, — взвизгнула уязвлённая прима, разражаясь язвительной тирадой насчёт методов, которыми, по её мнению, пользуется какая-то мутная девица, чтобы занять её место и на сцене, и в постели графа. — Он мой и принадлежит мне!

Вознамерившись вцепиться в волосы сопернице, женщина уже занесла было скрюченные пальцы над головой Наэми, но, заметив её сузившиеся глаза и руку, нащупывающую тяжёлую щётку для одежды, передумала. Сорайя одарив Наэми таким взглядом, под которым можно было испариться в мгновение ока, рухнула обратно на своё кресло и, закрыв лицо руками, истерически завыла.

Раньше Сорайя считала себя выше ревности, а теперь ревность буквально душила её. Полной дурой прима не была и чётко понимала разницу в их с графом положениях. Но в глубине души наивно верила, что их любовь с графом, пусть и такая искалеченная и эфемерная, всё же будет жить.

Она ведь выполняла все его прихоти, даже такие от которых бы с отвращением отказалась самая грязная портовая потаскуха.

И к чему она пришла?

Обожаемый ею Эгон, который холодно и без объяснений прислал ей прощальный подарок и, сразу же, начал одаривать свою новую фаворитку, сидящую с ней в одной гримёрной — это было ужасно сверх всякой меры. Несчастная Сорайя не была подготовлена к тому, чтобы это перенести.

Глава 5

Дошло до того, что Наэми готова была кинуться на шею вошедшему мастеру, разрушившему невыносимое молчание, повисшее между присутствующими.

— Проклятье! Похоже, я опоздал, — окунувшись в царившую в помещении атмосферу пробормотал пожилой мужчина, обегая острым внимательным взглядом присутствующих женщин, отмечая красное, мокрое от слёз лицо Сорайи и побледневшую Наэми.

Подойдя к столику девушки, он взял в руки сверкающую в свете ламп драгоценную безделушку, хмыкнув, небрежно подкинул её в руке, а затем спрятал в карман своей куртки.

— Сорайя, прекращай лить слёзы и возьми себя в руки. Ничего из ряда вон или того, что не следовало ожидать, не произошло. Нела, проводи нашу приму до её комнаты и проследи, что бы ей принесли успокоительный отвар…

— Отвар? Ничего не произошло?! — вырвавшись из рук соседки, Сорайя подбежала к старику, схватила его за отвороты нарядной куртки, тряся как дерево и брызгая в лицо слюной. — Или я или она! Другого быть не может! Эта дрянь увела у меня графа! Вот что произошло и происходит, когда приводят с улицы разных чернух, выползших из неизвестно какой вонючей норы! Она ведьма, околдовавшая Эгона! Её следует сжечь, а пепел скинуть в болото, где ей и место!

Визг беснующейся женщины достиг такой высоты, что им можно было резать бумагу. Эти дикие крики слушать было невыносимо. Нела, предусмотрительно покинувшая поле боя, исчезла за дверью. Наэми просто заткнула уши и отошла подальше в угол, пропустив момент, когда Брайс Сигард со всего маху наградил Сорайю подщёчиной, заставив её умолкнуть и прекратить истерику.

— Выпей воды, ненормальная! Ишь ты, или я или она! Ты не в том положении, чтобы ставить условия, идиотка! Как ты думаешь, кого сейчас выберет его сиятельство? Захотелось с рамой на шее вылететь на улицу? Пошла вон отсюда, дура! Думай, что ты ляпаешь своим языком! Храмовники особо разбираться не будут. Не хватало ещё, чтобы ты своей дурной болтовнёй подставила нас всех, разом с твоим обожаемым покровителем!

Пожилой актёр устало опустился на свободный стул и с хрустом размял шею, наблюдая за сменой эмоций на лице Сорайи.

— Ну? Чего встала?

Женщина презрительно скривилась и, демонстративно выпрямив спину, гордо выплыла из гримёрной. Со всей силы стукнув хлипкой дощатой дверью, она не забыла громко потопать, делая вид, что уходит и замерла, прислушиваясь к разговору мастера Сигарда с ненавистной чернавкой.

— Извини, девочка, я опоздал и дал разгореться скандалу. Меня задержала графиня. У неё сегодня очень загруженный день, так что, не смотря на назначенное мне время, пришлось помаяться в приёмной.

— Загруженный день у графини? — насмешливо вскинула брови Наэми. — Не успела закончить вышивку или букет не составлялся?

— Напрасно смеёшься, девочка, — покачал головой старик. — Открою тебе секрет. Нашим графством на самом деле управляет её сиятельство, а её муж просто консорт, нужный для солидности и продолжения рода, не более. Только тс-с-с! — он лукаво улыбнулся, мгновенно становясь серьёзным.

— У меня не очень хорошие новости, Наэми. Постарайтесь в ближайшую неделю, не покидать здание театра, потому что в городе объявились ловцы за живым товаром. Графиня задействовала городскую стражу, но пока выходить куда-либо опасно. Ты поняла меня?

Девушка кивнула и собралась встать, но мастер удержал её взмахом руки и надолго замолчал, не уловив среди скрипов и шорохов старого здания театра осторожные шаги услышавшей то, что ей было нужно Сорайи.

— В общем, так, — он хлопнул по коленям ладонями и принялся энергично растирать их, слегка раскачиваясь на стуле. — Её сиятельству не понравилось то, что граф обратил на тебя внимание. Как любовница графа, Сорайя устраивает её не в пример больше.

Он засмеялся, увидев ярко покрасневшие щёки и широко распахнутые глаза Наэми, шокированной подобной постановкой вопроса в организации семейной жизни.

— Всё просто, как булыжник — наша прима жадна и глупа. Все её поступки легко просчитываются. Так что с её стороны нашей графине ждать сюрпризов не приходится. А вот ты, милая Наэми, кот в мешке. Как мне заявила сегодня миледи Ренейт, такие женщины как ты, заставляют мужчин совершать безумства. И вот этой радости ей от тебя совершенно не надо. В связи с чем, она предложила мне оригинальный план по отвлечению своего мужа от тебя.

Внимательно посмотрев на своего наставника, девушка подумала, что он что-то не договаривает, но раз молчит, значит ей это знать не нужно. Поэтому просто спросила.

— И что же мне делать?

— Всё тоже, что ты и делала раньше: играть на сцене, — улыбнулся Сигард.

— Только теперь сумасшествие ты будешь изображать не так возвышенно и поэтично, как раньше, а по-настоящему. Для этого завтра с утра мы отправляемся в лечебницу при Центральном храме Двуединого, которую опекает её сиятельство. А именно: в отделение для душевнобольных. Там ты понаблюдаешь и попрактикуешься вести себя как настоящая безумная. Да, и вот что. Это тебе передала графиня, — покопавшись в кармане, он извлёк на свет пакетик с высушенными мелкими горошинами и торжественно протянул его Наэми. — Пенный корень. Сам по себе он безвреден, но даёт интересный эффект: если его разжевать и проглотить, начинает выделяться обильная вязкая слюна, которая будет течь не меньше двух суток. Прямо, как у настоящих буйных больных.

Глава 6

Улыбнувшись на прощание, девушка покинула гримёрку. Присев на кресло Сорайи, старик откинулся на мягкий валик подголовника. Повозившись, устроился поудобнее и тяжело вздохнул, вспоминая сегодняшний визит к своей давней покровительнице, который оставил в его душе тягостный осадок.

— Мне уже сорок, Брайс, — угрюмо констатировала графиня.

Она отложила в сторону донесения о появлении в городе ловцов живого товара, которыми занималась всё утро и устало облокотилась о спинку рабочего кресла.

— Года идут, а я не в силах родить себе наследника… Ты знаешь, как я стараюсь, и мне очень жаль, что эти старания не приводят меня к цели. Не описать словами, как болит душа, когда все мои попытки заканчиваются или ничем, или, что ещё ужаснее, выкидышами.

— Вы просто устали, друг мой, от того и хандрите, — желая утешить её, старый актёр с печальной улыбкой покачал головой, но миледи Ренейт, раздражённо махнула рукой, отметая его слова.

— Устала? Может ты и прав. Но я бы скорее определила своё состояние по-другому. Стыдно признаться, но я банально боюсь…

— Вы миледи? Но чего?! — не смог совладать с изумлением Сигард.

— Много чего, но главным образом мужа, милый Брайс. Как ни странно, именно его.

— Извините, миледи, но что такого смог сделать его сиятельство, что заставило испугаться такого бойца, как вы?

Женщина признательно улыбнулась его искренним словам.

— Увы, но я до сих пор бездетна, и у меня кроме мужа нет других близких родственников, которые бы однозначно, в соответствии с законом, мне наследовали. Ещё пару лет и я уже окончательно не смогу иметь детей… Конечно, на самый крайний случай, у меня есть наследник со стороны моих очень дальних родственников, потому как я отчаянно не хочу, чтобы титул и всё к нему прилагающееся отошло к моему мужу. И на то, есть причины…

Миледи надолго замолчала устремив свой взор на пламя в камине.

— Ты не представляешь себе, как я корю себя за то, что много лет назад по глупости свойственной молодости, послушалась своего супруга и отказалась от поездки к источникам Силы! Он сказал мне, что торопиться некуда, — она печально усмехнулась.

— Кто ж тогда знал, что меньше чем через полтора года доступ к ним будет перекрыт, а отмыкающее вход кольцо исчезнет после гибели Хранителей!

— Но неужели, ни один лекарь не в состоянии…

— Лекарь? — Ренейт усталым жестом оборвала своего собеседника. — Я сама целительница, Брайс. Какие лекари, я тебя умоляю! Единственное, что мне могло бы помочь — это только источники. Но путь туда, к сожалению, закрыт. Точка! Проклятый Корбин со своей жаждой власти, — сквозь зубы пробормотала она и кивнула в сторону внимательно глядевшего на неё актёра. — Притворись, что ты этого не слышал.

— Как пожелаете, миледи, — тонко улыбаясь, склонил голову Сигард. — Но я так и не понял, причём здесь ваш супруг? Он, конечно далеко не идеал мужчины, но всё же я не замечал за ним желания навредить вам.

— Значит мои усилия по приданию благопристойности нашему браку, имеют смысл, — скривила губы графиня и постучала пальцами по столу, выбивая нехитрую мелодию.

— На моё счастье все благородные семейства Санадеи верны мне и не повелись на интриги моего мужа. Вот и пришлось бедолаге переключиться на столь недостойный предмет, как смазливые актрисочки. Ибо в отличие от меня, Эгон здоров и вполне способен заиметь себе ребёнка на стороне. Чем собственно, и занимается последние лет десять, наивно полагая что я об этом не догадываюсь. И в случае успеха ему ничего не стоит, под благовидным предлогом, избавиться от меня. А дальше всё просто.

Она щёлкнула пальцами.

— Жена ему по сути и не нужна. Достаточно привести ребёнка в замок, а затем, путём подкупа храмовников и нехитрых манипуляций, аннулировать с помощью сильного артефакта мою последнюю волю в родовой книге и объявить наследником родового титула своего бастарда. Всё! Власть, которой он добивался с самого начала нашего брака, в его руках. Боюсь даже представить, дальнейшую судьбу несчастного ребёнка, а также то, во что он превратит всё, что я так долго выстраивала и поддерживала.

— Вы уверены в том, что говорите? — подобрался от серьёзности услышанного Сигард. — Похоже на приступ паранойи.

— Поверь, я в своём уме, Брайс и отвечаю за каждое сказанное слово, — медленно произнесла графиня и поморщилась, услышав отчаяние, прозвучавшее в её голосе.

— Я абсолютно уверена в том, что говорю, а отсюда исходит то, зачем, собственно я тебя пригласила сюда. Вот, — она выложила на стол шёлковый мешочек, перевязанный изящной лентой, в котором, сухо шурша, перекатывались какие-то горошины.

— Это… Впрочем, название тебе ничего не скажет… Ну, скажем, пенный корень. Чрезвычайно редкий и ценный ингредиент для определённых зелий, о котором почти никто не знает. Что за зелья, тебе знать не надо, потому что, я даю его тебе для другой цели.

Она замолчала и вновь устремила взгляд на догорающее в камине полено. Пожилой мужчина сидел очень тихо и не торопил её с объяснениями, наблюдая за калейдоскопом эмоций, что мелькали на лице её сиятельства.

— На прошлой неделе, во время премьеры вашей новой постановки, я заметила открытый и недвусмысленный мужской интерес графа к одной молоденькой девочке, что играет роль влюблённой принцессы.

глава 7

Наэми очнулась от головной боли и жуткого запаха, от которого не было никакого спасения в окружавшей её влажной темноте.

Этот запах ворвался в её лёгкие и заставил буквально задохнуться от вони гниющего дерева, тухлой солонины, немытых человеческих тел и морской соли.

Наверху что-то падало, топали тяжёлые башмаки и слышалась грубая брань.

Преодолевая вязкую тошноту, она с трудом раскрыла глаза и упёрлась взглядом в квадратные отверстия решётки люка, через которые просачивался вечерний тусклый свет, смешанный с запахом морской воды.

Не веря в происходящее, осторожно скосила глаза в сторону и увидела ещё девушек, лежащих прямо на голых досках трюма, скованных с нею одной цепью.

Она судорожно дёрнула рукой и чуть не взвыла от отчаяния, когда холодное железо впилось ей в запястье.

Нет, нет, нет…

Откинув голову назад Наэми сильно стукнулась затылком о грубые доски пола и задохнулась от вспыхнувшей в голове боли.

Одновременно на неё свалилось дикое ощущения нереальности происходящего, что творилось вокруг.

— М-м-м…, — протестующе промычала девушка не в силах вытолкнуть из пересохшего рта хотя бы один членораздельный звук.

— Не дёргайся, не поможет, — послышался слабый голос слева от неё, заставив Наэми подобраться и более внимательно всмотреться в окружающую темноту.

— И не кричи, будут бить.

Корабль подпрыгнул на волне и слегка стукнулся бортом о причальную стенку, после чего послышались лязгающие звуки выбираемой якорной цепи и резкие команды вперемешку с руганью.

— Вот и всё, — кто-то тихонько заскулил справа от Наэми. — Корабль отходит. Нас уже не спасут.

Наэми накрыла волна жара, заставившая ладони вспотеть, а сердце в груди забиться пойманной птицей. Гудящая от удара голова непрерывно кружилась.

Страх вперемешку с отчаянием накрыли девушку, заставив заметаться и забиться в сковывающих её цепях.

Смердящий воздух застревал у неё в горле и никак не хотел заходить в измученные затхлой духотой нижнего трюма лёгкие, заставляя паниковать ещё больше.

— Почему здесь нет воздуха? — просипела потрескавшимися губами Наэми, отчаянно делая попытки вдохнуть хотя бы крошечный глоток.

В горле запершило от ощущения безнадёжности и судорожный кашель разорвал её грудь. Вызванный кашлем нервный спазм заставил напрячься живот и извергнуть его содержимое прямо на себя.

— Я не хотела, я не хотела, — тускло забормотала она, уставившись застывшим взглядом в черноту над собой, которую не мог разбавить тусклый свет, проникающий через решётку люка. — Мне стыдно.

— Это не тебе должно быть стыдно, — голос с левой стороны от Наэми, заставил её снова скосить глаза и рассмотреть девушку с залитым кровью лицом и ужасной раной на предплечье, из которой выглядывал кусочек кости.

Подруга по несчастью слабо улыбнулась Наэми и, слегка покачав головой, посоветовала.

— Это паника, милая. Это пройдёт. Не дай панике захлестнуть тебя с головой, иначе тебе конец. Дыши глубже и постарайся собрать весь свой страх и негативные эмоции в груди, а потом выбрось его вовне, очищая свою голову.

— Советы она подаёт, убогая! — злобно крикнул кто-то из темноты трюма, ехидно засмеявшись над словами раненой девушки.

Не отвечая на оскорбления, с искривлённым от боли лицом, соседка Наэми начала молиться Двуединому богу, еле шевеля искусанными в кровь губами.

— Как ты можешь о чём-то просить Двуединого, когда он покинул нас! — раздался крик ещё одной из пленниц, а следом послышался тихий заунывный плач.

— Нам конец! Нас продадут тому, кто больше заплатит и живые позавидуют мёртвым. Всё, что нам осталось, это только грёзы.

— Благодарите Светлую половину бога и за это, — закончив молиться, тихо произнесла девушка. — Он даёт нам грёзы, что бы они вели нас и не дали сойти с ума. Нужно грезить о том, чтобы снова увидеть свою семью.

— Лучше умереть, чем участь, что нас ожидает! — издавая истошные крики одна из пленниц забилась в истерике, которую подхватили другие девушки.

— Никогда не думайте об этом, — не повышая голоса, продолжила свою проповедь соседка Наэми, не отрывая своего взгляда от тёмного потолка над собой.

— Нужно цепляться за жизнь всеми способами. После плохих времён всегда наступают лучшие.

От криков, стоящих в замкнутом пространстве трюма, в кружащейся голове Наэми застучали тяжёлые молотки.

Она была на грани безумия, оно манило её обещанием забвения, смотрело ей в лицо остекленевшими глазами.

Собрав оставшиеся силы, Наэми последовала совету соседки. Отрешившись от происходящего вокруг, она закрыла глаза и начала глубоко дышать, концентрируясь на себе, сжимая весь свой страх в комок и очищая от него свою голову.

«Не дали сойти с ума… Сойти с ума». В гудящей голове родилась мысль, вызванная нечаянными словами соседки, постепенно оформляясь в призрачную идею спасения от ожидающей её страшной участи.

Повернув голову к стене справа и едва не застонав от пронзившей её боли, Наэми возблагодарила неизвестно кого, за то, что ручные цепи были намного длиннее ножных.

Глава 8

Сейчас или никогда, поняла Наэми, позволяя накопившейся во рту слюне стечь себе на подбородок. Она замычала, мотая головой, в отчаянной попытке вырваться из этого ада. Раз они без колебаний избавляются от раненой пленницы, значит, и её не будут держать. Кому нужна сумасшедшая рабыня. Лучше уж быстро потонуть, чем долго мучиться.

— Фу, — брезгливо отдёрнул, протянутую было к ней руку капитан и быстро отступил на пару шагов назад. — Что это такое?

Смердящий перегаром и давно немытым телом матрос наклонился над Наэми.

— О, господин капитан! Эта та девка, которую Кривой Берх по просьбе Финча дубиной по голове съездил! Наверное, как всегда, перестарался чуток.

— Вот как, — недовольно протянул капитан и окинул злым взглядом вытянувшегося в струнку боцмана. — Я вызвал лекаря ещё час назад, почему его до сих пор нет!

— Вы слышали капитана, мерзавцы! Живо! — рявкнул боцман, глядя на метнувшегося мышью матроса.

— Кэп? — По лестнице спустился ещё один элегантно одетый мужчина, неся в руках зелёный чемоданчик лекаря. — Какие-то проблемы?

— Да, — недовольно кивнул капитан и указал на раненную девушку рядом с Наэми. — Оцени шансы этой и посмотри, что с той, которая рядом.

Лекарь хмыкнул и, наклонившись, изучил торчащую наружу кость.

— Можно использовать лечебный артефакт, конечно, но стоит ли? У нас осталась только пара штук, да и дорогое это удовольствие для простой рабыни. Для себя стоит приберечь.

— А без артефактов?

— Конечно, проще отнять ей руку, но, если постараться, то вылечить можно. Однако будет долго заживать, к тому же, останется некрасивый шрам. Это в случае, если в трюмных условиях рана не начнёт воспаляться и гнить. Жаль терять деньги, Хейл, но это балласт. — Он повернулся к стоящим поодаль матросам и кивнул им. — Выносите наверх.

Подождав, когда матросы разберутся с цепями и покинут трюм, унося бессознательную девушку, лекарь повернулся к Наэми. Он больно ухватил её за плечи, заставляя сесть и поворачивая лицом к свету фонаря.

— А теперь, посмотрим, что с тобой, милочка.

Ужас сковал Наэми от осознания, что она не справиться и всё её убогое притворство сейчас раскроется под острым взглядом лекаря. Перед глазами всё поплыло. В висках отчаянно запульсировала кровь и она начала задыхаться. Остатки её обеда, взбунтовались внутри неё и она, наклонившись вперёд, вырвала их вместе с желчью, прямо на стоящего перед ней похитителя, испытывая при этом смутное удовлетворение, не забывая глупо улыбаться и пускать скапливающуюся во рту вязкую слюну стекать по подбородку.

— Мерзкая тварь! — коротко размахнувшись, мужчина резко ударил её по лицу, заставив упасть на мокрый грязный пол и опять приложиться гудящей головой о доски. В глазах у Наэми вспыхнули огненные искры, и она вновь потеряла сознание.

— Ну, ну, милочка! Подымайся и приходи в себя. Хватит притворяться.

Голос лекаря доносился до девушки, словно сквозь вату. Мысли в сознании крутились медленно и вяло, но, тем не менее, Наэми вспомнила, как вела себя пациентка в больнице при храме, когда её ударил смотритель, и нашла в себе силы начать жалобно подвывать, бормоча невнятные слова, захлёбываясь слюной и судорожно подёргивая конечностями.

Схватив её за волосы, лекарь вновь заставил подняться и потребовал у матроса кружку воды, которую насильно влил в Наэми. Затем грубо раскрыл ей рот, растёр между пальцами и понюхал продолжающую течь слюну, после чего в течение минуты, показавшейся девушке годами, цепко вглядывался ей в лицо.

— Проклятье! Тут уж никакой артефакт не поможет, — прошипел лекарь, брезгливо отпуская её волосы, поднимаясь на ноги и поворачиваясь к ожидающему его вердикта капитану. — Балласт. Будем избавляться?

— Нынешний улов и так небогат, — прищурившись цыкнул зубом капитан, глядя на лежащую у его ног девушку. — Минус двое, это слишком. Пусть она и слюнявая дура, но цела и мордашка у неё ничего. Как ты думаешь, хоть за четверть цены мы можем спихнуть её какому-нибудь любителю? Извращенцы они бывают разные.

— Попробовать стоит, почему нет? — хмыкнул лекарь, направляясь к выходу из трюма и на ходу снимая испачканный камзол. — У нас от прошлого улова осталась одна милашка, которую никто не пожелал взять. Очень уж рослая. Я думаю, что, если в стоимость этого неликвида включить сумасшедшую девку, могут найтись покупатели, — он захохотал. — Две по цене одной! Хоть что-то урвём, кэп!

— Подумаем, — хмуро ответил капитан, покидая трюм вслед за лекарем.

От нервного напряжения Наэми продолжавшую лежать на плесневелых, вонючих досках нижнего трюма, мелко трясло так, что зубы выбивали дробь, а из глаз непроизвольно лились слёзы, смешиваясь с продолжавшей пузыриться слюной. Умереть не вышло. Она жива, но что это ей даёт?

За бортом корабля отчётливо послышался громкий плеск выброшенного тела, и все звуки вновь перекрыл тихий безнадёжный плач пленниц, что ввинчивался в сжимаемую тошнотворной болью голову Наэми.

Кэп и лекарь

Глава 9

Тяжёлый металлический ошейник болтался на худой шее Наэми, причиняя ей боль своими острыми краями, то и дело трущимися о нежную кожу подбородка и груди, когда цепь, сковавшая её с соседкой по несчастью, натягивалась.

На другом конце цепи была прикована таким же ошейником долговязая рыжая девушка с огромными ступнями и ладонями. «Неликвид», как назвал её лекарь, в голову которого пришла идея продать их вдвоём, как одно целое.

Наэми искренне уверовала, что погибшая проповедница была права и Двуединый её всё же не оставил своей милостью. А иначе, чем считать то, что после того, как лекарь с капитаном покинули трюм, за всё время плавания никто из них больше туда не спускался.

Девушка, забившаяся в угол, насколько позволяла длина цепи, никого не интересовала и могла спокойно экономить свой стратегический запас корешков.

По утрам их кормили отвратительной баландой или подгоревшей недоваренной кашей и выносили отхожее ведро. Затем приходил боцман с матросами и начинали пинками и кулаками гонять пленниц по свободному от бочек с протухшей водой пятачку, чтобы разогнать им, как они, смеясь, говорили, застоявшуюся кровь.

На берег их сгрузили ранним утром. Небо над спокойным просыпающимся морем только-только окрасилось нежно-сиреневым цветом и лёгкий ветер, переменив своё направление, нежно обдувал пленниц, качающихся после двух недель, проведённых в трюме среди тощих крыс.

Подгоняя палками и руганью, почти бегом их провели вдоль причалов, где болталось с десяток кораблей, потом через пыльную, забитую ящиками и бочками площадь и загнали в приземистый барак из жёлто-серого ракушечника с крошечными, забранными решётками окнами.

Почти сразу же появились двое невзрачных женщин с вёдрами воды и несколькими тряпками, которыми принялись протирать тела и лица прибывших, приводя их в более-менее товарный вид. По лицу Наэми грубо прошлась грязная мокрая тряпка, затем ей задрали юбку, мазнули этой же тряпкой между ног и мойщицы двинулись дальше, оттолкнув её в сторону.

Сбившиеся в колтуны от грязи нечесаные волосы Наэми висели спутанной завесой, закрывающей её лицо, по которому опять бежала ниточка слюны. Опустив голову на поджатые колени, девушка прислонилась спиной к грубой шершавой стене, рассматривая сквозь полуприкрытые глаза толпу измученных женщин, дожидавшихся своей участи в торговом бараке Рабского острова.

Соседка, скованная разом с Наэми, скосив глаза на притихшую и сжавшуюся в комок девушку, брезгливо отодвинулась в сторону, ещё больше натянув звякнувшую от движения цепь и вновь заставив ошейник больно задеть растёртую до крови кожу.

Наэми понимая её, внутренне усмехнулась. Учитывая жуткий запах, шедший от её тела и изо рта, она сама себе была сейчас противна. Но ничего, она потерпит, а там как Двуединый решит.

Зато благодаря её игре, она была избавлена от унизительного предпродажного осмотра. Местный лекарь, прочитав выданные капитаном сопроводительные бумаги, равнодушно окинул её взглядом и, не задерживаясь, прошёл мимо. Кому нужна сумасшедшая, хоть девственница, хоть нет!

Невинных девушек отделили от общей массы рабынь и завели в отдельно отгороженную часть торгового барака. Это особо ценный товар, для любителей, за который возьмут дороже.

— Сегодня что-то долго не начинают, — вздохнула женщина, сидевшая рядом с соседкой Наэми.

— Ждут какого-то важного господина, — скривив губы, ответила ей рыжая дылда, давно обжившая этот барак и непонятно откуда знавшая всё про всех.

За решётчатыми маленькими окнами уже начало темнеть, когда дверь барака широко распахнулась, пропуская внутрь распорядителя торгов, четырёх его помощников со светильниками и богато одетых покупателей.

Мужчины, не церемонясь, принялись расхаживать по помещению, рассматривая женщин, как туши у мясника. Выбирая приглянувшиеся экземпляры, щупали кожу, задирали юбки и заглядывали в рот, не морщась, засовывая туда пальцы.

— Внимание, господа покупатели, начинаем! Постарайтесь не затягивать торги, на дворе уже вечер!

Распорядитель стукнул молоточком по деревянной дощечке, лежащей перед ним, и заговорил быстрым речетативом хорошо поставленным голосом.

— Перед вами прекрасные, здоровые женщины! Особая изюминка представительницы далёкой Санадеи, господа. Обратите внимание на их большие сильные руки и ступни. Редкая возможность приобрести выносливую работницу на поле или кухню! Крепкие плечи, готовые к труду и широкие бёдра, готовые к деторождению, господа. Кому это будет интересно, может получить сильное, жизнеспособное потомство. Итак, начинаем! Не медлите, господа, а то, интересующий вас товар, купит кто-нибудь другой! Начальная цена — пятьдесят золотых. Кто предложит больше?

Отрешившись от бубнящего голоса распорядителя, то и дело выкрикивающего поднимающуюся цену или объявляющего, что «товар куплен», Наэми опять опустила голову на руки и замерла в ожидании.

Вздрогнув от толчка тростью в плечо, она нехотя качнула головой не забыв сделать полубезумное выражения лица, мельком глянув на стоящего перед ней просто, но очень дорого одетого мужчину в маске, за спиной которого находилось ещё трое весьма крепких человек, составлявших, по-видимому, его охрану.

Помощник распорядителя буквально ел глазами господина, не спуская с лица угодливую улыбку.

— Капитан Хейл, ва…, — он запнулся об острый взгляд мужчины и, снова поклонившись, продолжил, как ни в чём не бывало. — Ваша милость. Так вот, капитан предлагает этих двух рабынь по цене одной.

Глава 10

Больно ткнувшись локтями и коленями о дощатый пол, Наэми, как могла, ощупала вокруг себя пространство, но не обнаружила ничего, кроме плотно пригнанных друг к другу досок. Если бы это хоть чем-то помогло, то она начала бы выть и грызть ненавистную древесину.

У неё было выматывающее душу ощущение, что она застряла в чёрной, кошмарной яме, из которой не было выхода. Отчаяния добавляло и осознание того, что спасительных горошин пенного корня больше не осталось, она потратила всё.

Повозка качнулась, начиная движение, и воздух за её стенами взорвался тихим треском, наполнив замкнутое пространство внутри острым запахом озона.

Портал, догадалась Наэми. Кто ж ты такой, подумала она, прислонившись к стенке кареты, вспоминая рассказы мастера Сигарда о том, что такая роскошь теперь доступна только высшей знати и королевским особам.

Её вытянули из повозки на заднем дворе огромного каменного дома и, протащив по холодным плитам, затолкнули в пустую, тускло освещённую комнату, служившую, очевидно столовой для стражи или обслуги.

Поместив девушку, клацающую зубами и дрожащую от нервных судорог, сотрясающих тело так, что не надо было и притворяться, на пол возле горящего камина, мужчины разбрелись по помещению, дожидаясь ещё одного посетителя.

Купивший Наэми мужчина снял с себя маску и оказался молодым человеком, обладающим льдисто-голубыми глазами, тонкими, надменно сложенными губами и капризным выражением лица, которое приобретается только годами привычки к беспрекословному подчинению окружающих.

Мужчина был красив той особенной красотой, при которой женщины начинают поправлять волосы и широко раскрывать глаза, принимая соблазнительные позы. Прямые и гладкие светлые волосы, голубые глаза.

На таких мужчин женщины засматриваются и отталкивают друг друга, чтобы иметь возможность быть ближе. Единственный недостаток, портивший эту безупречную красоту, заключался в том, что в этих глазах стыл вечный холод свойственный скорее рептилии, чем человеку.

Когда он посмотрел на Наэми в упор холодным, изучающим взглядом, способным пригвоздить к полу любого, ей показалось, что её насквозь проткнули ледяной сосулькой. Возможно кому-то этот молодой мужчина показался бы очень красивым, но только не Наэми. В нём ощущалось нечто настолько злое и неприятное, что девушке сразу же стало не по себе, словно она встретила второго Ауна, только в сотню раз более изощрённого и жестокого.

Дальняя дверь стукнула, и в помещение вошёл лысоватый коротышка, чье узкое лицо со скошенным подбородком, делавшим его похожим на крупную рыбу, глубокими морщинами возле носа и на переносице, никак не соответствовало округлым очертаниям фигуры с довольно заметным пузом. И хотя такие лица обычно появляются у людей, которым непрерывно приходится опасаться за свою жизнь, этот человек прекрасно держал себя в руках.

— Ваша светлость, — все, кроме красавчика, склонились перед вошедшим, на что тот только коротко дёрнул бровью и сел на услужливо придвинутый ему стул.

— Ну?

— Нам неимоверно повезло, отец, — молодой мужчина ткнул пальцем в сотрясаемую крупной дрожью, дёргающую конечностями Наэми и злорадно ухмыльнулся. — Я всё же нашёл, что искал! Эта слюнявая идиотка будет заключительным аккордом для Аларда.

Он сделал знак своим охранникам. Наэми, оттащив от камина, бросили на пол перед пожилым мужчиной и оттянули голову за волосы, показывая её лицо.

— Атали? — неподдельно удивился его светлость, пристально рассматривая измученную девушку перед собой, предусмотрительно прислонив к лицу носовой платок.

— Какая редкость, сын. Давненько я не видел их представителей, с тех пор, как …, — он оборвал сам себя и неторопливо встал, осторожно обходя стоящую перед ним на коленях оборванную, вонючую рабыню. От неё омерзительно воняло немытым телом и грязной сырой тряпкой, в которую превратилось платье, едва прикрывающее измученное тело.

Его светлость брезгливо скривился. Женщина была вся в грязи, одежда пришла в негодность, а на лице и руках красовались ссадины и синяки. Однако, когда он взглянул ей в лицо, стало понятно, что, если привести её в порядок, она будет весьма хорошенькой.

Высокий лоб, правильная форма носа, пухлые, чётко очерченные губы и, самое замечательное – огромные лучистые глаза, редкого цвета. Пожилой мужчина окинул внимательным взглядом её фигуру, подумав, что под слоем грязного тряпья, наверняка скрывалось хрупкое стройное тело.

Сердце его встрепенулось подбитой птицей и на мгновение болезненно сжалось, напомнив об отвергнутом когда-то чувстве и разбитых честолюбивых надеждах. Он бросил ещё один быстрый взгляд на перекошенную судорогой жалкую фигурку у его ног, отбрасывая прочь секундное наваждение.

Они все мертвы. Она просто напомнила ему, то, что давно истлело в прах.

Скривив губы и сердясь на себя за секундную слабость, его светлость обошёл рабыню ещё раз, подмечая несоответствия.

— Хотя, судя по невысокому росту и цвету глаз — нет. Но похожа, очень похожа… Возможно, что она полукровка, но, это неважно. Она вполне подходит для наших целей, так что это прекрасная покупка, сын мой! Память людская коротка и мало кто уже помнит, как выглядели настоящие атали... Завтра же мы представим её на Совете храмовников. Уверен, что в её случае у его преосвященства вообще не будет к нам никаких претензий. Оставить своё семя в атали, это само по себе огромная честь и привилегия для королей. Одобряю! Да! Завтра утром напоите эту припадочную зельем, иссушающим слюну, а не то она своим водопадом изо рта испортит нам всю затею.