Нашему папе нужна жена! Слабонервных просим не беспокоить!

ГЛАВА 1. Раскрытая тайна

Он — красивый, холодный и опасно убедительный. Магистр и советник короля. Человек, которого в королевстве боятся и уважают. Про него ходят совершенно невероятные слухи. А ещё он один воспитывает двух пятилетних детей. Совершенно не понятно, почему он сразу решил, что она должна стать няней. Ещё более непонятно, почему она согласилась. Тем более после всего того, что о нём слышала... Впрочем, она тоже не подарочек. Кто-то из них двоих пожалеет о своём решении, но будет уже поздно...

Дорогие читатели!

Вы находитесь во второй части весёлой романтической истории "Моим детям нужна мама!..". Если ещё не читали первую часть, приглашаю сюда:

https://litnet.com/shrt/MzHs

Ну а мы продолжаем...

ГЛАВА 1. Раскрытая тайна

В детской стояла тишина.

Тик… тик… тик…

Где-то далеко, за стеной, в гостиной, часы отсчитывали секунды чужим, взрослым, уверенным голосом. А здесь, под бирюзовым балдахином, под мягким светом ночника, время будто сжалось и затаилось. За окном шелестел снег — или это просто казалось. Снежинки опускались на землю бесшумно, но Эвелина была почти уверена: если очень постараться, можно услышать, как они касаются подоконника, как ложатся на ветви, как собираются в маленькие сугробы у крыльца.

Но Эвелина слышала другое.

Стук.

Мятежный, частый. Сердечко Максимилиана стучало так, будто пыталось выбить себе дорогу из груди наружу.

Он спрятал лицо у неё на плече, и его дыхание было неровным. В его маленькой вселенной тайна, которой он владел, наверное, казалась ему огромной и ужасной.

Эвелина медленно гладила его по спине — вниз, по лопаткам, туда, где ткань пижамки чуть топорщилась от напряжения.

Она знала, что он очень-очень хочет поделиться с ней своей тайной. Она чувствовала, что он устал хранить её в одиночку.

Ещё секунду он молчал. А потом прошептал почти беззвучно:

— Это я…

Эвелина замерла.

Она даже не сразу поняла смысл. Она ждала что-то вроде “это дух из зеркала” или “тень на стекле”.

Но Максимилиан снова повторил:

— Это… из-за меня…

Однако даже после его повторного признания Эвелина отказывалась верить.

Она осторожно отстранилась на полладони — ровно настолько, чтобы видеть его лицо, но не разорвать объятие.

— Нет-нет, Максимилиан, — мягко сказала она. — Ты ни при чём. Почему ты так решил?

— Я… я всегда вижу… — прошептал он. — Вижу пламя, когда его ещё нет. А потом… оно появляется по-настоящему.

У Максимилиана тоже дар пирокинеза? Ох, Эвелина не знала, как отнестись к этому открытию. Выходит, теперь у неё на попечении не одна огненная малышка, а сразу два огненных малыша?

Но чему удивляться? Они же с Лайлой близнецы. Этого следовало ожидать. Почему Эйден думает, что только дочь обладает огненным даром? Что ж, дорогой господин магистр, вас ждёт сюрприз.

Как бы там ни было, она снова нежно прижала Максимилиана к себе. Как тяжело такому крохе жить с такой тайной. Она надеялась, что теперь, когда он поделился, ему станет легче.

Оптимистка в ней искала слова поддержки — и нашла.

— Во всяком случае, мне теперь не будет страшно, когда ты рядом. Мальчик с таким даром может защитить от дракона, если он на меня нападёт.

Максимилиан почти улыбнулся, однако через пару секунд снова стал серьёзным.

— Но папе очень не нравится, когда случается “ОНО”. И мне не нравится. Я этого не хочу. Очень-очень. Правда! Когда мне становится горячо… вот здесь… — он поспешно положил ладонь себе на грудь, туда, где под тонкой тканью билось сердечко, — я… я сразу… ищу.

— Что ищешь?

— Мой кораблик. Я беру… и двигаю шарики, — он говорил быстрее, оживляясь от того, что это знакомое, безопасное. — Надо… чтобы они все были на одной мачте. Сначала красный… потом синий… потом… если не получится, то… снова. И у меня… — он замер, прислушиваясь к себе, — у меня становится не так горячо. Тогда я забываю об огне. И ничего не происходит. Но… иногда я не успеваю…

Вот оно. Вот почему он уходит в себя. Вот почему сбегает от реальности. Почему может сидеть над корабликом так сосредоточенно. Почему его взгляд иногда становится слишком взрослым и слишком далёким. Маленький боец сражается как может с собственным даром.

Она наклонилась и поцеловала его в висок — мягко, долго. Она пообещала себе, что во всём разберётся.

Её мысли мятежно метались в голове. Ей подумалось, что Максимилиан может всего лишь чувствовать приближение “ОНО”, а вовсе не быть его причиной. А что причина? Эйден думает, что Лайла, а Эвелина подозревает духа из зеркала, ведь собственными глазами видела, как загорелась занавеска, когда в комнате не было ни Лайлы, ни Максимилиана.

Ясно одно — нужно продолжать своё маленькое расследование. И пора приступать к допросу свидетелей. Эвелина уже выбрала первую жертву — Эйдена. Вопросов у неё к нему накопилась уйма. Это будет не просто допрос, а допрос с пристрастием.

ВИЗУАЛЫ

В этом разделе собраны образы всех наших героев.

Эвелина. Неисправимая, закоренелая, отчаянная оптимистка.

Говорливый солнечный лисёнок — Лайла.

Задумчивый маленький философ — Максимилиан.

Эйден. Опасный красавец. Магистр и советник короля. Человек, которого все в королевстве боятся (ну кроме Эвелины).

Вэн-Чан. Самый необычный дворецкий во всём королевстве. Родом из Страны Вечного Восхода. Знаток легенд и восточной мудрости. Ох и хитёр;)

Патти. Сама доброта. За самыми вкусными лакомствами и самыми свежими новостями — к ней.

И наш главный герой. Ну, почти. Пыхтик. Колючий, нещадно цокающий, неуловимый ёж.

ГЛАВА 2. Чай, который не остыл

Эвелина вышла из детской почти на цыпочках и осторожно прикрыла за собой дверь. В комнате теперь было спокойно. По-настоящему спокойно.

Максимилиан наконец уснул — не тревожно, не урывками, а глубоко и беззаботно. Она сделала для этого всё, что только подсказывал ей её неубиваемый оптимизм. Рассказывала сказки, напевала колыбельные, обещала самые важные вещи на свете. Вместо расплывчатого “завтра всё будет хорошо”, вполне конкретное: не только научить читать, что уже и так обещала, но и — совершенно неожиданно для самой себя — научить кататься на коньках.

И вот это последнее обещание сработало лучше всего.

Максимилиан очень серьёзно, почти философски рассудил, что читать научиться можно быстро — буквы ведь не убегают и не скользят, а вот коньки… Коньки — это сложно. Очень сложно. И главное — долго. А значит, и Лина будет с ними ещё долго. Очень-очень долго.

Когда его глаза закрылись, на губах осталась улыбка. Тихая, беззащитная и доверчивая. Эвелина была уверена — это самая красивая улыбка, какую она только видела.

Она поймала себя на том, что не может оторвать от него взгляд. Всё любовалась и любовалась, будто боялась, что стоит отвернуться — и это мгновение исчезнет. В тот момент её совершенно не волновало, как именно она собирается учить детей кататься на коньках, если отец категорически запретил им появляться на катке. Она была абсолютно уверена, что что-нибудь придумает.

Как-нибудь. Всегда ведь придумывала.

Её почти не волновало и то, что Эйден, вероятно, уже рвёт и мечет в гостиной, ожидая её к чаю. Она обещала задержаться всего на несколько минут — а прошло уже не меньше часа. Но что могло быть важнее, чем успокоить маленького, храброго, до дрожи напуганного мальчика?

Только убедившись, что сон Максимилиана крепок и ровен, Эвелина позволила себе выйти.

По дороге в гостиную её воображение услужливо рисовало суровую картину: Эйден с тяжёлым, недовольным взглядом и язвительным голосом:

— Вам целый час понадобился, чтобы справиться с ежом? Его общество вы предпочитаете моему? Вы считаете допустимым заставлять меня ждать?

У неё были готовы ответы на каждый из этих вопросов. И даже на ещё более язвительные и едкие. Но существовал и другой вариант. Гораздо менее приятный. Вполне возможно, что Эйден не стал её ждать и просто ушёл спать. А весь накопившийся гнев отложил до завтра.

Когда она вошла в гостиную, сразу поняла: верна именно эта версия. Эйдена здесь не было.

Зато в кресле у чайного столика сидел Вэн-Чан. Он поднял голову и улыбнулся так, что сразу же захотелось улыбнуться в ответ.

— О моя прекрасная фея, вы как раз вовремя. Я только что заварил свежий чай.

В гостиной действительно стоял умопомрачительный аромат — тёплый, пряный, успокаивающий. И Эвелина вдруг поняла, что ей смертельно хочется чая. Она бы полцарства отдала за одну маленькую чашечку.

Стоило ей опуститься в кресло, как Вэн-Чан, не требуя ни полцарства, ни даже одну восьмую, подал ей огромную чашку с горячим, золотисто-зелёным напитком.

Эвелина знала, что чай не принято пить залпом. Но всё равно сделала несколько больших жадных глотков.

Вэн-Чан наблюдал за этим с лукавой довольной улыбкой.

— У нас в Стране Вечного Восхода, — заметил он, — говорят, что вечерний чай способен спасти самый безнадёжный день… или стать началом особенной ночи.

Потом он добавил с напускной ворчливостью:

— Если бы не ваше появление, чайная церемония опять была бы сорвана. Уже который раз за вечер. Господин Греймонт сегодня проявляет редкое непостоянство — то появляется, то исчезает.

Эвелина подумала, что причину одного исчезновения она знает прекрасно. Он пошёл за ней во флигель. Но почему исчез снова?

Вэн-Чан, будто услышав её незаданный вопрос, спокойно пояснил:

— К господину Греймонту прибыл гость. Неожиданно. Сейчас они беседуют в кабинете.

Эвелина мысленно выдохнула. Значит, Эйден даже не заметил, как сильно она задержалась. Это было… утешительно. И всё же её удивило другое.

— Гость? — переспросила она и невольно взглянула на часы. Была уже половина одиннадцатого. — Так поздно? Кто же он?

— Люциан Марр, — ответил Вэн-Чан. — Архивариус.

— Архивариус? — удивилась Эвелина. — Что-то срочное?

— Насколько мне известно, — пояснил Вэн-Чан, — господин Греймонт хочет поручить ему приведение в порядок библиотеки и архива. Здесь, в особняке, замечательная библиотека, собранная многими поколениями Греймонтов. Но время не щадит даже книги.

Эвелина кивнула, хотя осталась в лёгком недоумении. Каким бы ни был упадок библиотеки, это всё же сомнительный повод для ночного визита.

Однако библиотека и архивариус сейчас занимали её куда меньше, чем другое — её маленькое расследование. К Вэн-Чану, правда, у неё почти не было вопросов — в основном к Эйдену. Но кое-что она всё же хотела бы узнать. Верит ли Вэн-Чан, что легенда о зеркале Рангвальда имеет под собой основания и могла быть основана на реальных событиях? Почему-то Эйден, насколько она поняла, считает её абсолютной сказкой.

Она задумчиво обвела пальцем край чашки, потом осторожно спросила:

— Удивляюсь, сколько вы знаете легенд, дорогой Вэн-Чан, но ещё больше удивляюсь, что вы рассказываете их так, будто всё случилось на самом деле. Откройте тайну: всё же это лишь плод воображения или реальность?

Вэн-Чан по-доброму усмехнулся.

— Моя жизнь была настолько насыщенной и невероятной, что иногда я и сам начинаю думать: может быть, всё это лишь красивая легенда. Но нет. То, о чём я рассказывал вам, — случилось на самом деле.

Он сделал глоток чая и продолжил, словно между делом:

— Вот, например, история о семи специях, из которых можно приготовить напиток с удивительными свойствами. Это правда. От первого слова до последнего. Я действительно объездил полмира в их поисках.

Это одна из самых интересных историй, какие рассказывал Вэн-Чан. И хоть для расследования Эвелины важна была другая, всё же она заинтересованно спросила:

ГЛАВА 3. Полуправда

Эйден не удивился, что Люциан де Ревенхольд появился так поздно. Скорее отметил это как ещё одну характерную деталь. От человека с такой репутацией стоило ожидать именно подобных вещей — поступков, которые слегка сбивают с толку и не всегда отвечают правилам приличия.

И всё же Эйден был рад его видеть. Очень рад. Именно с этим человеком он связывал надежду, что его многолетняя тревога и постоянные сомнения будут развеяны.

Однако радость соседствовала с опасением. Секрет Лайлы он ещё никому не открывал. Никому.

Никому — кроме Эвелины.

И это до сих пор казалось ему странным. Он и сам не мог бы объяснить, почему доверил ей то, что берег с таким ожесточением. Почему с этой неправильной, слишком живой, слишком эмоциональной няней разговор о детях дался ему легче, чем с кем бы то ни было. И почему, несмотря на все происшествия, которые, с её появлением в доме, обрушились на его голову сплошным потоком, он не стал доверять ей меньше.

Однако такое безоговорочное доверие он не собирался дарить никому больше.

С Люцианом он был другим. Собранным. Осторожным. Закрытым. Он внимательно наблюдал за гостем, не торопясь переходить к сути.

Люциан де Ревенхольд оказался именно таким, каким Эйден его себе представлял — и одновременно не таким.

Высокий, статный, лет пятидесяти, гладко выбритый, с аккуратными бакенбардами и спокойными чертами лица. Одет опрятно, но не броско. Никакой показной роскоши — золотых браслетов, массивных перстней, позолоченных карманных часов. Он двигался бесшумно, говорил почти мягко, почти приветливо. Никакой заносчивости, какую можно было бы ожидать от представителя могущественного древнего рода. Если не знать, кто он на самом деле, его легко можно было принять за того, за кого он себя выдаёт — дотошного архивариуса, человека, для которого мир состоит из каталогов, дат и аккуратно переплетённых томов.

Разговор начался с пустяков.

Эйден произнёс весь необходимый набор вежливых фраз, которые считаются уместными в подобной ситуации.

— Благодарю, что откликнулись на письмо. Надеюсь, дорога не утомила?

— Дороги утомляют только тех, кто не знает, зачем едет, — усмехнулся Люциан.

Беседа текла мягко, без напряжения, но что-то было не так.

Гость не смотрел на Эйдена. Его взгляд скользил. По письменному набору. По краю стола. По тёмному окну, за которым лежала зимняя ночь. Возможно, это был обычный приём чёрного мага — не показывать никому свой взгляд, но всё же, это настораживало.

И когда пришло время говорить о главном, Эйден… не смог. Просто не смог произнести имя дочери. Своей по-детски наивной и такой уязвимой крохи. Не смог даже мысленно допустить, что этот практически незнакомый опасный человек прикоснётся к её тайне.

И снова — совершенно некстати — всплыло лицо Эвелины. Вспомнилось, как он легко решился пустить её в святая святых. С каким удивлённым возмущением она дала ему клятву молчать. Кажется, сказала что-то вроде: как он мог допустить, что с клятвой или без клятвы она сделает хоть что-то, что может навредить ребёнку?

Тогда он ещё не знал, что тут и ежу-то никто не может навредить, пока она рядом.

Люциан — человек совсем другой природы. Совсем. Однако упустить возможность получить помощь от того, чей магический дар не имеет равных, Эйден всё же не хотел.

Он пошёл на маленькую хитрость. Рассказал полуправду.

— В особняке происходит нечто странное, — сказал Эйден, тщательно выбирая слова. — Я полагаю, что это может быть связано с чёрной магией. Почти уверен. Но источник (кто или что) мне неизвестен.

Люциан медленно кивнул, словно услышал именно то, чего ожидал.

— До меня доходили слухи о чудачествах этого дома. И, признаюсь, я догадывался, что разговор пойдёт в этом направлении.

Он таинственно добавил, что некоторые дома накапливают в себе следы старых решений и старых договоров. И чтобы понять причину, ему потребуется время. Возможность находиться в доме. Разговаривать со слугами. Наблюдать.

Они быстро пришли к соглашению: Люциан будет появляться под видом архивариуса, нанятого для приведения в порядок библиотеки и архива. Несколько часов в день. Без лишнего внимания.

— Думаю, мне потребуется около недели, а может и меньше, — очертил он срок. — Источник будет найден и вы получите самые подробные рекомендации, как решить проблему. Работа подобно рода для меня привычна. Как впрочем, и для любого Ревенхольда. Мы сталкивались с делами куда более опасными.

Между прочим — совершенно буднично — он добавил, что кроме всего, действительно займётся библиотекой. Переплёт старых книг — его любимый досуг. Тем более, что библиотека Греймонтов, по слухам, хранит редкие экземпляры.

— Что вы хотите за свою услугу? — спросил Эйден, когда все детали были согласованы.

— Деньги меня не интересуют, — Люциан посмотрел на него впервые прямо. Взгляд был тёмный, спокойный. — Думаю, я достоин другой награды. Пообещайте, что подарите любую книгу из вашей библиотеки, какую я выберу.

Книгу из наследия Греймонтов? Они все были дороги Эйдену. Но…

Он придумал хорошую проверку для Люциана, не назвав, кто источник чёрной магии. И если Люциан сможет понять, что дело в Лайле и если сможет ей помочь овладеть даром, то он заслуживает не то что одной, а всех книг.

Сегодня, когда Эйден был на открытии снежного городка, когда увидел, какое удовольствие получают лирейские дети в совместных зимних забавах, он очень остро ощутил, насколько права его неправильная няня. С какой горячностью она доказывала ему, что близнецам нужно бывать среди других детей, с каким пылом убеждала, что нельзя лишать их беззаботного детства.

Если… если Люциан поможет Лайле, всё это станет возможным.

— Хорошо, — ответил Эйден. — Если проблема будет решена, можете выбирать любую книгу.

Когда гость ушёл, Эйден взглянул на часы — и не поверил глазам. Стрелки показывали два часа ночи. Сколько же они разговаривали? Как могло незаметно пройти столько времени?

ГЛАВА 4. Лопата вместо кофе

Эвелина спала плохо — урывками, будто кто-то всё время тихо, но настойчиво дёргал её за рукав. Зато к утру у неё было готово решение проблемы, которая ещё вчера казалась почти неразрешимой: как научить детей кататься на коньках, если отец запретил водить их на городской каток.

Как и всё по-настоящему гениальное, её идея была простой — нужно сделать каток прямо возле дома.

Воображение Эвелины тут же включилось на полную мощность: гладкая сияющая ледяная поверхность, розовощёкая Лайла, восторженный Максимилиан, первые неуверенные шаги, визг, смех, падения.

От одной этой картинки Эвелина окончательно потеряла сон.

Когда за окном ещё царили предрассветные сумерки, она уже встала, быстро собралась и, стараясь не шуметь, выскользнула во двор — выбирать место и прикидывать масштаб будущего подвига. Цель была проста: успеть как можно больше, пока дети спят и пока никто не успел сказать ей, что это плохая идея.

Территория особняка была внушительной, но коварной. Деревья, кусты, неровности, сугробы, подозрительно торчащие корни — всё это никак не подходило для катка. Эвелина обошла владения почти полностью, пока наконец не остановилась на заднем дворе.

Вот оно — идеальное место! Относительно ровное, достаточно просторное и защищённое от ветра.

План сложился мгновенно. Эвелина расчистит от лишнего снега прямоугольную площадку. По периметру сделает бортики из снега. А дальше нужно будет залить площадку водой.

Во флигеле она отыскала широкую лопату, явно знавшую лучшие времена, и с энтузиазмом принялась за дело. Снег поддавался неохотно, со скрипом и скрежетом, но движения получались ритмичными. Морозец пощипывал щёки, бодрил, заставлял улыбаться.

Работа так увлекла, что Эвелина совершенно не заметила — на заднем дворе она уже не одна.

И уж точно не была готова к голосу, который внезапно раздался у неё за спиной:

— Можно поинтересоваться, — произнёс этот голос со зловредными нотками, — какие именно безотлагательные проблемы вынудили вас в столь ранний час начать личную войну со снегом… и заодно разбудить тех, кому этот снег совершенно не мешал?

Эвелина обернулась.

Перед ней стоял Эйден.

В наспех накинутом на плечи жакете.

С растрёпанными волосами.

С лицом человека, которого безжалостно вытащили из постели, когда он видел свой лучший сон.

И только теперь до Эвелины дошло: окна его спальни, похоже, выходят как раз на задний двор.

Упс.

Весь его вид ясно говорил, что он крайне возмущён и месть его будет страшна.

В данной ситуации у Эвелины оставался единственный способ защиты — нападение.

— Ваша светлость, мне очень жаль, если я потревожила ваш сон, — сказала она самым невинным тоном. — Но раз вы всё равно уже здесь… логичнее всего будет присоединиться. Тем более, что я видела во флигеле ещё одну похожую лопату. Даже лучше.

Эйден, ждавший, видимо, лишь сбивчивых извинений, настолько был не готов к такому неожиданному повороту разговора и к такой неожиданной перспективе, что только и смог переспросить:

— Лопату???

— Да, именно лопату, ваша светлость, — кивнула Эвелина, — потому что граблями вряд ли получится расчистить снег для катка.

О, как он на неё посмотрел! Как сверкнули его глаза! Это было то ли крайнее возмущение, то ли даже некий кровожадный восторг.

— То есть… — медленно произнёс он, — это даже не уборка снега ради сомнительной эстетики. Это… строительство катка?

— Да, здесь будет каток, — авторитетно заявила Эвелина. — И, между прочим, это не моя вина, а ваша.

— Моя?!

— Разумеется, — спокойно сказала она. — Вчера Максимилиан долго не мог уснуть. Я пообещала ему, что научу его кататься на коньках. И он заснул мгновенно. Но его отец, как известно, категорически против городского катка. Так что выбора у меня не было.

Эвелина демонстративно вернулась к работе, усиленно орудуя лопатой. При этом добавила:

— Если вы поможете, каток появится в два раза быстрее. И тогда, возможно, мне не придётся завтра снова будить вас этим… скрежетом.

Эйден что-то пробормотал себе под нос. В этом бормотании отчётливо угадывались слова “неправильная няня” и “безобразия ни свет ни заря”. Но при этом он развернулся и направился во флигель.

Неужели за лопатой? Эвелина поражалась сама себе. Это была впечатляющая победа.

Очень скоро он вернулся — с широченной лопатой и выражением обречённого героизма.

— Хочу заметить, — проворчал он, принимаясь за работу, — что ни одно моё утро ещё не начиналось с лопаты вместо чашки кофе. Надеюсь, в следующий раз вы не пообещаете детям что-нибудь ещё более грандиозное. Например, цирковое представление. И не заставите невинных обитателей особняка возводить цирковой шатёр и жонглировать булавами.

— Хм… Интересная идея… — задумчиво отозвалась Эвелина.

Эйден бросил на неё косой взгляд.

— Я пошутил, – на всякий случай предупредил он.

Как бы Эйден ни ворчал, как бы ни старался изображать недовольство, Эвелина прекрасно чувствовала, что на самом деле он вовсе не недоволен, а напротив очень даже доволен — вон как бодренько орудует лопатой.

Она решила воспользоваться его добрым расположением духа и затеять нужный ей разговор.

— Кстати, — начала она, не поднимая глаз от снега, — я вчера так и не успела рассказать вам кое-что про зеркало Рангвальда. Я всё же уверена, что зеркало существует и более того именно оно причина всех бед.

Губы Эйдена начали растягиваться в улыбку.

— Выслушайте меня серьёзно, — потребовала Эвелина.

— Хорошо-хорошо. Обещаю слушать абсолютно серьёзно, — сказал он, продолжая улыбаться. — Мороз, лопата и раннее утро к этому располагают.

Эвелина решила продолжать, пусть Эйден пока и настроен скептически.

— В существовании зеркала Рангвальда меня убеждает хотя бы тот факт, что я слышала, как с этим зеркалом кое-кто говорил. Случайно слышала. Так получилось.

Имя этого “кое-кого” Эвелина называть не стала. Она не хотела выглядеть такой же доносчицей, что и Фредериксен. А если Эйден догадается о ком речь, так это не её вина.

ГЛАВА 5. Когда даже скептики завтракают романтично

Как только Эвелина зашла на кухню, сразу ощутила, какой тут особенный воздух. Тёплый, густой, сладковатый, шоколадный. Патти колдовала у плиты, а столик уже был накрыт к завтраку.

Они с Эйденом сели друг напротив друга, и взгляды их жадно устремились на большую тарелку, которая стояла посреди стола. На ней громоздилась гора булочек: румяных, пухлых, с хрустящей корочкой.

Рядом — маслёнка со свежим маслом. И три вазочки с конфитюром: янтарный — судя по всему, яблочно-грушевый, тёмно-рубиновый — смородина с черникой, а третий был светлым, прозрачным и выглядел соблазнительно невинным.

Патти вручила им по большой чашке и торжественно произнесла:

— Вот. Сегодняшнее утро просто создано для горячего шоколада, — она чуть прижала ладонь к груди и посмотрела куда-то поверх их голов. — Сегодня в воздухе Лиреи витает что-то очень-очень романтическое. Вы же это чувствуете? Весь остров чувствует!

Эйден, всё ещё в состоянии “шесть утра, лопата, снег, и я выжил”, разумеется, не мог прореагировать ни чем иным, как ироничным скепсисом.

— Романтическое? — протянул он. — Надеюсь, это не опасно?

Но, несмотря на свой скепсис, он с совершенно довольным выражением лица взял булочку, разрезал её пополам — и начал намазывать.

Эвелина поймала себя на том, что смотрит на его руки с тем же вниманием, с каким вчера следила за Пыхтиком, когда он несся под крышкой коробки. Только сейчас это было не тревожно, а… гастрономически завораживающе.

Потому что Эйден намазывал булочку так сосредоточенно, будто решал судьбу королевства. Сначала — масло. Толстым, правильным слоем, чтобы оно чуть подтаяло и впиталось в тёплую сердцевину. Потом — конфитюр. И не “чуть-чуть для вида”, а с невиданной щедростью.

Эвелина, не собираясь проигрывать эту битву, взяла свою булочку, разрезала… и повторила то же самое.

Она откусила — и не смогла удержаться: закрыла глаза.

Корочка тихо хрустнула, внутри было нежно, тепло, чуть сладко. Масло растаяло. Конфитюр… конфитюр она выбрала тот самый — “невинный” — и теперь он беззастенчиво демонстрировал характер: кислинка бодрила, сладость успокаивала, кусочки фруктов напоминали, что всё настоящее должно иметь текстуру.

Эйден тоже откусил.

И вот тут случилось чудо: у магистра, который только что ворчал про “цирковой шатёр” и “лопату вместо кофе”, на секунду лицо стало как у человека, который искренне счастлив и даже не собирается это скрывать.

Он почти… жмурился от удовольствия.

У Эвелины возникло смешное внутреннее ощущение: вот он, грозный королевский советник, и вот его слабое место — булочка с маслом и конфитюром.

Патти тем временем принялась рассказывать, какая новость номер один больше всего обсуждается в городе.

— Сегодня утром под балконом дома Розалинды… появилась надпись на снегу.

Эвелина подняла взгляд от чашки. Значит, Оливер решился!

— Всего одно слово, — продолжила Патти, — но какое! Ах! — она благоговейно вздохнула. — Лучшее слово на свете: “Люблю”!

Эвелина представила: раннее утро, розовый рассвет и буквы, которые складываются в короткое слово. Действительно лучшее слово на свете.

— И что Розалинда? — с надеждой спросила она.

— Я думаю, — Патти доверительно понизила голос, — она что-то почувствовала. Говорят, сегодня она немного рассеяна. А Розалинда — вы бы знали! — она никогда не бывает рассеянной. Но представьте, она даже… — Патти округлила глаза, явно наслаждаясь драмой, — чуть не продала рыбаку Хансу мятную микстуру от кашля, хотя он просил “что-нибудь от блох для своей собаки”.

Эйден хмыкнул.

— Теперь всё понятно. Блохи у собаки — очень романтично.

— Ах, ваша светлость! — Патти всплеснула руками. — Вы бы не иронизировали, если бы знали, как безнадёжно влюблён бедный Оливер! И как трудно завоевать сердце Розалинды! Но сегодня… сегодня должно что-то произойти. Весь город ждёт.

Эвелина внезапно ощутила странно приятное чувство: будто она… уже стала частью жизни острова, и даже слегка подтолкнула эту жизнь в нужную сторону.

Патти тем временем продолжала:

— На что вся надежда — сегодня объявят о начале конкурса снежных скульптур! Господин Тосс уже распорядился разбить на участки специальное поле в снежном городке. Поле — с нетронутым снегом.

Элиот Тосс, насколько Эвелина помнила, — градоначальник Лиреи.

— А зачем поле разбили на участки? — поинтересовалась она.

— Каждая команда получит свой участок, где и будет строить фигуру из снега. И вы не представляете, какой он хитрец, наш градоначальник. Один из участков он распорядился выделить команде, которую назвал “Здоровый кот”.

— “Здоровый кот”? — переспросил Эйден.

Он вряд ли понимал, что к чему, а вот Эвелина уже догадывалась.

— Да! — кивнула Патти. — По мнению господина Тосса, в команде с таким названием должны быть непременно аптекарша и ветеринар. Понимаете? Если Розалинда согласится… это будет кое-что значить. А уж если они вместе будут лепить скульптуру… — Патти мечтательно закатила глаза, — тут уж непременно случится что-то романтическое.

Эвелина подавила улыбку. Господин Тосс, а вы, оказывается, не просто бюрократ. Вы — бюрократ с душой драматурга.

— Интересно, какую скульптуру они слепят, — задумчиво сказала Эвелина.

Эйден предположил:

— По-видимому, здорового кота.

— Это неоригинально! — тут же отрезала Патти. — Каждый год обязательно несколько котов. Я уверена, что Оливер и Розалинда слепят что-то… очень романтическое.

И тут она вдруг повернулась к Эйдену и поинтересовалась:

— А вы, ваша светлость? Вы уже придумали, какую скульптуру будете лепить?

— Я? — озадачился Эйден.

— Ну да! Вы и дети! — Патти сказала это так естественно, будто было само собой разумеющимся, что они примут участие в конкурсе. — Господин Тосс распорядился выделить семейству Греймонтов один из лучших участков.

Эвелина увидела, как у Эйдена на мгновение изменилось лицо. Не резко — он вообще не из тех, у кого эмоции скачут наружу. Но она уже научилась замечать в нём эти тонкие вещи: едва заметное напряжение плеч, слишком ровный вдох, и взгляд, который стал чуть более… острым.

ГЛАВА 6. Самое красивое слово

Эвелина сделала несколько шагов по коридору и остановилась. Интересно было посмотреть, как будет развиваться ситуация.

Перед Фредериксен стоял незнакомый господин лет пятидесяти — высокий, статный, с аккуратно зачёсанными тёмными волосами и выражением вежливой растерянности на лице. На нём был добротный сюртук, безупречно сидящий по фигуре, а в руках — солидный деловой портфель, явно не пустой.

Эвелина тут же догадалась: это архивариус Люциан Марр, которого Эйден нанял, чтобы привести в порядок библиотеку и архив.

Фредериксен, разумеется, присутствие зрителей пока не заметила. Она была слишком увлечена процессом.

— То, что вы не взяли сменную обувь, — произнесла она ледяным тоном, — исключительно ваша проблема.

Она сделала паузу, достаточную для того, чтобы вина успела укорениться.

— Но я ни при каких обстоятельствах не позволю вам ступить в грязной обуви на ковёр, который лежит в библиотеке.

Господин Марр чуть приоткрыл рот, явно собираясь что-то сказать, но не успел.

— Этот ковёр, — продолжила Фредериксен с нажимом, — семейная реликвия. Он был подарен роду Греймонтов самим падишахом Аллирийским. И если вы не знаете, что это означает, то тем более не имеете права к нему приближаться.

Архивариус осторожно поднял руку — жест был робкий и одновременно почтительный.

— Я лишь хотел объясн…

— Будь вы опытным архивариусом, — отрезала Фредериксен, — вам бы даже в голову не пришло входить в библиотеку в таком неподобающем виде.

Она смерила его взглядом сверху вниз — так осматривают мебель сомнительного происхождения.

— Если вас удостоили чести работать у самих Греймонтов, вы обязаны проявлять высшую степень уважения к порядкам, которые действуют в этом доме.

Она выпрямилась ещё больше, если такое вообще было возможно.

— А порядки здесь устанавливаю я.

Эвелина перевела взгляд на Эйдена. Как ему эта сцена?

Его лицо выражало странную смесь сдержанного веселья и лёгкого философского смирения, словно он наблюдал не конфликт, а редкое природное явление, вмешиваться в которое следует осторожно.

Но всё же он шагнул вперёд.

— Госпожа Фредериксен, — спокойно произнёс он, — думаю, в виде исключения мы можем позволить господину Марру всё же пройти в библиотеку и приступить к работе.

Экономка резко обернулась.

Её лицо всё ещё пылало негодованием, но перечить хозяину особняка она, разумеется, не могла. Она сжала губы, сделала пометку в своём коричневом блокноте — страшный знак — и уже собиралась что-то сказать…

Но тут голос подал сам провинившийся.

— Что вы, что вы, ваша светлость, — мягко, почти виновато произнёс господин Марр. — Какое исключение.

Он слегка склонил голову.

— Милая госпожа… — архивариус на мгновение замялся, — простите, пока не знаю вашего имени… абсолютно права. Это моя глубочайшая ошибка — не взять сменную обувь. Я немедленно удалюсь, чтобы её исправить.

“Милая госпожа” немного смягчилась. Похоже, ей пришлось по вкусу, что господин Марр был готов беспрекословно подчиниться её требованиям. В её взгляде мелькнуло даже некоторое подобие одобрения: вот он — человек, понимающий порядок.

— Не стоит, — сказал Эйден. — Думаю, мой дворецкий поможет решить проблему со сменной обувью.

В ответ на это предложение откуда-то прямо из воздуха тут же материализовался Вэн-Чан.

— Прошу за мной, господин Марр, — с безмятежной улыбкой сказал он. — Уверен, мы подберём вам пару весьма достойных домашних туфель.

И, уже направляясь по коридору, добавил:

— Как говорят у нас в Стране Вечного Восхода: “Обувь несёт нас по жизни. Правильные туфли выбирают правильную дорогу”.

Они удалились.

Фредериксен проводила их взглядом, в котором уже не было ярости — скорее удовлетворение. Она снова что-то записала в блокнот и, с чувством выполненного долга, тоже удалилась.

В коридоре воцарилась благостная тишина.

Эвелина уже подумывала вернуться на кухню и допить горячий шоколад, как вдруг тишину прорезал новый звук.

Быстрые, лёгкие шаги.

Из детской вылетела Лайла — в розовой пижамке, с растрёпанными волосами, босая и совершенно взволнованная.

Стоило ли удивляться, что гневные тирады Фредериксен разбудили детей?

— Лина! Папа! — воскликнула она. — Идёмте скорее! Вы не представляете, что там у нас в детской!

И, не дожидаясь ответа, схватила их за руки и потянула за собой.

Эвелина переглянулась с Эйденом. Они оба подумали одно и то же: опять ОНО.

Сердце у Эвелины сжалось от тревоги.

— Максимилиан сам это сделал! — переполняемая чувствами, воскликнула Лайла на бегу. — У него получилось!

Сам? Что — сам? Сразу в памяти всплыл ночной разговор, когда Максимилиан поделился своей тайной. Неужели речь о проявлении его дара?

Они вбежали в детскую.

…И ничего не горело.

Ничего не дымилось.

Ничего не тлело.

В комнате был почти идеальный порядок — если не считать кубики, рассыпанные по полу. Максимилиан сидел среди них, сосредоточенный и спокойный.

У Эвелины отлегло от сердца. Она сделала глубокий вдох. Ещё раз взглянула на Лайлу и только теперь заметила, что волнение малышки вызвано не испугом — а скорее восторгом.

— Вот! — радостно воскликнула Лайла и указала на пол.

Эвелина посмотрела… и не сразу поняла, что вызывает такое восхищение у ребёнка. Что — вот?

Она несколько мгновений недоумённо поморгала. И только потом вдруг увидела.

Из кубиков было выложено слово.

Л И Н А

У неё перехватило дыхание.

Они ведь ещё даже не учились складывать слоги. Только выучили отдельные буквы. И то не все… Какие же это талантливые, бесконечно одарённые дети!

— Максимилиан пробовал! — щебетала Лайла. — Складывал по-разному. Мы так хотели, чтобы получилось ваше имя! Ведь нам нужно было самое красивое слово. Сначала не выходило. Но он очень-очень старался. Я ему помогала. Искала буквы. И потом вышло! Мы так обрадовались! И я скорее побежала за вами! Красиво, правда? — она в восторге прижала ладони к груди.

ГЛАВА 7. Когда философы предсказывают погоду

Эйден почти весь день провёл за работой в своём кабинете.

Перед ним лежали аккуратно разложенные бумаги — черновик доклада для большого совета, который король традиционно проводил в конце года. Обычно этот доклад требовал сосредоточенности, внутренней дисциплины и привычного усилия воли. Но сегодня работа шла на удивление легко. Мысли выстраивались в логическую цепочку, фразы рождались почти сами собой, и даже цифры — обычно сухие и упрямые — подчинялись общему порядку.

Что-то в этом дне было… правильным.

Изредка до кабинета доносились приглушённые звуки — смех, быстрые шаги, возбуждённый детский говор. Эйден не отвлекался, но всякий раз, уловив эти голоса, знал: дети с Эвелиной. И это знание давало странное, непривычное чувство спокойствия. Пока она рядом — с ними ничего не случится. Ничего страшнее испачканных в краске рук или шныряющего по детской ежа.

Примечательным было и ещё кое-что: за весь день госпожа Фредериксен ни разу не явилась к нему со своим коричневым блокнотом, чтобы ледяным тоном сообщить, что порядок в особняке трещит по швам и ещё чуть-чуть — и наступит катастрофа. Это само по себе выглядело подозрительно, но Эйден предпочёл считать происходящее редким, но приятным совпадением.

Люциан де Ревенхольд — или, если придерживаться официальной версии, скромный архивариус Люциан Марр, — тоже вёл себя подозрительно тихо. Он работал в библиотеке, не требовал внимания, не задавал лишних вопросов и не проявлял ни малейших признаков своей истинной природы. Эйден был немало удивлён, как легко Люциану удаётся роль скромного тихого педантичного любителя пыльных фолиантов.

Единственное, что время от времени мешало сосредоточиться на докладе, — это мысли о зеркале Рангвальда.

Разговор с Эвелиной не заставил Эйдена относиться к легенде хоть сколько-нибудь серьёзнее. Он по-прежнему считал её красивой сказкой. Но одна мысль, высказанная Эвелиной, упрямо не давала покоя: зеркало могло путешествовать вместе с личными вещами.

И Эйден, сам того не желая, начал мысленно перебирать всё, что привёз с собой из столичного особняка.

Вообще-то, у него было небольшое дорожное зеркало. Самое обыкновенное. Без легенд, духов и зловещих преданий. Купленное когда-то в столичной лавке — просто потому, что иногда в дороге нужно было побриться. Эйден прекрасно помнил этот момент и был совершенно уверен: к Рангвальду это зеркало не имело никакого отношения.

Детские вещи в дорогу собирала прежняя няня — Вильгельмина. И Эйден с трудом мог представить, чтобы среди них оказалось зеркало, да ещё и легендарное.

Оставался Вэн-Чан.

Эйден прикидывал, что его дворецкий мог прихватить с собой из столичного особняка, когда в дверь кабинета раздался стук.

— Войдите, — отозвался он, даже не поднимая головы.

На пороге появился тот, кто только что был в мыслях — Вэн-Чан, собственной персоной.

Эйден поднял взгляд и невольно улыбнулся. Обычно улыбка не входила в перечень его обязательных проявлений вежливости. Но в случае с Вэн-Чаном это происходило само собой. Дворецкий удивительным образом сочетал в себе несочетаемое: философ и прохвост, учёный и интриган, человек, способный одним афоризмом разрушить стройную логическую конструкцию. И при всём этом — самый преданный из друзей.

Да, несмотря на субординацию, Эйден считал его другом.

— Ваша светлость, — торжественно произнёс Вэн-Чан, — я к вам по важному делу.

Эйден отложил перо и кивнул:

— Слушаю.

Никогда не знаешь, что может скрываться у этого плута под словами “важное дело”.

— Боюсь, с завтрашнего дня морозы ослабнут, — сообщил Вэн-Чан весьма трагически.

Эйден усмехнулся.

— Ты говоришь это так, будто ослабление морозов грозит вселенской катастрофой.

— Боюсь, так и есть, — театрально вздохнул Вэн-Чан. — Тем более, что мы не знаем, когда они окрепнут снова и окрепнут ли вообще. Но катастрофу ещё можно предотвратить.

Эйден прищурился.

— И о какой именно катастрофе идёт речь?

— Когда я был в Стране Вечной Ночи, — начал Вэн-Чан издалека, — меня обучили искусству обращения со снегом и льдом. Хороший лёд получается только на сильном морозе. Слабый мороз даёт лёд рыхлый, недолговечный и крайне ненадёжный.

— Куда ты клонишь? — с лёгким подозрением поинтересовался Эйден.

— Ваша светлость, — с расстановкой сказал Вэн-Чан, — сегодня последняя ночь, когда можно залить каток. Лёд, который образуется этой ночью, будет восхитителен. Он переживёт ослабление морозов без всяких проблем. Но если упустить этот шанс, если залить каток при слабом морозе…

Он выразительно развёл руками.

— …неудачи не избежать.

Эйден молчал несколько секунд.

— И что же ты предлагаешь? — наконец спросил он.

— Нам нужно немного поработать, — лукаво улыбнулся Вэн-Чан.

Эйден машинально посмотрел на часы. Девять вечера!

— Сейчас? — переспросил он.

— Именно сейчас, если мы хотим успеть, — кивнул дворецкий. — Работы много. Я бы не просил вашей помощи, если бы мог справиться один.

Эйден потёр лоб, не зная, смеяться ему или возмущаться.

Неправильная няня обещает его детям научить их кататься на коньках. И теперь он — королевский советник, представитель древнего рода, человек, перед которым склоняют головы, — должен идти ночью заливать каток.

Человек, которого боится всё королевство.

Всё королевство, кроме одной неправильной няни.

Скажи кто-нибудь Эйдену пару недель назад, что он будет потакать таким сумасбродным идеям своей новой сумасбродной няни, он бы просто рассмеялся. Но, увы, он слишком хорошо знал: если завтра утром Эвелина выйдет во двор и обнаружит, что её идея с катком обречена, она будет расстроена. А он, по причинам ему неизвестным, совсем этого не хотел. Категорически.

Эйден тяжело вздохнул.

— Хорошо, — сказал он обречённо.

По крайней мере, подумал он, пока они будут работать, у него появится прекрасная возможность между делом расспросить Вэн-Чана, какие вещи тот захватил с собой из столичного особняка. И не было ли среди них зеркала.

ГЛАВА 8. О том, что ждёт по ту сторону моста

Когда часы в гостиной пробили девять вечера, и пришло время укладывать детей спать, Эвелина с лёгким удивлением поймала себя на мысли, что день прошёл абсолютно спокойно. Без катастроф. Без происшествий. Без тревожного замирания сердца и без запаха гари.

Это было почти подозрительно. День, наполненный множеством мелких радостей — и ни одной неприятности.

Госпожа Фредериксен со своим неизменным коричневым блокнотом почти не попадалась на глаза. Новый архивариус работал себе тихо в библиотеке и не только не мешал, но, казалось, даже добавлял дому какого-то умиротворяющего порядка. Эйден тоже почти безвылазно работал — у себя в кабинете.

У Эвелины было настроение: “делай, что хочешь”. И она делала.

После завтрака они с детьми отправились на прогулку. Ни в чём себе не отказывая — бегали, визжали, устроили снежную битву, в которой правила менялись каждую минуту, а победа доставалась тому, кто громче смеялся. Потом писали буквы прямо на снегу палочками. А затем лепили эти буквы из снега, споря, какая из них получилась “самая правильная” и “самая красивая”.

Во время дневного сна малышей Эвелина успела ещё немного поработать над катком. Снег под лопатой скрипел послушно, и площадка всё отчётливее приобретала очертания будущего чуда. Мысль о том, как загорятся глаза детей, когда они увидят готовый каток, придавала сил. Ещё чуть-чуть и его можно будет заливать. Эвелина знала, что это хлопотное дело потребует достаточно времени, — и запланировала начать завтра.

Вечером дети с восторгом опробовали лошадку-качалку — краска высохла идеально. Лайла ахала от счастья, Максимилиан с серьёзным видом качал сестру, а потом качался сам и тоже смеялся, забыв о своей обычной сдержанности.

А с каким энтузиазмом они занялись остальными игрушками, которые Эвелина принесла из флигеля. Какие-то требовали свежей краски, какие-то оказались почти как новые и нуждались лишь в том, чтобы с них стерли пыль.

Фарфоровые зверушки, как быстро сообразила Эвелина, идеально подходили, чтобы учить детей счёту. И она тут же придумала игру. Они устроили для лесных жителей “чаепитие” и вместе считали, сколько гостей пришло, а сколько осталось, когда кто-нибудь “убегал обратно в лес”.

Именно тогда Эвелина и обратила внимание на одну игрушку.

Фарфоровая сова.

Она была склеена из двух частей — аккуратно, почти незаметно. Видимо, когда-то её разбили. Казалось бы, ничего странного, но внутри совы что-то было.

Если слегка потрясти фигурку, раздавался тихий стук — глухой, упругий, словно какой-то небольшой предмет перекатывался внутри фарфоровых стенок.

Эвелина не могла бы объяснить, почему это её так зацепило. Любопытство было почти назойливым. Ей вдруг показалось, что предмет появился внутри не случайно. Что если сову специально сначала разбили, а потом аккуратно склеили? Что если кто-то намеренно превратил её в тайник.

Кто?

И зачем?

Она решила, что когда уложит детей спать, обязательно зайдёт к Эйдену. Расскажет ему о находке. Может быть, он знает, что это за сова и что в ней спрятано. А если нет — возможно, разрешит аккуратно разбить фигурку. Если что — она обязательно склеит сову обратно. И та станет даже лучше, чем прежде.

С этой мыслью она и повела детей в спальню.

День был насыщенным, и они быстро улеглись. Эвелина, как обычно устроилась в кресло-качалку, которое стояло между их кроватками. Дети ждали сказку о приключениях Мэя и Лии.

Эту историю они обожали. Эвелина не знала почему. Она придумывала её на ходу. Это был сериал. Каждый вечер рождалась новая серия.

— …и вот Мэй и Лия продолжили свой путь в замок доброй волшебницы, — негромко говорила Эвелина. — Шли они, шли и дошли до речки.

Лайла, конечно тут же уточнила:

— Речка была розовая?

— Совершенно розовая, — заверила её Эвелина, — как и всё в волшебной стране.

Лайла удовлетворённо вздохнула и зарылась щекой в подушку.

— Но мостика через реку не было, — продолжала Эвелина чуть таинственнее. — Зато Мэй и Лия нашли на берегу волшебную дудочку.

— Розовую? — Лайла приподняла голову.

— Разумеется, — серьёзно ответила Эвелина. — Очень красивую. И когда они заиграли на ней…

Она сделала паузу.

— …к берегу приплыли бобры.

— Настоящие? — поинтересовался Максимилиан.

— Самые настоящие. Умные и очень трудолюбивые. Лия и Мэй рассказали, что им нужно попасть на другой берег, и бобры тут же принялись строить мост.

— Красивый? — вздохнула Лайла мечтательно и уже немного сонно.

— Очень. Розовый.

Эвелина начала подробно рассказывать, как шло строительство моста. Дыхание малышей постепенно выровнялось. Но всё же, засыпая, Лайла успела спросить:

— А что было на том берегу?

Эвелина ответила шёпотом:

— Там их ждал сюрприз. Когда путешествуешь, впереди всегда что-то очень-очень интересное.

Новых вопросов уже не последовало. Бобры строили мост, розовая речка тихо журчала — и два маленьких путешественника в волшебные миры уснули, не дождавшись развязки.

Эвелина аккуратно поправила одеяла, задержалась на секунду, любуясь их лицами, и мысленно усмехнулась: о том, какой сюрприз ждёт Мэя и Лию, близнецы узнают завтра.

Тогда она ещё не знала, что завтрашний день приготовил сюрприз и для неё самой.

Ох, какой особенный.

Она вышла из детской, стараясь не скрипнуть половицей, и прихватив с собой фарфоровую сову, направилась в кабинет Эйдена.

Но кабинет был пуст.

Видимо, Эйден решил сегодня лечь пораньше. Что было вполне логично — утро у него выдалось ранним, бодрым и… сопровождалось физическими упражнениями с лопатой.

Эвелина вздохнула и подумала, что, пожалуй, и ей стоит последовать его примеру. Если лечь пораньше, то и встать можно будет пораньше, а значит, пораньше заняться катком.

Она добралась до своей комнаты, и едва голова коснулась подушки, сон накрыл её мгновенно. Мягкий, тёплый, удивительно спокойный — такой, каким он бывает только в детстве, когда знаешь: всё хорошо, и завтра тоже будет хорошо.

ГЛАВА 9. Лёд тронулся

Кто именно оказался автором чудо-катка, Эвелина узнала уже за завтраком.

Патти была в необычайно приподнятом настроении и носилась по кухне с каким-то особенным вдохновением и энтузиазмом, будто собиралась приготовить пир на весь остров.

— Ни Вэн-Чана, ни хозяина сегодня за завтраком не будет, — сообщила она, водружая перед Эвелиной чашку со своим фирменным кофе. — Когда я пришла на кухню, нашла записку.

— Записку? — заинтересовалась Эвелина.

— От Вэн-Чана, — не стала тянуть интригу Патти. — Он написал, что некоторые погодные обстоятельства вынудили его и господина Греймонта заняться ночью снежными строительными работами. Поэтому завтрак они пропустят, зато просят обед сделать особенно сытным. И обильным. Очень.

Патти выразительно подняла брови.

— Я подумала: это будет жаркое из кролика, запечённая курица, телятина под грибным соусом, три… нет, пять видов домашней колбасы, пирог с рыбой и шпинатом, тефтели по-лирейски и овощное рагу. Достаточно сытно? — спросила она сама себя и добавила: — Да, ещё три вида десертов!

Переведя дыхание, она посмотрела на ироничную гримасу Эвелины и всплеснула руками:

— Ах, не улыбайся так, Лина. Голодные мужчины — моя слабость. И, кстати, ты случайно не знаешь, о каких это строительных работах речь?

— Знаю, — Эвелина рассмеялась — легко, искренне. — И до сих пор сомневаюсь, не сон ли это.

Не сдерживая восторгов, она принялась рассказывать про каток, неожиданно возникший на заднем дворе. Про ровную ледяную гладь, которая будто светилась сама собой. Про аккуратные снежные бортики. Про флажки, натянутые по периметру. И про то, что уж никак не ожидала, что это чудо возникнет ночью стараниями двух мужчин.

Патти слушала, прижимая ладони к груди.

— Вот оно что… — мечтательно протянула она. — Это всё праздник. Он уже чувствуется в воздухе. Лирея всегда перед праздниками начинает… чудить. Ой, то ли ещё будет — вот увидишь.

И тут же, словно вспомнив что-то важное, оживилась ещё сильнее.

— Кстати! Вчера вечером стартовал конкурс снежных скульптур. Сколько людей пришло — яблоку негде было упасть.

— И Оливер с Розалиндой? — с надеждой спросила Эвелина.

— Да, они тоже были! Началось всё с речи градоначальника. Господин Тосс слов не жалел, расхваливая наш снежный городок, как лучший городок в королевстве. Хотя столичный градоначальник постоянно пытается доказать, что первые во всём — они.

Патти возмущённо фыркнула:

— Жители столицы привыкли задирать носы.

Господин Тосс поведал, что в этом году столица приложит все усилия, чтобы перещеголять Лирею. Уже известно, что столичные команды решили возвести самого большого снежного кота в королевстве. Огромного. Грандиозного. Такого, чтобы всем сразу стало ясно, кто тут главный.

И вот тут, по словам Патти, господин Тосс сделал паузу. Посмотрел на собравшихся так, будто пришло время открыть страшную тайну, и сказал:

— Пусть у них будет скульптура большого кота. Зато у нас будет скульптура здорового кота!

И весь остров восторженно зааплодировал. Ведь здоровье важнее размера.

Тогда градоначальник попросил поддержать его идею.

— Я объявляю о создании команды “Здоровый кот”, — сообщил он, — в которую очевидно должны войти ветеринар и аптекарша.

И остров снова зааплодировал. Все взгляды устремились на Розалинду. Разве могла она отказать, когда речь о том, чтобы утереть носы столичным задавакам?

— Ох и хитёр этот господин Тосс, — усмехнулась Эвелина.

— Лирее всегда везло с градоначальниками, — охотно согласилась Патти. — Но с этим особенно. Да только Розалинда вдруг куда-то исчезла. И все уже подумали, что ничего у него не вышло. Но не успели мы и глазом моргнуть, как она вернулась. И не одна. А со своим котом Матросом!

— Она взяла его, чтобы он позировал? — догадалась Эвелина.

— Именно! Потому как более здорового кота, после того, как его вылечил Оливер, в Лирее нет. Огромный, полосатый, упитанный, важный.

Губы Эвелины растянулись в улыбку, стоило ей представить этого кота.

— Ох, надо было видеть Оливера, — Патти прижала ладонь к щеке и покачала головой. — Он так сиял, что хоть солнце прячь. И весь остров сиял и радовался за него.

Матрос, правда, сначала решил показать характер. Он, вообще-то, кот своенравный. Сидеть смирно категорически не желал. Но Оливер с ним о чём-то пошептался — и кот вдруг проникся важностью момента. Уселся, красиво сложил хвост и стал добросовестно и прилежно позировать.

— С животными Оливер всегда умел находить общий язык, — вздохнула Патти. — Это с юными особами противоположного пола у него проблемы. Но теперь-то, когда им вместе предстоит лепить скульптуру… хочешь не хочешь, а общаться придётся, — просияла она. — Розалинда, правда, ещё не до конца оттаяла, но всё же её взгляд стал теплее — это все заметили.

Патти, на минутку предавшись приятным воспоминаниям, даже шумовкой стала медленнее работать.

— Думаю, у них получится создать точную копию Матроса. Это будет потрясающий снежный кот! — заключила она. — Но Лирее обязательно нужна хотя бы одна романтическая скульптура. И если Оливер и Розалинда воплощают идею градоначальника с котом, то может… — Патти посмотрела на Эвелину, — может господин Греймонт с детьми создаст что-то романтическое?

Эвелина опустила взгляд в свою чашку.

— Жаль, — продолжала Патти, — что он вчера так много работал и не успел побывать с детьми в снежном городке. Но когда выкроит время — наверняка захочет, чтобы и ты пошла с ними. Дети же теперь от тебя ни на шаг. И я думаю, Лина, у тебя будет возможность подсказать ему идею скульптуры, — подмигнула Патти.

Эвелина сдержала вздох.

Патти конечно же не знает, что Эйден вообще не собирается вести детей в снежный городок, да и в любое другое людное место.

Мысль о том, что все эти запреты могут быть напрасными, вспыхнула с новой силой. Если всему виной зеркало Рангвальда, то “ОНО” связаны с особняком. Тогда как раз вне его стен детям безопаснее.

ГЛАВА 10. Восемь тем для разговора

Эвелина догадывалась, что события будут развиваться стремительно.

Фредериксен приближалась к месту происшествия с таким выражением лица, будто на паркет вылились не чернила, а по меньшей мере яд редчайшей тропической кобры, а сама эта кобра притаилась среди горы бумаг и готова в любую секунду выскочить.

Экономка остановилась, медленно, почти торжественно наклонилась… и уставилась на лужицу.

— Это… — начала она ледяным тоном, — это… — слова будто подбирались с трудом, — это недопустимо!

Архивариус подхватил с пола раскрытый портфель и замер, прижимая его к груди.

— Госпожа… — начал он виновато, одновременно пытаясь чуть склониться и подцепить с пола хотя бы одну из бумаг, — прошу простить мою рассеянность… я глубочайшим образом сожалею…

— Сожалеете? — Фредериксен резко повернула голову.

Она выхватила из складок своей юбки тот самый коричневый блокнот — оружие массового устрашения — и с яростью раскрыла его.

— Я была готова закрыть глаза на вчерашнюю… оплошность, — произнесла она с таким нажимом, будто это слово было неприличным. — Но сегодня вы окончательно утратили остатки репутации!

Карандаш неистово заскрежетал по бумаге.

Эвелине даже показалось, что бедный архивариус немного уменьшился в росте.

— Этот дубовый паркет, — продолжала Фредериксен, указывая на пол, — пережил три поколения Греймонтов! По нему ступали ноги выдающихся представителей древнего рода! И вот теперь…

Она сделала драматическую паузу.

— …его судьба оказалась в руках какого-то недотёпы с портфелем.

— Я… я так искренне сожалею, что заставил вас волноваться, — поспешно выговорил господин Марр, запинаясь. — Это в высшей степени непростительно… доставлять хлопот столь… занятому человеку.

Его лицо приобрело почти трепетное выражение:

— Как безмерно повезло этому дому иметь в экономках столь… исключительную женщину. Не каждому дано держать хозяйство в таком идеальном порядке. И не каждому дано столь тонко разбираться в вопросах управления… и дисциплины.

Карандаш в руке Фредериксен замер.

Совсем.

— Ревностно следить за соблюдением правил, — продолжал господин Марр вдохновенно, — способны лишь люди с истинным призванием.

Фредериксен выпрямилась.

Подбородок её чуть приподнялся.

В наступившей паузе Эвелина увидела свой шанс помочь бедолаге-архивариусу.

Она шагнула вперёд.

— Позвольте, я помогу вам собрать бумаги, — обратилась она к нему с участливой улыбкой.

Но сделать Эвелина не успела ровным счётом ничего.

— Не нужно, — отрезала Фредериксен, внезапно и окончательно. — Ступайте, милочка. Займитесь детьми. Я сама помогу.

Она спрятала блокнот обратно — где-то в недрах своей юбки — и, к полному изумлению Эвелины, действительно начала помогать.

Фредериксен наклонялась, подбирала листы. А затем, взяв из рук архивариуса портфель, ловко и аккуратно складывала туда бумаги, не переставая при этом читать нотации — правда, уже заметно смягчив тон.

— Поддержание порядка в таком большом и старом доме действительно требует много усилий, — говорила она. — Особенно когда обитатели и приглашённые гости проявляют… халатность. Подобно той, какую допустили вы, — она многозначительно взглянула на господина Марра. — Полагаю, вам не помешал бы дополнительный инструктаж. И я готова выделить вам немного моего драгоценного времени.

— О, я был бы премного благодарен, — поспешно откликнулся архивариус, — и почёл бы за честь выслушать советы столь опытной, знающей и… внимательной женщины.

Фредериксен кивнула.

Сдержанно.

С достоинством.

Эвелина поняла, что её присутствие здесь больше не требуется. Похоже, архивариус вполне способен сам справляться с природным катаклизмом по имени Фредериксен.

Она со спокойной совестью отправилась в детскую.

Эвелина собиралась показать детям каток сразу после завтрака.

Но передумала.

Она слишком хорошо представляла, что это будет. Восторг, визг, смех, который слышно, кажется, до самой гавани, безостановочный весёлый щебет Лайлы и редкие, но трогательные замечания Максимилиана.

И вот именно поэтому она решила не спешить.

Это должен увидеть Эйден.

Не услышать потом пересказ, не получить сухое “детям понравилось”, а увидеть сам — эти сияющие глаза, эту чистую детскую радость. Всё-таки именно его ночной подвиг с лопатами и вёдрами превратил задний двор в ледяное чудо.

Но Эйден после ночных строительных работ спал. Потом наступило время дневного сна близнецов. Так что “торжественное открытие катка” было перенесено на вторую половину дня.

А пока дети спали, у Эвелины появился редкий шанс спокойно поговорить с Эйденом. Тем более, что тем для разговора накопилось с избытком.

Она нашла его в кабинете.

Эйден работал — сосредоточенный, собранный, но, увидев её, без раздражения отложил бумаги.

Эвелина решила начать с приятного.

— Сегодня утром я пришла в полный восторг, — сказала она просто и искренне. — Я несколько минут не верила своим глазам. Каток — само совершенство.

Эйден улыбнулся. Улыбка не была широкой, но зато беззастенчиво довольной — ему явно были очень приятны эмоции Эвелины. Однако он не стал забирать все лавры себе.

— Благодарить нужно Вэн-Чана, — ответил он. — Это его глубокие познания в свойствах воды, льда и… неожиданный ночной энтузиазм сыграли решающую роль.

— И всё же, — не уступила Эвелина, — без вашей помощи катка бы не было.

На его лице снова мелькнула крайне довольная улыбка. Он откинулся на спинку стула и с интересом ждал продолжения.

Но Эвелина решила, что на этом с похвалами и комплиментами можно закончить.

— Я пришла поговорить не только о катке, — заявила она. — У меня накопилось… восемь тем.

— Восемь? — переспросил он с лёгкой иронией. — Я-то наивно полагал, что вы снова пришли поговорить о зеркале Рангвальда. И даже мысленно подготовился. Но теперь боюсь представить, какие ещё материи вы намерены затронуть.

ГЛАВА 11. Источник новых забот

Предмет, выпавший из фарфоровой совы, оказался ключом.

Ключом!

Хотя мог бы быть чем-то не имеющим никакого значения… да хотя бы, к примеру, кусочком фарфора, отколовшимся от внутренней стенки.

Эвелина не могла видеть себя со стороны, но, похоже, её глаза горели таким диким любопытством, что Эйден без лишних слов отодвинул ключ в её сторону и жестом предложил рассмотреть находку первой.

Она взяла ключ осторожно, почти благоговейно.

Он был необычным. Не тем простым, грубоватым ключом, какими запирают сундуки или кладовые. Его бороздки складывались в замысловатый узор, головка была украшена тонкой резьбой — неброской, но явно выполненной мастером, который работал не наспех. Металл мягко поблёскивал, благородно, загадочно. Золото?

Конечно, на глаз определить, какой это металл Эвелина не могла, но зато она чувствовала шестым чувством, что находка сыграет какую-то важную роль. Не зря же её охватило такое волнение, как только она её увидела.

Она перевернула ключ, провела пальцем по одному из выступов и подняла взгляд на Эйдена.

— Видите? Сова действительно была тайником. А вы сомневались. Этот ключ… он от какой-то очень важной двери.

— Скорее, — усмехнувшись, поправил Эйден, — от дверцы.

Да, пожалуй, он прав. Ключ был слишком мал для чего-то масштабного. Не дверь зала, не потайной ход, не ворота. Скорее — ящик. Шкатулка. Сейф. Но что именно?

Эвелина протянула ключ Эйдену.

— У вас есть предположения, кто мог спрятать ключ в сову и какую дверцу можно им открыть?

Эйден взял ключ, внимательно осмотрел, слегка прищурившись, будто надеялся, что тот сам подскажет ответ.

— У того, кто это сделал — устроил тайник в старой детской игрушке, — задумчиво произнёс он, — весьма изощрённый ум. Или хорошее чувство юмора. А возможно — и то, и другое.

Он чуть усмехнулся:

— Сказать по правде, у меня нет ни малейшего представления, что это за ключ, как он попал в сову и когда. Может быть, он там уже сто лет и ещё пролежал бы столько же, если бы не вы. Однако теперь, благодаря вам, это станет моей головной болью.

Эйден посмотрел на Эвелину косо, имитируя упрёк:

— Почему я ничуть не удивлён, что нашли его именно вы? В последнее время именно вы становитесь источником моих… неожиданных забот и бессонных ночей. То ёж, то каток, теперь вот этот ключ. Боюсь, мне не будет покоя, пока я не выясню, что он открывает.

Эвелина улыбнулась. Да вы, ваша светлость, оказывается, тоже страдаете настырной любопытностью.

Она решила ещё больше подогреть его интерес.

— А что если этот ключ отпирает дверцу, за которой спрятано зеркало Рангвальда? Может быть, где-то в подвале есть секретный сейф, а в нём легендарный артефакт вашего предка?

Эйден мягко рассмеялся.

— Вы так очарованы старой легендой, что, по-вашему, зеркало Рангвальда везде. Сначала вы подозревали, что оно во флигеле, потом, что оно путешествует с личными вещами, а теперь заподозрили, что оно хранится в сейфе в подвале?

Эвелина вздохнула. Эйден прав. Подвал отпадает.

Но как плавно они подошли к одной из тех восьми тем, которые она собиралась затронуть.

— Раз уж мы заговорили о зеркале Рангвальда, то хочу поделиться своей идеей, — начала она. — Если моя версия верна и во всех “ОНО” виноват дух из зеркала, значит, эти “ОНО” не могут происходить вне дома. Правильно?

Она посмотрела на Эйдена внимательно, почти испытующе.

— Вспомните: случались ли с Лайлой огненные происшествия, когда она находилась далеко от дома?

Эйден задумался.

— Нет, — признал он после короткой паузы.

— Вот видите, — оживилась Эвелина. — Разве это не доказывает, что она ни при чём?

— Это ничего не доказывает, — Эйден покачал головой. — Лайла почти не бывает вне дома с тех пор, как я понял, что с ней.

Ох, насколько же он упрям! Интересно, все советники короля такие?

И хоть Эвелина испытывала некоторую досаду, что с этой стороны достучаться до него не получилось, однако отметила, что разговор сам привёл их к теме прогулок — а это тема как раз тоже была одной из восьми намеченных.

— К слову о выходах из дома, — сказала она, будто между прочим. — Нам с детьми всё равно придётся в ближайшее время ненадолго выйти. В обувную лавку господина Ралли.

— Зачем? — поинтересовался Эйден.

— Понимаете, вашими стараниями у нас теперь есть чудесный каток. И дети конечно будут в полном восторге. Особенно Максимилиан. А вот Лайле придётся только радоваться за брата.

Эвелина надеялась, что коньки, которые она отыскала во флигеле, подойдут обоим близнецам. Но после примерки выяснилось, что они годятся только Максимилиану. Ножки у Лайлы оказались такими миниатюрными, что не спасли даже толстые носки — коньки были безнадёжно велики. В лучшем случае пойдут Лайле на следующую зиму.

Однако, как выяснила Эвелина, в лавке Ралли можно было найти коньки любого размера.

Всё это она и выложила Эйдену, в тайной надежде, что он, конечно, не допустит, чтобы дочь осталась без коньков, а значит, разрешит небольшую прогулку до обувной лавки. А когда увидит, что ничего страшного не произошло, то начнёт позволять и другие прогулки.

Однако ответ Эйдена полностью убил эту надежду. Убил надежду… но при этом растрогал.

— Не беспокойтесь. Я уже отправил записку господину Ралли, что хочу заказать две пары детских коньков и одну — женскую. Он вскоре придёт сюда снять мерки.

— Одну пару — женскую? — переспросила Эвелина растерянно.

Это для неё?

Хотя для кого же ещё? Вряд ли для Фредериксен.

Эйден убийственно улыбнулся.

— Я исходил из того, что вы умеете кататься, раз уж взяли на себя смелость пообещать детям обучение.

Умеет ли Эвелина кататься? Да она пять лет занималась фигурным катанием. Она чувствует себя на льду увереннее, чем на земле.

Но она даже не надеялась, что в ближайшее время сможет снова окунуться в это удовольствие. Коньки ей пока не по карману. Тут хоть бы на новые сапоги наскрести, пока старые совсем не развалились. Но коньки ведь вовсе и не обязательны, если ты собираешься выступать только в роли учителя.

ГЛАВА 12. След в пыли веков

Эвелина мысленно подвела итог разговора с Эйденом.

Что ж.

В город с детьми её по-прежнему не отпускают.

Зеркало Рангвальда, по мнению Эйдена, всё ещё не существует.

Но у Лайлы будут коньки. И у Эвелины тоже.

Если уж проигрывать словесные баталии, то хотя бы с достойным утешительным призом.

Однако разговор ещё не был закончен, и она решила сообщить главную новость.

— Открытие катка назначено на сегодня, — сказала Эвелина. — Во второй половине дня. Когда дети проснутся после дневного сна.

— Открытие? — переспросил Эйден с лёгкой усмешкой. — Зная ваш темперамент, боюсь даже предположить, что вы вкладываете в это слово.

— Ничего настораживающего, опасного, грандиозного или сверхъестественного, — невинно заверила она. — Просто небольшой праздник. Но вы обязательно должны это видеть. Патти готовит кулинарный сюрприз. И Вэн-Чан тоже обещал кое-что. Зрелищное.

— Зрелищное? Всё же звучит настораживающе, — заметил Эйден с долей иронии. — Если относительно сюрприза Патти я могу сделать более-менее точные гастрономические предположения… то насчёт сюрприза Вэн-Чана — ни малейшего.

Он посмотрел на неё с вопросительным прищуром.

Эвелина пожала плечами.

— Вы знаете вашего дворецкого много лет, а я всего неделю. Если уж вы не догадываетесь, то я — тем более.

— Мне кажется, — возразил он, — что за эту неделю вы так его очаровали и расположили к себе, что вам он готов открыть любой секрет.

Эвелина расслышала лёгкую нотку возмущения, будто она виновата, что умеет так быстро очаровывать дворецких.

Она невольно улыбнулась.

— Но это взаимно. Вэн-Чан располагает к себе с первого взгляда. Однако он держит интригу. Для меня его сюрприз станет таким же неожиданным, как и для вас. Так вы придёте?

Эйден слегка задумался — наверное, не столько над вопросом, сколько над тем, как он вообще оказался в ситуации, когда няня назначает торжественное открытие домашнего катка. А он имеет право лишь прийти или не прийти, а не разрешить или запретить.

— Сложно отказаться, — произнёс он, — когда событие описано столь многообещающе.

Внутри Эвелины что-то радостно подпрыгнуло. Пусть снежный городок пока остаётся недосягаемой мечтой, но, во всяком случае, ей удалось организовать маленький праздник для детей прямо здесь.

Она немного помедлила, затем добавила:

— И ещё… Я подумала о нашем новом работнике. Господине Марре.

Эйден издал неопределённый звук.

— Он такой приятный человек, — продолжила она. — Правда, очень застенчивый. И немного… неловкий. Но именно поэтому, мне кажется, ему было бы полезно немного побыть в дружеской атмосфере. Может быть, стоит пригласить его на открытие?

— Застенчивый? Неловкий? — повторил Эйден, будто примеряя эти слова на вкус.

— Немного, — кивнула Эвелина. — Сегодня с ним случился новый казус. Он выронил портфель. Всё рассыпалось…

Эйден снова хмыкнул. На этот раз — задумчиво.

— Пригласите, — наконец сказал он. — Но если будет отказываться — не настаивайте.

Эвелина кивнула.

Про Фредериксен она, разумеется, спрашивать не стала. Экономку она видеть на открытии катка не хотела. Некоторые эксперименты над праздничной атмосферой лучше не проводить.

Эвелина уже собиралась перейти к следующей из восьми намеченных тем, когда дверь тихо открылась.

На пороге появился Вэн-Чан.

— Ваша светлость, — произнёс он, склонив голову, — только что доставили письмо из столицы.

Он передал конверт.

Эйден бросил на него быстрый взгляд. Заинтересованный. Сосредоточенный.

Эвелина уловила, что он хотел бы немедленно ознакомиться с содержимым. Этикет требовал уйти. И она не стала медлить.

— Я продолжу разговор позже, — мягко сказала она и вышла из кабинета вслед за Вэн-Чаном.

Что там за письмо из столицы и скажется ли оно как-то на жизни особняка, Эвелина предпочитала не думать. Перед ней стояла другая задача. Пока дети ещё спали, она решила воспользоваться моментом и пригласить архивариуса на открытие катка.

Шагая в сторону библиотеки, она строила кое-какие планы — собиралась кроме приглашения озвучить ещё и просьбу.

В последнее время её маленькое расследование зашло в тупик. Чтобы доказать одному упрямому советнику, что всему виной зеркало Рангвальда, неплохо было бы это зеркало найти. Но как? Где его искать? Во флигеле? Ведь с кем-то же Фредериксен там разговаривала? Но как же тогда предположение, что зеркало путешествует с личными вещами? Одна версия перечёркивала другую.

И потом, любые поиски бессмысленны, пока не знаешь, как выглядит то, что ты ищешь.

Однако Эвелина питала некоторую надежду, что в архиве Греймонтов могли сохраниться какие-то упоминания. Что если Люциан Марр наткнётся на них? Надежда была слабой. Но всё же Эвелина собиралась попросить его дать ей знать, если ему попадётся что-то интересное, касающееся старой легенды. Можно объяснить свой интерес стремлением держать юных представителей рода Греймонтов в курсе всех славных подвигов и приключений их предков.

Библиотека встретила её приятным запахом дерева и тихим шуршанием переворачиваемых листов.

Господин Марр сидел за письменным столом, окружённый ровными стопками папок. Его портфель на этот раз стоял надёжно и мирно — закрытый, будто сам стыдился утреннего происшествия.

Архивариус не сразу заметил её. А когда заметил — слегка вздрогнул и тут же застенчиво улыбнулся.

— Могу ли я чем-то быть полезен? — первым заговорил он.

Эвелина улыбнулась в ответ.

— Я хотела бы пригласить вас на небольшой домашний праздник. Он начнётся через пару часов. Ничего особенного — просто во дворе сегодня был залит каток для детей. И по этому поводу кухарка организует полдник на свежем воздухе с горячими напитками и выпечкой. Я подумала, может быть, вам было бы приятно немного отвлечься.

Она перевела взгляд на стопки бумаг.

— Всё же, наверное, утомительно проводить столько времени за старыми документами.

ГЛАВА 13. Признание сквозь столетие

Господин Марр умолк и, кажется, даже перестал дышать, чтобы ничто не мешало Эвелине погрузиться в чтение.

Она невольно тоже затаила дыхание, с интересом и трепетом изучая листок из прошлого, который держала в руках, — тонкий, ломкий, почти янтарного цвета. Чернила на нём выцвели, но не исчезли — буквы сохранили изящество, лёгкий наклон, уверенную руку человека, привыкшего писать не ради пустяков.

Эвелина вдохнула — и начала.

Дражайшая Лилея,

пишу тебе с сердцем, отягощённым сожалением. Мне не дано исполнить просьбу твою — и поверь, нет муки тяжелее для меня, нежели осознание собственного бессилия там, где речь идёт о твоём желании.

Ты знаешь, душа моя, сколь дорого мне каждое твоё слово. И если бы существовал способ исполнить желаемое, я бы не колебался ни мгновения. Но то, о чём ты просишь, увы, неосуществимо.

Эвелина невольно замедлила чтение. Душа моя…

В этих словах было столько искренности, что даже через столетия они звучали живыми.

Ты надеялась, что я смогу обратиться к духу зеркала Рангвальда и просить исполнить твоё желание. Увы, сердце моё, ты введена в заблуждение теми слухами, что с такой лёгкостью разносятся по острову.

Я знаю, о чём шепчутся люди: будто дух, заключённый в зеркале, повинуется всякому, кто сумеет произнести верные слова. Ах, если бы ты знала, как же наивны эти суждения, как далеки от истины… И как опасны.

Эвелина почувствовала, как по спине пробежал лёгкий холодок.

Имя ему — Ойя-Оаалли. Узник зеркала — сущность тёмная, древняя и непостижимая. И, поверь мне, лучше бы тебе не знать о нём.

Ойя-Оаалли… Эвелина невольно повторила имя про себя — и тут же пожалела. В нём было что-то вязкое, протяжное, чуждое человеческому языку.

Что же до слухов — их источник мне известен. Тётушка Фернандина с упоением пересказывает то, о чём имеет лишь самое смутное представление. Её воображение столь же живо, сколь и безудержно, а слушатели всегда находятся.

Я сам был свидетелем одного из её “тайных откровений”. С величайшей серьёзностью она уверяла дам своего круга, что зеркало Рангвальда — огромное, в человеческий рост, в тяжёлой металлической оправе, а в верхнем правом углу его вырезан лист папоротника — якобы знак, удерживающий злую силу внутри. И “по строжайшему секрету” она добавляла к своему повествованию, что всё же дух зеркала — тот ещё проказник. Проси его — и выполнит, что хочешь.

Разумеется, после подобных рассказов на острове появилось немало зеркал, соответствующих сему описанию. Все они — лишь пустые подражания. И я не ведаю, забавы ради или корысти ради, их изготовляют.

Вот оно. Подделки. Сколько людей, должно быть, шли по ложному следу, искали не то.

Истинное зеркало выглядит совсем иначе.

Оно невелико — не больше ладони. На нём нет ни гравировки, ни знаков, ни украшений. Поверхность его гладкая и ничем не выдаёт сути своей.

По крайней мере, была таковой до недавнего времени.

В один недобрый день зеркало уронили. Оно не разбилось, но по стеклу пролегла тончайшая трещина — едва различимая глазу.

Эвелина почувствовала, как сердце её забилось быстрее.

С ладонь…

Не большое.

Не тяжёлое.

Не броское.

И едва заметная трещина…

Этой трещины недостаточно, чтобы узник вырвался на волю, но всё же он получил некую свободу. Теперь зеркало стало особенно опасно.

Слова будто сделалась тяжелее.

Какую такую “некую свободу” он получил?

Отец мой решил перепрятать зеркало. И сокрыл его в месте, кое называет надёжным. Мне же он отказал в знании места сего, сочтя сие для меня благом.

Эвелина невольно выдохнула. Значит, даже наследники не знали. Где же это “надёжное место”? Лежит ли зеркало там до сих пор?

Никто из рода Греймонтов до сего часу, не раскрывал посторонним ни вида зеркала, ни самой его сущности. Сие есть строгая семейная тайна.

Ты вправе спросить, отчего же я нарушаю молчание.

И вот здесь почерк стал мягче. Почти нежнее.

Я делаю это потому, сердце моё, что доверяю тебе больше, чем самому себе. И потому, что надеюсь — нет, верю, — что однажды ты станешь частью нашей семьи.

Лилея, дражайшая моя, прими моё доверие, как признание в любви. И прими письмо сие, как предложение стать моей супругой. Я не мыслю более жизни без тебя.

Эвелина замерла.

Всё, что было до этого — тёмная сущность, трещина, зеркало, семейные тайны — внезапно отступило.

Перед ней остались только двое: молодой мужчина, пишущий при свете свечи, и девушка, которой он доверяет опасную правду, чтобы показать, как искренни его чувства.

С надеждой на твой ответ, в коем не будет отказа, и с неизменной преданностью,

Райан Греймонт

Эвелина медленно опустила лист.

Лилея, что же вы ответили Райану? Почему-то очень хотелось верить, что она сказала “да”.

ГЛАВА 14. Когда зажигаются фонари

Следующие пару часов Эвелина прожила как человек, которому в руки внезапно попал недостающий фрагмент мозаики. Письмо Райана Греймонта удивительным образом подтвердило её догадки и всё расставило по своим местам.

Теперь она почти не сомневалась, что если хорошенько поискать, то во флигеле найдется зеркало-подделка, о котором упоминается в письме. Большое, в человеческий рост, в металлической оправе и с гравировкой в виде листа папоротника в правом верхнем углу. Таких зеркал в своё время было изготовлено несколько, и одно могло случайно или специально попасть к Греймонтам. С ним-то и разговаривает Фредериксен во флигеле. Видимо, до неё дошла та версия легенды, которую в своё время распространила тётушка Фернандина.

Эвелина даже представила эту живописную картину: экономка стоит перед огромным зеркалом, строго выпрямив спину, и изо всех сил старается достучаться до духа: “Избавь меня от этой сумасбродной няни! Или я за себя не отвечаю!”.

А зеркало-подделка издевательски молчит.

Настоящее же… Маленькое. С ладонь. Без гравировки. И с трещиной. Нужно искать не во флигеле. Интуиция подсказывала, что оно находится в каком-то совершенно неожиданном месте, на которое меньше всего подумаешь.

И, кстати, трещина, появившаяся с некоторых пор, тоже многое объясняла. По легенде злой дух был заключён в зеркало, чтобы он не мог больше приносить вред. И было бы странно списывать на зеркало все те напасти, что случаются у Греймонтов, если бы зеркало оставалось целым. Но трещина сделала защиту не такой надёжной. Теперь у этого мутного Ойя-Оаалли не так прочно связаны руки и, похоже, он может чудить.

Разумеется, всё это Эвелина собиралась при первой же возможности обсудить с Эйденом. Подробно и обстоятельно. Теперь, когда нашлось такое важное свидетельство, он уже не сможет, снисходительно улыбаясь, отмахнуться от её версии. Теперь снисходительно улыбаться будет она!

Но все эти разговоры о зеркале Эвелина отложила до вечера. Сейчас наступало время совсем другой магии — праздничной, тёплой и вкусно пахнущей.

Дом постепенно наполнялся едва уловимым предвкушением.

Главные вдохновители и организаторы — сладкая парочка Патти и Вэн-Чан — с загадочным видом сновали из дома во двор и обратно. В их руках мелькали тяжёлые подносы, накрытые салфетками, коробки, свёртки, корзины и сумки с таинственным содержимым.

Лайла и Максимилиан пока ни о чём не догадывались. В детской они увлечённо строили из кубиков нечто грандиозное — по всей видимости, дворец с башнями, но не исключено, что по окончании строительства, Лайла назовёт это “драконом без крыльев” или “почти корабликом”. Она всегда решала, что у них получилось, уже после того, как строительство закончено.

Время текло незаметно, и вот Эвелина получила сигнал от Вэн-Чана, что всё готово.

Пора.

День уже начинал медленно угасать. Солнце, опускаясь, разлило по небу золотисто-розовый свет. Мороз был лёгким, нежным — таким, который бодрит, но не кусает. Ветра не было вовсе, и воздух застыл чистый и прозрачный, как стекло.

Держа детей за руки, Эвелина повела их в обход особняка на задний двор.

И когда они миновали поворот…

…открылась картина, от которой у самой Эвелины захватило дух.

Каток был прекрасен и утром. Но сейчас — это было что-то совсем иное.

По всему периметру горели самодельные цветные фонарики в восточном стиле. Их мягкий свет ложился на поверхность льда замысловатыми переплетающимися узорами. И сам каток, и всё вокруг переливалось, золотилось и искрилось.

Дети замерли.

— Это… это что? — с тихим восторгом выдохнула Лайла. — Оно такое большое… такое красивое…

Максимилиан стоял с распахнутыми глазами.

— Это… каток? — спросил он очень тихо. Почти благоговейно. Словно боялся, что от громкого слова всё исчезнет.

Эвелина улыбнулась.

— Каток. Здесь мы будем учиться кататься на коньках. Но это завтра. А сегодня… сегодня здесь будет праздник.

— Праздник? Настоящий? — Лайла снова ахнула. — Правда, Лина? Столько много весёлого сразу?! И каток, и праздник! Я не знала, что так бывает. Это как сто мороженых сразу, только гораздо-гораздо лучше.

Она первой сорвалась с места и помчалась туда, где в торце катка возвышался лёгкий воздушный шатёр из полупрозрачной ткани.

Под шатром — столики.

А на столиках…

Горячие пончики, усыпанные сахарной пудрой.

Румяные булочки.

Крендельки с маком.

Кувшины с горячим шоколадом и пряным напитком, от которых поднимался пар.

Возле шатра стояли Эйден, Вэн-Чан и Патти.

И ждали.

Лайла взвизгнула от восторга и бросилась к отцу:

— Папа! Папа! Это каток! Настоящий! Мы будем кататься! И Лина сказала — праздник!

Она повисла у него на шее, смеясь так звонко, что воздух будто зазвенел вместе с ней.

Через мгновение к ним подошёл Максимилиан. Эйден подхватил и его.

Малыш улыбнулся.

Тихо.

Трогательно.

Так, как умеет улыбаться только он — будто внутри него загорается маленькая лампочка.

Эйден тоже улыбался — открыто и широко, без привычной сдержанности.

В это мгновение он показался Эвелине безумно красивым.

Безумно красивым счастливым отцом…

ГЛАВА 15. Неожиданный финал праздника

Праздник получился именно таким, каким Эвелина его представляла — немного волшебным, немного суматошным, тёплым до слёз и при этом совершенно домашним.

Лайла и Максимилиан, налюбовавшись катком до головокружения, набегавшись вокруг бортиков и по ледяной глади, испытав прочность и скользкость льда, наконец вспомнили, что их ждут ещё и сладости.

Когда они подошли к шатру, щёки у них пылали румянцем, глаза блестели, дыхание вырывалось облачками пара.

Под шатром стол ломился от угощений. Патти превзошла саму себя: пончики с сахарной пудрой, ещё тёплые, с хрустящей корочкой; мягкие булочки, внутри которых пряталась густая ягодная начинка; крендельки, покрытые глянцевой карамельной глазурью и маком; чашки с горячим шоколадом и пряным чаем, от которых поднимался ароматный пар.

Дети, как и полагается детям, сначала пытались говорить, потом есть, потом снова говорить — и всё одновременно.

Эвелина наблюдала за ними, улыбаясь, ловила каждую деталь — розовые носы, липкие от варенья пальцы. Эйден, хоть внешне и выглядел почти невозмутимым, на самом деле тоже получал откровенное удовольствие. Эвелина была в этом уверена.

Что уж говорить о Патти, которая, светясь от счастья, весело суетилась, проверяя, все ли всё попробовали. А Вэн-Чан с загадочным видом потягивал чай и выглядел так, будто всё происходящее — часть тщательно продуманной восточной стратегии.

И вот, когда казалось, что всё уже идеально, Эвелина вдруг вспомнила. Господин Марр! Странно, что он не пришёл… Впрочем, стоило ей об этом подумать — как увидела, что к шатру быстрым, но при этом каким-то робко-осторожным шагом спешит знакомая высокая фигура.

— А вот и он! — радостно воскликнула Патти, мгновенно подскакивая. — Господин Марр! Скорее сюда, вам самое лучшее место!

Люциан Марр застенчиво улыбнулся, чуть поклонился и позволил себя усадить.

Портфель, разумеется, был при нём.

Он долго не мог решить, куда его деть. Сначала поставил на землю — потом будто испугался, что снег и влага нанесут ущерб драгоценному содержимому. Взял на колени — потом понял, что так неудобно есть. Попробовал зажать под мышкой — едва не опрокинул чашку.

Эвелине пришлось сделать усилие, чтобы не рассмеяться.

Наконец портфель всё-таки нашёл своё пристанище на коленях. С видом человека, который принял важное стратегическое решение, господин Марр аккуратно открыл его.

— На праздник… — начал он мягким голосом, — не принято приходить с пустыми руками. У меня тут подарки для самых маленьких будущих конькобежцев.

Лайла и Максимилиан замерли, с интересом устремив взгляды на гостя.

Из портфеля появились две книги.

Они были небольшими, но очень красивыми. Одна — в розовом переплёте с золотистым тиснением, другая — в насыщенно-бирюзовом с серебряным узором.

— Я нашёл их в библиотеке, — пояснил Люциан. — В весьма плачевном состоянии с рассыпавшимися страницами. Мне показалось… несправедливым оставить их в таком виде. Я заново их переплёл и восстановил.

Он протянул розовую книжку Лайле, синюю — Максимилиану.

— Это сказки. С прекрасными иллюстрациями.

Лайла приняла подарок с широко распахнутыми от восторга глазами. Эвелина в очередной раз ощутила неимоверное умиление, как искренне умеет радоваться чему угодно её жизнерадостный лисёнок.

— Она розовая! — восхищённо прошептала она. — Самая розовая книжка на свете! Спасибо вам, господин Марр! Я скоро научусь читать совсем-совсем хорошо, как Лина! И первой прочитаю именно эту!

Максимилиан прижал свою книгу к груди, осторожно провёл пальцами по обложке.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Она… серьёзная.

Эвелина заметила, как Люциан чуть смущённо, но с явным удовлетворением наблюдает за их радостью.

И именно в этот момент в её голове мелькнула мысль.

Короткая. Почти невесомая.

Он нравится всем.

Фредериксен прониклась к нему симпатией (что для неё совершенно несвойственно) из-за его уважения к установленным ею порядкам.

Дети — в восторге от книг в любимых цветах.

Она сама — так искала хоть какие-то сведения о зеркале Рангвальда и получила их именно от него.

Для каждого у него находится именно то, что нужно.

Мысль промелькнула — и растворилась среди смеха и аромата пончиков.

Люциан тем временем с благодарным восторгом пробовал всё, что предлагала Патти.

— Ваши пончики, — произнёс он с тихой искренностью, — достойны отдельного трактата. Я бы назвал их философией теста.

Патти залилась краской до самых ушей.

— Ну что вы, господин Марр…

— Я настаиваю. Здесь есть тонкая гармония сахара и воздуха.

Эвелина мысленно отметила: ещё одна победа.

Сладости и выпечка быстро исчезали с тарелок. И вот уже появилось чувство, что праздничная программа подходит к концу. Но тут Вэн-Чан медленно поднялся из-за стола.

— А теперь, — сказал он загадочно, — позвольте показать один небольшой трюк, которому я обучился, когда путешествовал по Стране Жёлтых Рек.

Через минуту Эвелина поняла, о каком трюке речь — о фейерверке! Видимо, жители Страны Жёлтых Рек знают кое-что о пиротехнических премудростях.

Небо неожиданно взорвалось яркими огнями. Разноцветные искры взлетали в темнеющую высь, рассыпались золотыми дождями, вспыхивали зелёными веерами, алыми звёздами, синими росчерками, которые отражались в ледяной глади катка.

Лайла вскрикивала от восторга.

Максимилиан стоял, не мигая — не желая пропустить хоть одно мгновение этого сказочного действа.

Патти ахала.

Эвелина смеялась, не в силах удержать переполняющие её чувства.

Даже Эйден — строгий советник короля — смотрел в небо с каким-то детским изумлением.

Казалось, это и есть идеальный финал.

Последний сноп огней рассыпался золотыми точками. Небо снова стало тёмным. Тишина мягко легла на двор. Но, увы, это были ещё не все приключения и впечатления на сегодня. В этой тишине — внезапно, резко, пронзительно —

ГЛАВА 16. Вечер только начинается

— Лина… — Лайла лежала, завернувшись в одеяло до самого подбородка, глаза её сонно слипались. — А почему госпожа Фредериксен так сильно испугалась Пыхтика? Он же такой смешной. И добрый. И так весело пыхтит…

Хороший вопрос. Эвелину тянуло рассмеяться, но она сдержалась. Тот переполох, который устроила Фредериксен под конец праздника трудно объяснить. Может, она чего-то недоговаривает?

Хотя конечно нужно принять во внимание, что ёжик, по словам экономки, появился совершенно неожиданно.

Случилось это так. Пока большая часть домочадцев праздновала открытие катка, Фредериксен обходила левое крыло особняка. Проверяла, всё ли в порядке. Всё шло как обычно, и блокнот при ней. И вдруг — в одной из комнат она замечает непорядок: на полу валяется крышка от коробки. Непозволительно. Недопустимо. Возмутительно.

Она, разумеется, собиралась этот беспорядок ликвидировать, подошла, наклонилась… и тут крышка неожиданно ожила и поползла.

В полумраке вечера и потусторонних отблесках фейерверка это произвело на Фредериксен настолько жуткое впечатление, что она сама не смогла объяснить свои дальнейшие действия. Распахнув окно, экономка принялась истошно кричать и звать на помощь.

Помощь прибыла мгновенно. Эйден, Вэн-Чан и — к немалому удивлению — Люциан Марр. Все трое бросились на спасение охваченной паникой Фредериксен.

Эвелина и Патти остались с детьми и с самым невинным видом угощали их пончиками, будто ничего не происходит. Дети, к счастью, совершенно не испугались. Максимилиан только спросил:

— Почему госпожа Фредериксен так громко поёт?

Кстати, да, её фальцет очень бы оценили в местной опере.

Как вскоре выяснилось, “ожившая крышка” оказалась всего лишь — Пыхтиком, который снова применил свой коронный трюк — передвижение под прикрытием.

Вэн-Чан, вернувший беглеца в его уютную нишу во флигеле, рассказал потом, что ёжик был сонным и не проявлял ни малейшего желания продолжить приключения. А послушно свернулся клубочком и моментально заснул.

Оставалось загадкой, почему его вообще потянуло на приключения. Эвелина даже заподозрила, что кто-то мог специально перенести его из флигеля в дом. Но кто мог оказаться этим шутником, она ума не могла приложить, и пришлось эту мысль откинуть.

Патти проявила милосердие и принялась отпаивать Фредериксен чаем. После третьего пончика её дыхание выровнялось, а голос вновь приобрёл прежнюю металлическую ноту.

Господин Марр, тоже проявил немалое милосердие и даже неожиданную галантность, предложив проводить Фредериксен домой. Хоть экономка и жила недалеко от особняка, но, похоже, прогуливаться одной в темноте ночи казалось ей после пережитого не самым приятным времяпрепровождением. Поэтому, видимо, она и приняла предложение архивариуса. Но разумеется, с достоинством, по меньшей мере, императрицы.

Вот на этом инцидент и был полностью исчерпан. Однако Эвелина не сомневалась, что, хорошенько выспавшись и восстановив силы, Фредериксен непременно захочет отомстить ей. Ведь экономка считает, что за всеми проделками ежа стоит Эвелина.

Но как бы то ни было, она ощущала себя в этот момент абсолютно счастливой. Праздник удался. И даже инцидент с вопящей экономкой его не испортил — скорее, добавил изюминки. Дети запомнят этот день надолго.

— Я думаю, госпожа Фредериксен испугалась Пыхтика, потому что ещё не успела с ним подружиться, — продолжила Эвелина, возвращаясь к вопросу Лайлы, — А когда подружится, то перестанет бояться и его колючих иголок и его фырканья.

Лайлу ответ удовлетворил. Через пару минут она уже спала. Спал и Максимилиан. В этот раз Эвелина даже не успела начать новую серию приключений Мэя и Лии.

Она тихо вышла из детской.

Для неё вечер только начинался. Разговор с Эйденом был неизбежен. У него к ней наверняка есть парочка животрепещущих вопросов по поводу ежа. Особенно учитывая, что она уверяла: проблема с Пыхтиком решена. Однако Эвелина не переживала. У неё было с собой кое-что, что заставит Эйдена забыть на время о ёжике — письмо Райана Греймонта.

Свет в кабинете горел. Она постучала и вошла.

— Прежде чем вы начнёте отчитывать меня за ежа, — решительно сказала Эвелина, — прочитайте вот это.

Она протянула Эйдену пожелтевший лист.

Он посмотрел на бумагу с лёгким удивлением.

— Что это?

Сработало. Про ежа забыто.

— Письмо, найденное в архиве господином Марром. И оно… крайне любопытно.

Больше слов не понадобилось. Эйден увлечённо начал читать. В кабинете стало тихо. Только потрескивал огонь в камине.

Эвелина наблюдала за его лицом. Сначала — скептическое спокойствие. Затем — внимание. Потом — тень напряжения. И наконец — сосредоточенная неподвижность.

Глаза перестали бегать по строкам. Письмо было прочитано. Но он не поднимал взгляда. Сидел, задумчиво держа лист в руках.

Эвелина решилась нарушить тишину. Однако спросила почему-то не о зеркале Рангвальда. Задала другой вопрос, который волновал её с тех пор, как сама прочитала это письмо:

— Вам известно что-нибудь о возлюбленной Райана? О Лилее? Она… ответила ему? Сказала “да”?

Эйден медленно поднял глаза.

— Известно, — сказал он после паузы. — Это непростая история. Хотите, расскажу?

Сердце Эвелины слегка ускорилось.

— Конечно.

Он встал.

Не торопясь. С загадочной сдержанностью, которая, казалось, предвещала нечто важное.

— Тогда идёмте.

— Куда? — невольно вырвалось у Эвелины.

Но Эйден уже направлялся к двери.

Они вышли из кабинета. Коридор был полутёмным, тихим. За окнами лежала зимняя ночь. Фонарики во дворе ещё слабо мерцали.

Эвелина шла рядом с Эйденом, ощущая, как в ней растёт предвкушение.

История Райана и Лилеи, зеркало Рангвальда, трещина, тёмная сущность…

Куда он ведёт её?

И чем закончилась та любовь — признанием или трагедией?

Вечер только начинался.

ГЛАВА 17. Преданность длиною в годы

Эйден повёл Эвелину по тихому коридору северного крыла. Здесь всегда было немного прохладнее, и свет казался более приглушённым. Он остановился у тяжёлой двери с бронзовой ручкой.

— Это кабинет моего деда, Максимилиана Греймонта, — сказал он, пропуская её вперёд. — Здесь всё осталось так, как было при нём.

Комната встретила их тишиной — только мерно тикали большие напольные часы.

Эйден зажёг старинную лампу, и пространство вокруг сделалось удивительно уютным.

Высокие окна обрамляли тяжёлые зелёные портьеры, которые были аккуратно подхвачены шнурами, словно хозяин просто решил, что сегодня ему нужно больше света. В центре стоял массивный письменный стол из тёмного ореха. Красивая вещь. Но взгляд Эвелины устремился в угол. Там было кое-что поинтереснее — телескоп. И конечно же она обратила внимание на книжные полки, где кроме книг было несколько моделей парусников очень тонкой работы.

На стенах — небольшие этюды: штормящее море, зимний берег, маяк, тонко прорисованная ветвь папоротника. А ещё обломок герба корабля в аккуратной раме. Видимо, тот самый, который Эйден и его дед нашли вместо клада на северном побережье.

Эвелина медленно прошла вперёд, касаясь взглядом деталей.

Она всегда считала, что пространство говорит о человеке больше, чем любые слова. И здесь не чувствовалось сухой строгости. Здесь ощущалась жажда жизни. Любопытство. Творчество.

— Ваш дед был очень интересным человеком, — тихо сказала она.

— Да, — коротко ответил Эйден.

Его взгляд был тёплым. Он любил деда. Очень. Эвелина поняла это ещё тогда, когда он рассказывал ей об их совместном поиске клада.

Но почему он привёл её сюда? Вопрос не давал покоя. И ответ был получен очень скоро.

На одной из стен висела галерея портретов. Эйден подошёл к одному из них.

— Вот она. Лилея. Возлюбленная Райана Греймонта. Бабушка моего деда… и моя прапрабабушка.

— Ваша прапрабабушка? — Эвелина улыбнулась. — Значит… на признание, которое было в письме, она всё же ответила “да”?

Эйден качнул головой.

— Боюсь, что нет. Судя по дате, письмо было написано гораздо раньше, чем Райан дождался её согласия.

Эвелина с интересом разглядывала портрет. Женщина на нём была необыкновенно красива. Вот и объяснение, почему Райан не сразу получил её согласие. Тяжело добиться такой красавицы. Хотя… красота Лилеи не была холодной или надменной. Она не выглядела гордячкой, которая отвергает ухаживания лишь для того, чтобы помучить влюблённого мужчину. Но и наивной беззащитности в ней тоже не было. Несмотря на нежные, утончённые черты лица, в ней ощущалась внутренняя сила.

— Что же произошло? — спросила Эвелина. — Вы обещали рассказать. И я чувствую… это очень романтическая история.

Эйден усмехнулся.

— Я не верю в романтические истории. Жизнь обычно гораздо прозаичнее, чем в сентиментальных книгах. Но… история моих прапрародителей — редкий случай, когда можно, не изменяя ни одной детали, получить самый настоящий роман.

Он начал рассказ, и Эвелина жадно слушала, не сводя глаз с портрета.

— Райан был очень молод, когда встретил Лилею. И влюбился сразу. Страстно. Безоговорочно. Он ухаживал красиво — насколько позволяли тогдашние приличия. Писал письма, дарил книги, устраивал прогулки. Я не знал о существовании того письма, которое нашёл Люциан Марр. Но сомневаюсь, что оно было единственным. Однако все старания Райана были напрасными.

— Почему? — Эвелина оторвала взгляд от портрета и посмотрела на Эйдена.

— Возможно, злой рок, — он усмехнулся с каким-то грустным сарказмом. — Говорят, мужчинам рода Греймонтов не везёт с женщинами. Они влюбляются не в тех. Когда Райан начал ухаживать за Лилеей, её сердце уже принадлежало другому. Капитану корабля по имени Грон Барк.

Грон Барк. Эвелина ещё не знала, кто это, но он ей уже не нравился.

— Его корабль ненадолго остановился в гавани острова, — продолжил Эйден. — Две недели — и этого оказалось достаточно. Грон был красив, смел, обаятелен. Он вскружил ей голову. Добился обещания ждать его — и отчалил.

— И она ждала?

— Ждала, — кивнул Эйден. — Прошёл месяц… два… год… Юные красавицы считаются ветреными созданиями, но Лилея была не такой. Она продолжала терпеливо ждать, оставаясь равнодушной к ухаживаниям других кавалеров.

Эвелина снова перевела взгляд на портрет. Она вдруг отметила удивительное сходство больших широко распахнутых серо-голубых глаз Лилеи с глазами Максимилиана.

— Так продолжалось три года, — добавил Эйден. — Поначалу капитан Грон писал. Письма приходили регулярно. Потом реже. Потом ещё реже. И настал такой момент, когда связь полностью прервалась. Никто не знал, что случилось с капитаном. Куда забросила его жизнь и появится ли он хоть когда-нибудь на острове снова. Не теряла надежду только Лилея.

Эвелина почувствовала, как что-то болезненно сжалось внутри.

— И однажды к пристани причалил корабль. Не тот, капитаном которого был Грон. Другой. На корабле был раненый моряк, без сознания. Его нашли в спасательной шлюпке, дрейфующей в море. Никто не знал, что с ним приключилось.

— Лилея узнала в нём Грона? — догадалась Эвелина и мысленно ахнула своей догадке.

— Да. Это был он. Теперь у Лилеи появились объяснения, почему он пропал. Почему не писал. Она стала выхаживать его. Не отходила ни на минуту от постели. Доктора говорили — шансы есть. Между тем, слух о славном капитане, чудом спасшимся при кораблекрушении, облетел всё королевство. И вот когда он уже начал иногда понемногу приходить в себя, на острове появилась некая миловидная госпожа.

Что ещё за госпожа? Эвелина не ожидала такого поворота событий.

— Она явилась в дом Лилеи и назвалась супругой капитана. Как вскоре выяснилось, она и на самом деле была законной супругой. И была ею уже более двух лет.

— Как он мог?! — в Эвелине вспыхнула волна возмущения. — Он был женат… и продолжал писать? Продолжал поддерживать в Лилее надежду на совместное счастье?!

ГЛАВА 18. Персиковый заговор

Часы в гостиной пробили десять вечера. Они имели удивительное свойство — их бой было слышно в любой другой комнате особняка. Вот и по кабинету Максимилиана Греймонта десять ударов величественных старых часов разошлись глубоким глухим звоном.

Эйден замолчал на полуслове, прислушиваясь.

— Нам лучше немедленно проследовать в гостиную, — заявил он с таким видом, словно объявлял эвакуацию в связи со стихийным бедствием.

— Немедленно? — переспросила Эвелина, чувствуя, как уголки губ сами тянутся вверх. — Вы так говорите, будто там… засада.

— Там Вэн-Чан, — невозмутимо уточнил Эйден и поднял руку, подчёркивая, что это ещё хуже засады. — А у Вэн-Чана в это время вечерняя чайная церемония. И он бывает крайне возмущён, если на церемонию опаздывают.

— Вы боитесь гнева Вэн-Чана? — Эвелина прищурилась, вкладывая в вопрос ровно столько иронии, сколько позволяла субординация, и чуточку больше — потому что день был слишком удачным, чтобы не позволить себе эту дерзость.

Эйден посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который ещё не понимает, с чем имеет дело.

— Боюсь, — совершенно серьезно ответил он. — Это с виду он само обаяние. Но когда возмущён, может замучить восточной мудростью насмерть.

— Что ж, в таком случае, лучше поторопиться, — Эвелина тоже попыталась сказать это с самым серьёзным видом.

Эйден открыл дверь, пропуская её вперёд. И сделал это так естественно и грациозно, что Эвелина вдруг решила: ему идёт быть галантным.

Они шли рядом. Довольно быстро. Коридоры дышали приятной тишиной. Только где-то далеко, в самой глубине дома, лениво потрескивал камин. Казалось они с Эйденом в особняке одни. Хотя они и были практически одни, если не считать Вэн-Чана и спящих детей.

В гостиной горел свет — тёплый, янтарный. Столик к чаю стоял у камина, накрытый безупречно, как всё, что делал Вэн-Чан: салфетки лежали ровно, чашки были подогреты, маленькая сахарница стояла строго по центру. Её окружало с десяток крошечных вазочек с восточными сладостями.

Вэн-Чан встретил их лёгким поклоном. Его выражение лица было приветливым и чуть лукавым. Взгляд раскосых глаз скользнул по часам на каминной полке. Взгляд показался коротким, но ёмким. Я всё видел. Я всё отметил.

— Вы как раз вовремя, — сообщил он, и в этой фразе отчётливо слышалось: ещё бы минуту — и вы были бы уже “как раз” не вовремя.

Эвелина улыбнулась: если её и дальше будут приглашать на вечерние чайные церемонии, то, пожалуй, стоит действовать ровно так же, как и Эйден — услышав бой часов, немедленно являться в гостиную.

Они сели в уютные кресла, и Вэн-Чан разлил чай. В воздух поднялся аромат — нежный, тёплый и совершенно летний, что было удивительно посреди зимы.

— Сегодня чай с кусочками фруктов, — объявил он. — У каждого вечера своё настроение.

Эвелина сделала вдох — она узнала этот запах.

— Персик.

Вэн-Чан посмотрел на неё с удовлетворением.

— Персик, — подтвердил он. — Очень особенный фрукт. И у меня есть по этому поводу совершенно невероятная легенда. Но… — он развёл руками, — расскажу в следующий раз.

— Почему не сегодня? — Эвелина почти возмутилась. Ей хотелось услышать легенду прямо сейчас. Ей вообще хотелось сегодня всё: и чай, и легенды, и продолжение истории про Лилею.

Вэн-Чан улыбнулся — устало, но тепло.

— Сегодня я вынужден покинуть церемонию пораньше. День был насыщенным, — он склонил голову чуть ниже, чем требовала обычная вежливость, — и мой организм уже требует покоя. Я оставлю вас наслаждаться персиковым чаем без меня.

Он произнёс это так, словно оставлял им не чай — а целое приключение. И исчез из гостиной легко, почти бесшумно, просто растворился в воздухе.

Эвелина проводила Вэн-Чана взглядом и ощутила лёгкую досаду. Ей будет не хватать его комментариев. Впрочем, свои плюсы были и в том, чтобы остаться с Эйденом наедине. Они ведь ещё не поговорили о самом главном.

Эвелина сделала первый глоток.

Чай был горячим, но не обжигал. Он будто согревал не язык, а всё внутри — от кончиков пальцев до мыслей. Персик был мягкий, тёплый, с тонкой сладостью, которая не липла, а растворялась. Эвелина почувствовала, как плечи сами опускаются: напряжение дня уходило тихо, без борьбы.

Она подняла глаза — и увидела, что Эйден на мгновение тоже перестал быть “хозяином особняка, магистром и человеком, которого боится всё королевство”. У него было почти… блаженное выражение лица. Такое, которое в высшем обществе, наверное, следует скрывать.

Эвелина подумала: вот сейчас. Сейчас он расслаблен. Сейчас самое время — затронуть опасную тему и быстро с ней покончить.

И — да, она прекрасно понимала, что делает.

— Я готова, — объявила Эвелина решительно.

Эйден замер с чашкой у губ. Посмотрел поверх её края.

— Готовы… что?

— Как — что? — Эвелина даже слегка возмутилась. — Готова, чтобы вы меня отчитали за ежа. Разве не об этом вы думаете весь вечер? Я уверяла, что проблема ежа решена. А он снова стал виновником переполоха.

Эйден улыбнулся. Почти.

— Хорошо, отчитаю, — великодушно пообещал он. — Но потом. Сначала я должен вас поблагодарить.

— За что? — удивилась Эвелина.

И тут его голос изменился. Остался привычно сдержанным — но стал тёплым.

— За праздник, который вы устроили для детей.

Эвелина почувствовала, как у неё внутри что-то дрогнуло.

— Но… это же не я… не только я.

— Это вы. У них давно не было настоящего праздника.

Эвелина вынуждена была на секунду опустить глаза в чашку, потому что вдруг стало слишком приятно. И слишком опасно.

— Всё равно, — пробормотала она, возвращая себе боевой тон. — Я настаиваю на первоначальной последовательности. Сначала вы меня отчитываете. А уж потом хвалите.

— Вы меня вынуждаете?

— Да. Начинайте! Я готова.

Эйден вдруг рассмеялся — тихо, коротко, но удивительно заразительно.

— Я не могу никого отчитывать, когда пью такой вкусный чай, — сказал он. — Признавайтесь: вы в сговоре с Вэн-Чаном.

ГЛАВА 19. Проблема, которую не ждали

Персиковый чай, без сомнения, был преступно хорош.

Эйден медленно поднёс чашку к губам и на мгновение закрыл глаза. Вечер оказался удивительно… приятным. Подозрительно приятным. Он почти чувствовал, как внутри него что-то недопустимо расслабляется.

То ли чай действовал столь коварно, то ли собеседница.

Он открыл глаза.

Эвелина сидела напротив, поджав под себя одну ногу — совершенно неподобающим образом для светского общества и абсолютно естественным для неё. Она с видом исследователя доставала из вазочки восточные сладости, аккуратно клала выбранный кусочек в рот и улыбалась каким-то своим мыслям. А когда она делала глоток чая, глаза её чуть прищуривались, как у человека, который искренне наслаждается жизнью.

Эйден поймал себя на том, что наблюдает за ней слишком внимательно.

Эвелина была… живая.

Не просто энергичная. Живая — до кончиков пальцев.

И ещё — непредсказуемая.

Он всю жизнь стремился к контролю. Предсказуемость — это безопасность. Порядок — это защита. Стратегия — это власть.

А теперь в его доме жила непредсказуемость с зелёными глазами. И он не имел над ней власти.

Эйден просыпался утром и не знал, что его ждёт:

ёж,

каток,

восточный шатёр,

тайник в фарфоровой сове

или философская дискуссия о зеркалах.

И — что ещё тревожнее — он начинал получать от этого удовольствие.

Он не узнавал себя.

Не было ни малейшей необходимости рассказывать ей историю Райана и Лилеи. Это было личное. Семейное. Почти сокровенное. Но он рассказал. Потому что заранее знал, как она будет слушать. Как у неё расширятся глаза. Как она вспыхнет негодованием при упоминании капитана Барка. Как тихо вздохнёт, когда речь зайдёт о преданности.

Он наполнил её чашку новой порцией чая.

И свою тоже.

Он хотел, чтобы вечер длился дольше.

И всё же — занозой, тонкой, неприятной — в голове сидело письмо из столицы.

Он поставил чашку на блюдце и свёл разговор к письму и проблеме, которую оно создаёт.

Его неправильная няня проявила готовность помочь, ещё даже не узнав толком, в чём собственно проблема.

Эйден принялся объяснять.

— Боюсь, у нас скоро будут гости.

Эвелина тут же оживилась.

— Судя по всему, проблемные гости?

Он усмехнулся.

— Что вы. Принимать внучатую племянницу её величества — это высокая честь.

Сарказм он скрывать не пытался. Эвелина кивнула, показывая, что всё поняла.

— Корделия, — добавил Эйден.

Само имя звучало как шелест шёлка. Изнеженная, ослепительно нарядная, вечно в центре внимания и совершенно бестактная, она умела входить в комнату так, будто это сцена, а вокруг восхищённые зрители.

Семьи их когда-то дружили. Эйден видел её достаточно часто. И достаточно хорошо знал. Приличия требовали проявлять к ней уважение и внимание, но Корделия отличилась удивительной способностью утомлять. Эйден не мог дольше десяти минут поддерживать с ней разговор и, если жизнь посылала ему испытание иметь её в качестве собеседницы, он всегда искал повод ретироваться и перепоручить заботу о ней кому-то другому.

Но в этот раз не выйдет. Королева в своём письме недвусмысленно намекнула, что ждёт от Эйдена гостеприимства.

“Корделия много слышала о том, как пышно встречают зимние праздники на острове. Она собирается посетить Лирею, чтобы увидеть всё собственными глазами. Надеюсь, дорогой Эйден, вы окажете ей тёплый приём”.

Другими словами это означало, что Эйден должен пригласить Корделию стать гостьей его особняка.

— Она молода, — продолжил он обрисовывать ситуацию. — Общительна. Любит быть в центре внимания. Её бывает… слишком много.

Эвелина сдержала улыбку.

— Это ещё не преступление.

— Нет, — согласился он. — Однако она родственница короля. А король что-то подозревает.

Эвелина быстро поймала ход его мыслей.

— Вы думаете, она отправлена сюда по заданию его величества? Он попросил её что-то выведать?

— Я не могу это исключить. Когда я последний раз видел короля, он был крайне недоволен, что по столице ползут слухи о его советнике. Совсем не безобидные слухи. Он хотел знать, в чём причина. Я не мог сказать всей правды.

Эвелина задумалась.

— Вы полагаете, она будет наблюдать?

— Я полагаю, — мягко сказал он, — она будет улыбаться.

Он выдержал паузу.

— И всё замечать.

Тишина между ними стала более плотной.

Эйден добавил спокойнее:

— Если при ней случится хотя бы одно “ОНО”, то неважно просил ли её о чём-то король или не просил, об этом узнает не только он. Слух разлетится быстрее, чем огонь.

Эвелина помолчала, но недолго. Эйден уже замечал в ней эту особенность. Её невозможно вогнать в уныние. Пара мгновений — и она снова излучала жизнерадостность.

— Никаких “ОНО” не будет, — торжественно заверила она.

Он не стал спрашивать, как Эвелина собралась это обеспечить. Он почти поверил, что это в её силах. В последнее время произошло много всего — ни дня без переполоха, без падений, без хаоса — при этом “ОНО” таинственным образом исчезли из их жизни.

— Если за то время, пока Корделия будет у нас гостить, не произойдёт ни одного “ОНО” — я ваш должник, — пообещал Эйден. — Просите, что хотите.

Эвелина улыбнулась. Загадочно.

— Какие опрометчивые обещания. Что ж, у меня есть кое-какое желание. Смелое. Не боитесь, что пожалеете?

Пожалуй, благоразумный человек действительно побаивался бы смелых желаний этой непредсказуемой неправильной няни. Но Эйден уже, видимо, понемногу терял благоразумие.

— О, разумеется, боюсь, — сказал он с дразнящими нотками. — Но раз уж пообещал, сдержу слово.

ГЛАВА 20. Бархатные сапожки и новая должность господина Марра

Утро у Эвелины началось не так, как она любила.

Она проснулась с твёрдым намерением устроить себе спокойные полчаса — чашка крепкого кофе, запах свежей выпечки, Патти с её островными новостями, Вэн-Чан с философским замечанием вроде: “Как говорят у нас в Стране Вечного Восхода, утро — это шанс прожить жизнь ещё раз, но без вчерашних ошибок”.

Однако планам не суждено было осуществиться. События понеслись стремительно и скачкообразно, как в чехарде.

Сначала в особняке появился господин Ралли — обувщик.

Он явился с сияющей улыбкой и тремя коробками в руках. Коробки выглядели скромно — серый картон, перевязанный бечёвкой. Но Эвелина знала, что внутри. И испытала детскую незамутнённую радость.

Три пары коньков.

Для Лайлы.

Для Максимилиана.

И… для неё.

И когда только Ралли успел? Ведь только вчера снял мерки.

Она поблагодарила его и побежала к себе. Её воображение рисовало аккуратные кожаные ботиночки на шнуровке и холодный блеск полированных лезвий. Но увидеть это всё воочию Эвелина не успела. Как только она развязала бечёвку первой коробки, с улицы послышался звук. Похоже, к особняку приближался экипаж.

Экипажи сюда приезжали крайне редко. Лирейцы вообще нечасто пользовались транспортом — предпочитали ходить пешком. Они считали, что остров достаточно мал, чтобы добраться в любую его точку на своих двоих. Логика подсказывала — это кто-то приезжий. Видимо, Корделия, внучатая племянница королевы, собственной персоной.

Эвелина оставила пока коробки в покое и направилась в гостиную, из окна которой был виден парадный вход в особняк. Ей хотелось, не привлекая к себе лишнего внимания, посмотреть, что происходит.

Она подошла к окну и убедилась, что у крыльца действительно остановился экипаж. Вэн-Чан уже вышел навстречу — безукоризненный, невозмутимый, в своём роскошном восточном халате.

Дверца экипажа открылась. На ступеньку осторожно опустилась ножка в бархатном сапожке.

Эвелина иронично хмыкнула.

Бархатные. Сапожки. Зимой.

Сапожки были изумрудного цвета, с тонкой вышивкой и крохотной золотой пряжкой. Они явно были созданы для паркета, а не для лирейского мороза.

Следом появилась и сама их хозяйка.

Соболиная шубка. Пышный меховой воротник — такой огромный, что спадал на плечи. Изящные перчатки цвета слоновой кости.

И серьги.

Серьги блеснули в лучах зимнего солнца так, что Эвелина невольно прищурилась. Крупные бриллианты ловили свет и разбрасывали его во все стороны — будто предупреждали: вот она — та, что должна быть в центре внимания.

Однако обладательницу бриллиантов нельзя было назвать красавицей.

Черты лица были чуть вытянуты, глаза — небольшие и посажены близко, подбородок — слишком острый. Но всё это словно компенсировалось тем, что каждая деталь её одежды кричала: я особенная, я исключительная, я достойна восхищения.

Вэн-Чан галантно подал ей руку.

Через стекло слов слышно не было, но Эвелина ни секунды не сомневалась, что он произносит что-нибудь вроде:

— Особняк Греймонтов счастлив принять сияние столь изысканной гостьи.

Любые сомнения отпали — это, конечно же, Корделия.

Через несколько мгновений голос гостьи уже разливался по холлу.

Голос был высокий с капризными нотками.

— Ах, Эйден, дорогой, я так рада тебя видеть! Но почему ты прислал экипаж, а не приехал встретить меня сам? Путешествие на пароме — это так утомительно! Я думала, умру от скуки. Там такая публика — не с кем словом перекинуться. А ты ведь знаешь, как я не люблю тишину. У меня ужасно разболелась голова…

Тут наконец поток слов прекратился. Неужели Корделия решила дать таки Эйдену ответить? Или в этот момент она морщится и устало трёт пальцами виски, показывая, насколько ей нехорошо?

Молчание, однако, не было долгим. Ещё секунда — и голос снова зазвенел, как бьющееся стекло:

— А почему твой слуга стоит, как истукан? Пусть помогает дворецкому заносить мой багаж!

Слуга? Кого это Корделия назвала слугой?

Загадка быстро была разгадана. Эвелина увидела, как из особняка поспешно выскочил господин Марр — с портфелем под мышкой, слегка запыхавшийся и несколько озадаченный. Привыкший всегда со всеми во всём соглашаться, он, видимо, не решился опротестовать, что его записали в слуги.

Широко открыв глаза, архивариус пытался сориентироваться в обстановке, наблюдая, как Вэн-Чан достаёт из экипажа багаж.

Ох, сколько его было.

Чемоданы.

Шляпные коробки.

Корзины.

Какие-то длинные футляры.

Ещё коробки.

Ещё чемоданы.

Насколько Эвелина знала, Корделия приехала на два-три дня. Что же она собирается делать со всем этим багажом?

Неизвестно, тем ли самым вопросом задавался господин Марр, но он не моргая наблюдал, как Вэн-Чан несколько раз проследовал с поклажей от экипажа в особняк. И когда дворецкий скрылся в доме с очередной порцией багажа, архивариус решил наконец действовать. Он переложил портфель из правой подмышки в левую и лёгкой трусцой направился к экипажу. Взяв первую попавшуюся корзину, господин Марр зашагал к крыльцу.

Два шага.

Три.

И вдруг — предательский блеск льда под сапогом.

Он поскользнулся.

Это произошло так стремительно, что Эвелина не успела испугаться. Господин Марр отчаянно замахал руками, стараясь удержать равновесие. Однако ни равновесие, ни портфель, ни корзину удержать ему не удалось. Через мгновение он лежал на земле, беспомощно барахтаясь.

Всё это выглядело бы как безобидный комичный казус, если бы во время падения корзины из неё кое-что не вывалилось.

Эвелина сначала даже не поняла, что это. Но когда поняла, стало ясно, что события могут приобрести совсем неожиданный поворот и драматическую глубину. Очевидно было, что господин Марр нуждался в срочной помощи.

Эвелина стремглав кинулась к чёрному входу.

ГЛАВА 21. Начало великой провинциальной драмы

Эвелина стремительно вылетела из чёрного входа и ринулась к месту событий. Но как бы она ни спешила, успела только к кульминации.

Во дворе, на фоне экипажа и мёрзлого блеска утреннего снега, развернулась драматическая сцена.

Господин Марр, к счастью, уже стоял на ногах. Но выглядел он, мягко говоря, не совсем респектабельно. Пальто — в снегу. Цилиндр — набекрень. Щёки — пунцовые. Взгляд — ошалелый.

Но в данный момент его внешний вид был далеко не самой основной его проблемой.

Корзина, которую он уронил, лежала на снегу опрокинутой. А рядом с ней — то, что из неё выпало. Маленький белый комок меха.

В этом комке угадывался чёрный носик. А если очень пристально вглядеться и не моргать, то ещё и две угольные точки глаз.

Комок — тявкнул.

Тявкнул не просто “гав-гав”, а так, будто выражал протест всему миру: снегу, воздуху, гравитации и лично господину Марру как её уполномоченному представителю.

Эвелина бы, пожалуй, даже улыбнулась — чисто по-человечески, — но в следующую секунду из двери парадного входа выскочила Корделия.

Выскочила с таким видом, словно мир на пороге вселенской катастрофы.

— Ах… Маркиза! — всплеснула она руками. — Дорогая… что они с тобой сделали?! Босыми лапками… на снег?!

Слово “снег” было произнесено с особой драматической болью.

Маркиза, услышав своё имя, тут же выпрямилась… насколько вообще возможно выпрямиться комку меха. И тявкнула ещё раз, уже чуть ниже тоном, с оттенком “да-да, и это ещё не всё”.

На крыльце за считанные секунды собралась аудитория.

Патти стояла, прижав к груди ладони. Выражение лица свидетельствовало, что её разрывают два желания:

первое — посочувствовать бедной собачке,

второе — рассмеяться. Ибо все трое: и архивариус с цилиндром набекрень, и Маркиза, обиженно тявкающая на него, и её хозяйка в бархатных сапожках на лирейском снегу являли собой зрелище весьма колоритное.

Вэн-Чан умудрялся сохранять абсолютную безмятежность, с какой смотрят на мир не в минуты назревающего скандала, а в минуты медитации.

Фредериксен же достала свой коричневый блокнот и писала так яростно, словно карандашом можно было не только фиксировать, но и карать.

Эйден… Эйден был идеально спокоен.

Лицо — невозмутимо.

Поза — королевская.

Взгляд — ровный.

И только глаза… глаза были весёлыми.

Корделия подхватила Маркизу — не просто подняла, а почти оторвала от земли как святыню, спасённую от варваров. Собачка затрепыхалась, возмущённо затявкала, а потом, оказавшись в руках хозяйки, резко успокоилась.

Корделия водрузила Маркизу обратно в корзину со словами:

— Она вся дрожит! Ей срочно нужна тёплая ванна. Срочно!

Потом она повернулась к господину Марру и смерила таким взглядом, словно именно он придумал снег, по которому пришлось ступать босыми лапками её собачке.

— Маркиза не выносит подобного обращения! Какое оскорбительное непочтение! Я ещё никогда не встречала такого… — Корделия явно подбирала слова. Её воспитание при дворе требовало благородства, но характер требовал крови. — такого нерадивого… нерасторопного… неловкого слуги!

Господин Марр мгновенно сложился в поклон. Казалось, будь его воля, он непременно провалился бы сквозь землю прямо сейчас — и желательно навсегда.

— Ваша милость… вы совершенно правы… глубочайше виноват… я… я…

— Эйден, дорогой! — Корделия тут же переключилась на Греймонта и произнесла “дорогой” с такой интимной уверенностью, будто они минимум два раза вместе спасали королевство. — Надеюсь, ты уволишь этого растяпу.

Господин Марр, в натуре которого, как уже знала Эвелина, было признавать любую вину и быть готовым понести любое наказание, добавил торопливо:

— Да… да, конечно… я заслуживаю увольнения… и даже… даже изгнания… если будет угодно…

Эвелина уже открыла рот — вмешаться, разрядить, помочь, — но в этот момент произошло то, чего она ожидала меньше всего на свете.

Вперёд шагнула Фредериксен.

Не резко. Не суетясь.

Как судья, который не повышает голос, потому что голос — лишнее, когда есть власть.

— Прошу прощения, ваша милость, но господин Марр не может быть уволен, — произнесла Фредериксен ледяным тоном с какими-то особенными почти торжественными нотками. — Это редчайший специалист и знаток своего дела.

Корделия перевела взгляд с Фредериксен на архивариуса и провела по нему глазами сверху вниз, видимо, засомневавшись, про него ли говорит экономка.

Но Фредериксен продолжила:

— Он, возможно, не имеет достаточного опыта обращения с негигиени… — экономка сделала паузу, старательно подбирая слова. Всё же Маркиза — собачка королевских кровей, а не ничейный ёжик, — …со столь деликатными животными…

Маркиза издала короткое “тяв”, которое легко переводилось: “я всё слышу”.

— …но зато он может привести в идеальный порядок архив, — продолжила Фредериксен. — И вообще, он знает цену порядку. Редчайшее качество в наше время!

С этими словами она подняла с земли его портфель, который всё это время смиренно лежал на снегу, и вложила в руки господина Марра.

А потом… принялась отряхивать его пальто от снега.

Не демонстративно, не грубо.

По-хозяйски.

Марр трепетно прижал портфель к груди.

— Госпожа Фредериксен… я… я… — он задыхался от восторга, и его голос дрожал. — Ваше понимание… ваше величие… ваш… ваш метод.

Фредериксен, не поднимая глаз, произнесла строго:

— Впредь… будьте внимательнее, смотрите под ноги. Боюсь, нам не обойтись без повторного инструктажа.

Марр кивнул усердно. Было ясно, что он искренне жаждет ещё одного инструктажа. Или даже нескольких.

И тут, как будто решив, что спектакль пора завершать на высокой ноте, невозмутимый Вэн-Чан чуть склонил голову и сказал:

— С вашего позволения, я удалюсь, чтобы организовать для Маркизы горячую ванну.

Корделия мгновенно смягчилась.

— Да! Ванну! И… пожалуйста… без сквозняков. Маркиза… чувствительна.

ГДАВА 22. Лёд помнит всё

Маркизу, выкупанную, высушенную, укутанную и уложенную на подушечку в комнате хозяйки, немного разморило. Корделия, как сообщила Патти с лёгким облегчением, тоже “после дорожных тягот” удалилась отдыхать. И особняк, переживший короткую, но бурную грозу, снова задышал ровно.

И поскольку жизнь вошла в привычную колею, у Эвелины наконец-то, появилась возможность рассмотреть творения обувщика Ралли. Она торжественно внесла коробки в детскую и опустила на ковёр.

— А вот и наши коньки, — объявила она.

Лайла и Максимилиан, уже позавтракавшие и готовые к приключениям, подбежали поближе и замерли в ожидании.

— Открываем? — заговорщически спросила Эвелина.

— Открываем! — прошептала Лайла и от нетерпения привстала на цыпочки.

Крышка первой коробки поднялась — и узкая полоска лезвия поймала свет из окна, блеснув отполированной поверхностью.

— Они… они… — Лайла задохнулась. — Они настоящие!

Коньки не были розовыми — к счастью или к сожалению, обувщик Ралли оказался человеком практичным. Мягкая кожа нежного молочного оттенка, аккуратная шнуровка, изящная форма — ни лишней детали, ни кричащего украшения. Но для Лайлы они были совершенством.

— Это самые красивые коньки в мире, — объявила она с абсолютной уверенностью человека, который видел мир целых пять лет и имеет право судить. — Самые-самые!

Она бережно провела пальчиком по лезвию, тут же отдёрнула руку и восхищённо ахнула:

— Какие острые! И так ярко блестят, как серебряные. Только лучше!

Максимилиан уже примерял свои. Его коньки были чуть темнее, строже, с аккуратной прошивкой по бокам. Он не ахал, не вскрикивал, но его глаза… глаза сияли. Он сидел на полу и с изумлённым восторгом смотрел на свои ноги в коньках, покачивая ступнями из стороны в сторону.

— Удобные, — серьёзно произнёс он, с важностью маленького эксперта.

Эвелина улыбнулась и потянулась к своей коробке. Она заглянула под крышку — и сердце у неё ёкнуло. Там, в коробке, лежали не просто коньки — это был кусочек её прежней жизни.

Белая кожа. Лёгкий изгиб ботинка. Тонкое, идеально отполированное лезвие. Никакой показной роскоши — только изящество и точность.

Ралли действительно постарался.

Она осторожно провела ладонью по ботинку, вдохнула едва уловимый запах новой кожи — и на секунду забыла, где находится. Лёд. Музыка. Скользящий поворот. Полёт.

— Лина… — тихо позвала Лайла. — А вы умеете кататься?

Вопрос был задан так, будто речь шла о владении древним заклинанием.

Эвелина чуть улыбнулась.

— Немного умею.

— Я знала! Я знала! — обрадовалась Лайла. — Но это ведь так сложно. Лезвия такие узенькие! Как можно не упасть?

— Иногда падают, — честно призналась Эвелина. — Но потом встают и едут дальше.

— Лина, мне так хочется поскорее увидеть, как вы катаетесь! — Лайла подпрыгивала от переполнявших её чувств. — Сильно-сильно! Можно мы пойдём на каток прямо сейчас?

Она подала Максимилиану руку, и тот поднялся в коньках на ноги. Очень довольный тем, что может удержать равновесие, он улыбнулся и неожиданно эмоционально поддержал сестру.

— Да, прямо сейчас! Можно?

Эта парочка маленьких провокаторов могла бы просить у Эвелины, что угодно. Когда на тебя смотрят такими глазами, невозможно отказать.

Да и почему бы ей отказывать? Эвелина сама едва сдерживалась. Новые коньки. Свой каток под домом. И дети, готовые на любые подвиги.

— Хорошо, — сказала она, поднимаясь. — Одеваемся. Идём на каток.

— Прямо сейчас?! — Лайла взвизгнула от счастья.

— Прямо сейчас.

Через несколько минут они уже спускались по лестнице — трое заговорщиков, вооружённых коньками и восторгом. Лайла болтала без умолку, Максимилиан сосредоточенно прижимал коробку к груди, а Эвелина чувствовала, как внутри разгорается знакомое, почти забытое чувство — предвкушение.

Лёд ждал.

Эйден стоял у окна своей комнаты, скрестив руки на груди, и в задумчивости смотрел на зимний двор. Он строил планы на сегодняшний день.

Годовой отчёт для Большого совета почти завершён. Осталось свести последние цифры в таблицы — скучная, но необходимая работа. И ещё просмотреть статью профессора Бойля. О ней уже неделю судачит столица. “Свежий взгляд на ряд общественных и природных аномалий”, “революционные выводы”, “смелые гипотезы”…

Эйден слегка поморщился.

Смелые гипотезы, как правило, означают недостаток фактов.

Он потёр переносицу. Вот, пожалуй, с этой статьи он и начнёт. Если, конечно, не возникнет неожиданных помех со стороны непрошеных гостей.

Хорошо, что Корделия решила подремать до обеда. Первая половина дня обещала быть относительно мирной. В отличие от раннего утра, которое сопровождалось чемоданным изобилием, капризными возгласами и падением архивариусов.

Эйден невольно усмехнулся.

Маркиза.

Маленькое белое создание, напоминающее комок взбитых сливок с двумя чёрными бусинами глаз. Утренняя сцена всё ещё стояла перед глазами: цилиндр Марра набекрень, Корделия с трагическим видом, Фредериксен, внезапно вставшая грудью на защиту ценного работника.

Но, надо признать, в каком-то смысле Маркиза — благо. Хорошо, что Корделия взяла её с собой. Избалованная собачка требует постоянного внимания. Значит, у Корделии будет меньше времени, чтобы требовать внимания от Эйдена.

А требовать она будет.

Уже утром она успела между жалобами на “изнурительное морское путешествие” мягко, но настойчиво намекнуть, что хотела бы сегодня же прогуляться с ним по местным лавкам и городской ярмарке. “Ах, Эйден, дорогой, я так давно не была в провинции, это должно быть так… очаровательно”.

Он ответил уклончиво. И прекрасно понимал, что это только первый заход. Ему стоит придумать пару уловок, как, не нарушая правил приличия, свести общение с ней до минимума. Впрочем, долго думать о Корделии он не хотел, да и не мог.

Эйден непроизвольно перевёл взгляд ниже — и тут же понял, что привлекло его внимание. К катку приближались три фигуры: Эвелина и дети.

ГЛАВА 23. Головокружительный вираж

Эвелина усадила детей на длинной деревянной скамье возле катка, чтобы переобуть. Она аккуратно сняла с Лайлы замшевые ботиночки и надела коньки.

Максимилиан повторял все действия самостоятельно. Эвелина помогла только со шнуровкой.

— Видишь? — сказала она. — Если шнуровать ровно и плотно, коньки будут слушаться. А если слабо — они начнут проказничать.

Максимилиан очень серьёзно кивнул. А потом они с сестрой принялись весело болтать ножками, любуясь коньками.

Теперь, когда оба подопечных были в полной экипировке, Эвелина занялась собой. Она села на скамью и привычным движением надела и зашнуровала коньки. Какое это было приятное знакомое чувство — вес лезвия под ступнёй. Душа простилась на лёд.

Эвелина сняла детей со скамьи и, крепко взяла за руки, давая им время освоиться с новыми ощущениями.

— Лина, я стала такой высокой, — удивилась Лайла.

— И я, — сделал то же открытие Максимилиан.

О да, это первое, что ощущаешь, встав на коньки.

Продолжая крепко держать детей за руки, Эвелина повела их по утоптанной аллее к катку.

Максимилиан шёл осторожно, сосредоточенно глядя под ноги. У него вполне неплохо получалось держать равновесие. Лайла, напротив, делала быстрые шаги, её ножки разъезжались, и она то и дело повисала на руке Эвелины, звонко смеясь.

Десять метров от скамейки до катка превратились в целую экспедицию.

— Не торопимся! — повторяла Эвелина. — Лёд никуда не убежит!

И вдруг Лайла радостно воскликнула:

— Папа!

Эвелина повернула голову — и увидела его.

Эйден шёл к катку быстрым уверенным шагом. На нём был тёплый свитер крупной вязки — серый, подчёркивающий широкие плечи. В руках — коньки.

Вот такой — в солнечном зимнем свете, с коньками и подозрительно довольной улыбкой — он казался лет на десять моложе. В нём сейчас ничего не осталось от грозного советника короля, перед которым трепещет всё королевство. Сплошная харизма и обаяние.

— Папа, ты тоже будешь кататься? — Лайла почти подпрыгнула.

Этот вопрос интересовал и Эвелину. Она представить не могла Эйдена на коньках. Да она даже и не думала, что у него вообще есть коньки.

— Папа, а ты умеешь? — продолжала Лайла с ноткой сомнения. — Представляешь, Лина умеет. Но это же так трудно! Лезвия такие узкие, а лёд очень скользкий, можно упасть. Но Лина сказала, если упал — можно встать и пробовать снова!

Эйден усмехнулся.

— Умею. И покажу, как надо кататься, чтобы не падать.

В его голосе звучала уверенность человека, который знает, что сейчас произведёт впечатление. И ещё — лёгкая мужская самоуверенность, что он тут главный специалист в искусстве владения коньками.

— Папочка! — Лайла взвизгнула от восторга и засеменила ножками, снова повиснув на руке Эвелины. — Покажи!

Эйден быстро надел коньки — и первым оказался на льду.

Эвелина с детьми остановилась возле бортика, предоставляя весь каток в его полное распоряжение.

Он оттолкнулся — и почти мгновенно набрал скорость. Скользнул мимо них вихрем. Развернулся. Сделал вираж.

Дети ахнули.

Он, польщённый, ускорился. Новый поворот. Ещё. Ещё.

Чувствовалось, что в детстве он проводил на катке много времени. Лёд его слушался.

Эвелина смотрела — и ловила себя на мысли, что испытывает восторг, не меньший, чем дети. Не потому что это было технически сложно. Такое она делала в семь лет. А потому что в этом мужчине, который сейчас с мальчишеской отчаянностью разрезал лёд, было что-то живое, неожиданное, настоящее.

Он отдавался льду целиком. Он наслаждался. Эвелине это было близко.

И это завораживало.

Несколько минут она и дети смотрели, аплодируя и ахая.

Наконец он сбавил скорость и подъехал к ним, довольный, сияющий, с горящими глазами.

— Папочка, ты так красиво и быстро катаешься! — Лайла повисла на бортике. — И не падаешь! Ни разу не упал! Мы с Максимилианом обязательно научимся так же! Правда, Максимилиан?

— Правда, — согласился он.

— У Максимилиана уже немножко получается. Пока мы шли от скамейки до катка, у него совсем не разъезжались ноги.

Эйден улыбнулся.

— Конечно, научитесь. И ваша няня тоже сможет научиться, если постарается. Я помогу.

Вот тут Эвелина уловила ту самую нотку.

Снисходительную.

Она опустила взгляд, пряча улыбку.

Учить он её собрался.

И вдруг Максимилиан вмешался, что стало полной неожиданностью для Эвелины.

— Папа, Лина уже умеет кататься.

— Да! — горячо поддержала Лайла. — Лина катается красиво-красиво, красивее всех на свете!

Эвелину неожиданно тронуло это до глубины души. Они ведь не видели ни разу. Почему-то два этих маленьких ласковых создания уверены, что их няня умеет делать всё, что угодно, и обязательно красивее всех.

Она подняла глаза — и увидела, как Эйден чуть недоверчиво улыбается.

Ох, ну вот всё в нём сегодня прекрасно… кроме этой мужской самоуверенности.

— Лина, покажите! — потребовала Лайла.

— Прямо сейчас, — попросил Максимилиан.

Эвелина спокойно сняла накидку и положила её на бортик.

— Подстраховать? — спросил Эйден, протягивая руку.

— Попробую сама, — скромно улыбнулась она.

Эвелина вышла на лёд. И в ту же секунду исчезло всё. Остался только холод под лезвием и свобода.

Она начала плавно. Медленно. А потом ускорилась. Тело вспомнило всё.

Оттолкнулась. Разгон. Поворот. Скользящее движение, мягкое, текучее. Руки раскрылись, как крылья.

И дальше она уже не думала.

Первый прыжок — лёгкий, будто игра.

Приземление — и снова скорость.

Второй — выше.

Третий — быстрее.

Закрутка. Резко сведённые руки — и мир вокруг превращается в цветной круг.

Она слышала крики детей. Возможно, аплодисменты. Но вскоре перестала слышать что-либо.

Она летела.

Это длилось долго. Наверное, слишком долго. Четверть часа? Больше?

Когда она наконец замедлилась и скользнула к бортику, мир вернулся.

ГЛАВА 24. Лучше не здесь

Эйден почти не слышал, но Корделия уже во второй раз произнесла его имя.

— Ах, Эйден, дорогой, — капризно тянула она, поправляя мех на воротнике своей шубки, — почему ты не предупредил, что устроил возле особняка каток? Ты должен был мне рассказать!

Он кивнул автоматически, не отрывая взгляда ото льда.

Каток снова не был пустым. По нему осторожно, шаг за шагом, двигались дети. Эвелина держала их за руки, сосредоточив всё внимание на них.

Но в памяти Эйдена всё ещё стоял её полёт.

Коньки вообще-то предназначены для скольжения. Для виражей. Для скорости. Но она — летала.

Именно — летала. Буквально.

Он ясно видел, как её тело отрывалось ото льда, как она закручивалась в воздухе, как мгновение висела над катком, будто бросая вызов законам природы, и затем — с пугающей лёгкостью — приземлялась на тончайшее лезвие. Без дрожи. Без потери равновесия. И тут же — новый разгон.

И это он ещё собирался её учить?

Эйден тихо усмехнулся. Какое самомнение!

Он вспомнил, как уверенно предложил ей помощь, как протянул руку с видом снисходительного мастера. Если бы лёд умел смеяться, он бы, безусловно, хохотал.

Наверное, Эвелина решила, что он самонадеянный остолоп. И поделом ему. Она права.

— Эйден, ты меня слушаешь? — голос Корделии стал чуть громче.

Он повернул к ней голову.

— Разумеется.

Это “разумеется” не означало ровным счётом ничего.

Корделия стояла рядом, вся из меха, бархата и блеска. Бриллианты в её ушах искрились на солнце, почти соревнуясь со льдом.

И, тем не менее, весь его мир в этот момент был сосредоточен не здесь.

Он снова посмотрел на каток.

Эвелина смеялась. Щёки её пылали, глаза горели. В движениях ещё ощущалась энергия недавнего безумного полёта. Она что-то объясняла Максимилиану, наклонившись к нему, поправляла Лайле варежку.

Дети, впервые ступившие на лёд, выглядели совершенно счастливыми и совершенно бесстрашными.

Они. Ей. Доверяют.

Мысль пришла внезапно и кольнула сильнее, чем хотелось бы.

Доверяют беспрекословно.

Когда он усомнился в её умении, дети встали на её сторону. Дружно. Горячо. Даже Максимилиан, обычно молчаливый и осторожный, выступил вперёд.

Его дети никогда прежде не защищали никого перед ним.

Разве что друг друга…

— Ах, дорогой, — Корделия коснулась его рукава, — это было не очень вежливо с твоей стороны — скрывать такой прелестный каток. Но мы можем всё исправить.

Он потерял нить её мыслей.

— Исправить… что именно?

— Я ведь не знала о катке и не взяла с собой коньки. — Она слегка вздохнула, будто речь шла о трагедии государственного масштаба. — Но мы могли бы пройтись сегодня вечером по лавкам и найти что-нибудь достойное. Хотелось бы конечно белый бархат с серебряной отделкой. Но здесь, в провинции, боюсь, придётся довольствоваться чем-то более грубым.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Разве ты умеешь кататься?

Корделия вскинула подбородок.

— Разумеется… немного умею.

Эйден едва заметно усмехнулся.

Опять это “немного”.

Интересно, что означает “немного” в её случае? Хотел бы он на это посмотреть. Хотя, нет, не хотел.

Эйден неожиданно представил, как Корделия пытается повторить то, что только что сделала Эвелина, — и почти почувствовал, как внутри поднимается недопустимое, совершенно неаристократичное желание рассмеяться.

— Я бы с удовольствием составил тебе компанию, — произнёс он вежливо, — но, боюсь, если отправлюсь по лавкам, годовой отчёт для Большого совета к сроку готов не будет.

Он говорил мягко, почти с сожалением, но в голосе звучала непреклонность.

— Однако, — добавил он, — могу попросить господина Элиота Тосса устроить тебе экскурсию по Лирее и её торговым достопримечательностям. Уверен, он сочтёт за честь сопровождать столь высокую гостью.

Имя градоначальника прозвучало как аккуратно выставленный щит.

Лицо Корделии едва заметно дрогнуло. Разочарование проступило слишком быстро, чтобы она успела его скрыть. Но спорить с годовым отчётом и официальными обязанностями было трудно — даже ей.

Она раскрыла рот, словно собиралась возразить, но затем передумала.

Эйден скользнул взглядом обратно к катку.

Эвелина в этот момент осторожно отпустила одну руку Лайлы. Та сделала самостоятельный шаг. Потом второй. Покачнулась, но устояла. Лёд принял её.

Он почувствовал странное, тёплое удовлетворение.

Первый успех Лайла сопроводила радостным смехом. И в этот момент всё же упала бы, но была мгновенно поддержана Эвелиной.

Конечно, падения всё равно будут. Это радостный, но не быстрый путь. У Эвелины на овладение этим искусством, должно быть, ушли годы. Но, вот что интересно, где, как и когда она обучилась такому мастерству?

Его неправильная няня совершенно особенная. Что он вообще знает о её прошлом? Она сказала, что приехала на остров в поисках новой, лучшей жизни. И тогда ему этого объяснения вполне хватило. В Лирею часто приезжают молодые люди — выходцы из разорившихся семей, ищущие возможность начать всё с нуля. Это было привычно, почти обыденно.

Но история Эвелины — это совершенно точно — таинственнее и загадочнее….

— Тяв, — скучающая Маркиза подала голос.

— Ах, моя дорогая, ты замёрзла? — забеспокоилась её хозяйка.

С величественным видом Корделия отправилась в особняк. Взгляд, которым она напоследок скользнула по Эйдену, не оставлял сомнений: вскоре будут предприняты новые попытки добиться его внимания.

Эйдену тоже нужно было возвращаться и действительно заняться отчётом. Он сел на скамью, чтобы снять коньки и надеть ботинки. Пальцы ловко развязывали шнуровку — движение, доведённое до автоматизма ещё в юности. И тут он ощутил, что кто-то осторожно присел рядом.

Эйден поднял голову.

Люциан Марр.

Вернее — Люциан де Ревенхольд, который так искусно исполнял роль недотёпы-архивариуса, что Эйден начал забывать, кто он на самом деле.

ГЛАВА 25. Ответ, который усложнил всё

Полчаса ожидания могут тянуться по-разному. Иногда они пролетают незаметно. А иногда растягиваются так, будто время решило издеваться. Для Эйдена этот получасовой промежуток оказался именно таким.

Люциан де Ревенхольд пообещал явиться в кабинет через тридцать минут. Эйден ждал его, пытаясь уйти с головой в работу, но работа не двигалась. Годовой отчёт лежал на столе, раскрытый на странице с таблицами. Перо несколько раз коснулось бумаги… и каждый раз останавливалось. Числа расплывались. Мысли возвращались к словам Люциана.

“Та работа, ради которой вы меня наняли, завершена”.

Слишком просто сказано. Слишком спокойно.

Эйден прошёлся по кабинету. Потом снова сел. Потом снова поднялся. Он не был по натуре нетерпелив. Но мысль, что ответ на самый важный для него вопрос появится через несколько минут, растягивала эти минуты в вечность.

Наконец раздался тихий стук в дверь.

— Войдите.

Дверь открылась. И в кабинет вошёл Люциан.

Это был уже не тот Люциан Марр, которого привык видеть особняк. Не было неловкости в движениях. Не было портфеля, который вечно грозил выскользнуть из рук и раскрыться, чтобы явить миру своё содержимое. Не было даже той рассеянной улыбки, с которой архивариус обычно извинялся перед всеми и вся.

В кабинет вошёл человек совсем другого рода.

Спокойный.

Собранный.

И, что особенно чувствовалось, — опасный.

Его походка была уверенной. Взгляд — внимательным и холодным. В чертах лица вдруг проступила аристократическая чёткость, которую прежде скрывала маска неуклюжести.

Перед Эйденом стоял не архивариус. Перед ним стоял Люциан де Ревенхольд. Представитель древнего магического рода.

Люциан занял кресло напротив стола и сложил руки на колене. Ни малейшей спешки. Ни тени почтительной робости.

Эйден отметил перемену образа почти без удивления. Он знал, кого нанимал.

Ревенхольд спокойно ждал, пока заговорит хозяин кабинета.

— Вы сказали, — начал Эйден, — что работа завершена.

Люциан слегка кивнул.

— Следовательно, источник чёрной магии найден? Назовите его.

Ревенхольд ответил совершенно спокойно:

— Я не назову его…

Эйден нахмурился.

— …потому что его не существует.

На мгновение в кабинете стало очень тихо. Эйден медленно откинулся в кресле. Такого ответа он не ожидал.

— Ваш особняк чист, — продолжил Люциан. — Я тщательно проверил его. Здесь нет и следа чёрной магии.

Эйден молчал несколько секунд. Хотелось поверить. Это было бы… прекрасно. Но это не могло быть правдой.

— Похоже, вы ошибаетесь, — наконец сказал он. — Я сам был свидетелем некоторых необъяснимых явлений.

Люциан чуть наклонил голову.

— Я не говорил, что в доме нет магии, — он произнёс это мягко. — Я сказал, что в доме нет чёрной магии. Ничего такого, с чем мне приходилось бы сталкиваться и что моя сущность и мой дар распознали бы.

Он слегка провёл пальцами по подлокотнику кресла.

— Но безусловно… в доме есть источник сильной магии.

Эйден резко выпрямился. Это было ещё неожиданнее. Любая вредоносная магия, в том числе и способность воспламенять предметы, всегда относилась к чёрной магии. Её разумеется нельзя назвать белой или даже хотя бы нейтральной. Их природа совсем иная.

— Тогда о какой магии речь? — спросил он с лёгким удивлением.

Люциан чуть улыбнулся.

— Это очень редкая магия, природа которой весьма таинственна. Похоже, мы имеем дело с чем-то уникальным. И хотя это не чёрная магия… — его голос стал чуть тише, — её проявления могут быть не менее опасными.

Эйден внимательно смотрел на него.

— Но кто источник?

— Пока я не могу сказать. Мне нужно больше времени. Это будет непростая задача, — Люциан слегка прищурился. — И, боюсь, ответ может оказаться весьма неожиданным.

Он посмотрел прямо в глаза Эйдену.

— Вы хорошо знаете всех обитателей особняка? — вопрос прозвучал почти невинно, но в нём слышался намёк. — Нет ли среди них… особенных?

Мысли Эйдена невольно встрепенулись.

Эвелина.

Всего полчаса назад он думал о том, что почти ничего не знает о её прошлом. В ней действительно было что-то необычное. Загадочное.

Но…

Нет.

Возгорания начались задолго до её появления.

По той же причине можно было вычеркнуть из подозреваемых Корделию с её Маркизой. И Патти. И Фредериксен. Их не было в столичном доме.

Оставался Вэн-Чан. Он давно рядом с Эйденом. Но мысль казалась абсурдной. Эйден доверял дворецкому больше, чем самому себе.

Тогда кто? Всё-таки Лайла? Эйден ощутил неприятный холод внутри.

Однако была ещё одна версия. Версия, которую отстаивает его неправильная няня.

— Скажите, — медленно произнёс Эйден, — может ли эта магия быть связана с легендой о зеркале Рангвальда?

Люциан сразу поднял голову.

— Зеркало сохранилось? Вы знаете, где оно?

— Не знаю.

Люциан откинулся в кресле.

— Что ж. Это и не важно. Зеркало Рангвальда — если всё, что о нём рассказывают, правда — относится к артефактам чёрной магии. И будь оно в особняке, я почувствовал бы его.

Выходит, зеркала тут нет. Версия Эвелины Люцианом отвергнута. Эйден может снова начинать подшучивать над её одержимостью старой легендой. Подшучивать он, разумеется, будет, но это не отменяло лёгкого разочарования, что Эвелина оказалась не права. Она уже успела зародить в нём надежду.

— В любом случае, я берусь найти источник этой… особой магии, — Люциан слегка улыбнулся. — Если конечно вы пожелаете нанять меня для этой работы.

У Эйдена не было ни единого аргумента против. Почему бы не воспользоваться услугами Ревенхольда?

— Что вы хотите за свою работу? — спросил он. — Ещё одну книгу из библиотеки Греймонтов?

Улыбка Люциана стала шире.

— Эта работа будет гораздо сложнее, чем предыдущая. Потребуется больше времени. И гораздо больше усилий, — он наклонился чуть вперёд. — Поэтому и плата будет иной.

ГЛАВА 26. Обед с сюрпризом

К обеду Эйден подошёл с чувством, которое можно было бы назвать умеренной досадой. С сегодняшнего дня за столом неизбежно будет присутствовать Корделия. Этот факт сам по себе уже обещал испытание.

В лучшем случае разговор за столом сведётся к светским новостям, сплетням и обсуждению столичных мод. В худшем — Корделия продолжит свои осторожные, но настойчивые попытки вытащить его на совместные прогулки по Лирее.

Эйден некоторое время размышлял об этом, стоя у окна кабинета. И вдруг нашёл решение. Нужно просто немного изменить правила. Мысль оказалась настолько очевидной, что он даже удивился, почему не подумал об этом раньше. Няня тоже будет присутствовать за обедом.

С предыдущими нянями ему и в голову не приходило вводить такое правило. Но с появлением Эвелины эта идея показалась удивительно привлекательной.

Во-первых, это было удобно: время обеда совпадало с дневным сном детей, и няня в этот час была свободна.

Во-вторых…

Эйден поймал себя на том, что улыбается.

Во-вторых, обедать в обществе Эвелины было гораздо приятнее.

Корделия, конечно, не придёт в восторг. Но это его дом. А в своём доме Эйден Греймонт привык устанавливать правила сам.

Он позвал Вэн-Чана и коротко распорядился передать Эвелине приглашение.

Когда часы пробили два и Эйден вошёл в столовую, его настроение заметно улучшилось. Стол был накрыт на троих.

Отлично!

Эвелина появилась почти сразу. Без опоздания. На её лице играла лёгкая улыбка, щёки всё ещё хранили свежий румянец после утреннего катания. Она выглядела так, словно день был создан специально для того, чтобы радоваться жизни.

Эйден невольно отметил: ему нравится, что у неё всегда хорошее настроение.

Даже перспектива обеда в компании Корделии, судя по всему, не смогла его испортить. Хотя он прекрасно знал, что обычно Эвелина предпочитает обедать на кухне с Патти, обсуждая островные новости.

Она чуть наклонила голову.

— Ваша светлость, у меня снова назрел к вам разговор. Срочный. Прошу уделить мне после обеда несколько минут.

Эйден поднял бровь.

— Боюсь предположить, что на этот раз. Ёж? Зеркало? Или ещё какое-нибудь грандиозное сооружение во дворе?

Эвелина усмехнулась.

— Ни первое, ни второе, ни третье.

Она чуть понизила голос, будто делилась тайной.

— Маленькая подсказка. Ключевое слово — форма.

Эйден покрутил это слово в голове и так и этак. Форма чего? Про что речь? Какая такая форма? Загадка ему не давалась. Но, что странно, его настроение резко поползло вверх.

У Эвелины была удивительная способность — самой пребывать в добром расположении духа и каким-то образом заражать этим состоянием окружающих.

Он отодвинул для неё стул.

И неожиданно для самого себя произнёс комплимент:

— Не знаю, что сегодня приготовила Патти, но думаю, будет что-то необыкновенно изысканное. То восхищение, которое вызвало ваше искусство владения коньками, наверняка подвигло её на кулинарный шедевр.

И именно в этот момент дверь столовой распахнулась.

Вошла Корделия.

Она была одета так, словно собиралась на приём во дворце. Шёлк. Бархат. Перчатки. И длинное боа из перьев, которое сейчас в столице считалось последним писком моды. Однако на провинциальном острове оно смотрелось… несколько странно.

Цепкий взгляд Корделии мгновенно отметил происходящее.

Отодвинутый для Эвелины стул.

Комплимент.

И её лицо выразило крайнее неудовольствие.

— Ах, Эйден, — протянула она, — стоит ли так баловать прислугу? Приглашать за общий стол?

Эйден спокойно отодвинул стул и для неё.

— В моей привычке делить стол с тем, кто доставляет своим присутствием удовольствие.

Ответ был произнесён настолько ровно, что Корделия не нашла, что возразить.

В этот момент появился Вэн-Чан с подносом.

— Сегодня, — объявил он с лёгким поклоном, — суп из корнеплодов и молодой телятины с травами, тушёная форель с лимонным соусом и пирог с грушами.

Блюда действительно выглядели так, что столичные дома могли бы им позавидовать.

Эвелина, у которой после катания на коньках появился здоровый аппетит, с удовольствием наполнила тарелку.

Корделия же положила себе лишь несколько листиков зелени.

Она вздохнула так трагично, словно на её плечи обрушилась забота о судьбе всего королевства.

— Ах, Эйден… у меня совсем нет аппетита.

— Вот как?

— Как я могу есть, когда Маркизе так плохо?

— А что с ней?

— Она больна. Сильно простудилась после тех испытаний, которые ей сегодня выпали. Из-за того твоего нерасторопного слуги ей пришлось несколько минут стоять босыми лапками прямо на снегу. Теперь у неё слезятся глазки и она чихает. Ах, как она страдает…

Драматическая пауза.

— Мы должны сразу же после обеда отвезти её к ветеринару.

Эйден мысленно усмехнулся. Очередная попытка выманить его на прогулку по Лирее.

— Зачем же везти? — спокойно сказал он. — Мы можем пригласить ветеринара сюда.

— Ах, нет! Бедняжке Маркизе так плохо, что нельзя медлить. А что если ветеринар явится только завтра? Мы сами должны отвезти её.

Эйден устало закатил глаза.

Эвелина, уловив его настроение, вмешалась:

— О, возможно, недуг Маркизы не так уж серьёзен. Я видела всего час назад, как она довольно резво бегала по дому.

Корделия возмущённо всплеснула руками.

— А теперь она лежит в своей постельке чуть живая!

Она резко повернулась к дворецкому.

— Вэн-Чан! Принесите сюда корзинку с Маркизой. Пусть все увидят, как тяжело моей крошке.

Вэн-Чан с невозмутимым видом поклонился и удалился. Через минуту он вернулся с корзинкой. Корделия поспешно встала и приняла её.

— Ох! — вскрикнула она. — Ей стало ещё хуже! Только послушайте, как она тяжело дышит! У неё воспаление лёгких!

Такими отчаянными словами она всё же сумела привлечь внимание всех. Даже Эйден на мгновение засомневался: может и правда собачка больна?

ГЛАВА 27. Почти ультиматум

Широта души Патти, по убеждению Эвелины, не знала никаких границ.

Каждый раз после очередного происшествия в особняке она действовала по одному и тому же проверенному рецепту: поить всех чаем и кормить чем-нибудь необыкновенно вкусным до тех пор, пока напряжение не растворится само собой.

Этот метод, надо признать, работал безупречно.

После происшествия с Пыхтиком все без исключения были приглашены на чай. Стол буквально ломился от угощений. Патти раздавала чашки, тарелки и утешительные слова с одинаковой щедростью.

И, разумеется, не были забыты оба виновника переполоха.

Маркизе достался кусочек мягкого бисквита, который она съела с видом глубоко оскорблённой аристократки, вынужденной снизойти до провинциальной кухни.

Пыхтик же получил несколько кусочков печёной моркови и яблока, после чего моментально простил человечеству все его слабости.

Накормленный ёж был торжественно возвращён во флигель, в свою уютную нишу, где почти сразу свернулся клубком и уснул, громко сопя.

Порядок в доме был восстановлен.

Но в голове Эвелины снова начали кружить беспокойные мысли.

Как Пыхтик попадает в дом?

Можно, конечно, предположить, что он просто прокрадывается через чёрный ход. Тот почти никогда не закрывался — слишком часто через него ходили на кухню и во двор.

Но всё же…

Каждый раз ёж появлялся слишком вовремя.

Слишком эффектно.

Слишком… драматично.

Неужели кто-то специально приносит его в дом, чтобы устраивать шумные происшествия?

Но кто?

Патти? Невозможно.

Вэн-Чан? Абсурд.

Фредериксен? Да она и прикоснуться боится к негигиеничному животному.

Эвелина вздохнула.

В любом случае, одно было совершенно ясно: на этот раз ей не избежать строгого выговора от Эйдена. И если дело закончится только строгим выговором — она ещё легко отделается.

Тем не менее, откладывать намеченный разговор с ним она не собиралась. Сразу после обеда Эвелина направилась к кабинету Эйдена.

Как только она вошла, то вопреки опасениям, тут же поняла, что настроение у него прекрасное. Это было заметно по выражению лица, по расслабленной позе, по лёгкой улыбке, которая ещё не успела исчезнуть.

Да он, похоже, даже рад, что Пыхтик устроил переполох. А ещё не так давно уверял, что не любит хаос. Но, по всей видимости, либо Эйдену уже понемногу начинает нравиться хаос, либо застольные разговоры с Корделией ему хуже любого хаоса.

И раз уж настроение у Эйдена хорошее — Эвелина решила воспользоваться моментом. Ни словом не упомянув Пыхтика, она сразу перешла к делу.

— Ваша светлость, осталось всего два дня, — сказала она с лёгким нажимом, — и нам нужно срочно согласовать форму снежной скульптуры.

Эйден задумчиво потёр подбородок.

— Вот и прозвучало слово “форма”, которым вы меня интриговали. Но, боюсь, ситуация стала ещё менее понятной.

— Ну как же! — оживилась Эвелина. — Традиционный лирейский конкурс снежных скульптур в самом разгаре. Даже скорее подходит к концу. Греймонтам выделен лучший участок в снежном городке…

Она начала ходить по кабинету, эмоционально жестикулируя.

— …но он до сих пор стоит пустой! Тогда как на соседних площадках, по словам Патти, уже сооружены: гусь, два кота, домик, некая дама с метлой, огромное яблоко, кораблик, роза… И ещё одно животное — то ли лягушка с большими ушами, то ли заяц с огромными глазами. Патти так и не смогла распознать.

Эйден наморщил лоб, видимо, пытаясь представить лягушку с заячьими ушами. И судя по невнятному хмыку, картина у него получилась несколько тревожной.

— И что хуже всего, — продолжала Эвелина, — ничего романтического! Разве что роза. И то с натяжкой.

Она остановилась перед столом.

— Нам нужно срочно приступать к созданию скульптуры. Но сначала выбрать форму. Что это будет?

Эвелина задумалась.

— Может, сердечко? Представьте — большое сердце. Это довольно романтично.

Эйден некоторое время смотрел на неё, пытаясь догнать ход её мыслей.

— Мне кажется, — наконец сказал он, — не столько важно, что именно слепить… сколько кто это будет делать.

— Как кто? Греймонты! Я собираю команду, — с готовностью ответила Эвелина. — Я, Лайла, Максимилиан. И, надеюсь, вы.

— Исключено.

Ответ прозвучал мгновенно.

Эйден нахмурился.

— Вы же помните о запрете водить детей в людные места. А снежный городок сейчас полон людей.

Эвелина ожидала именно этого. Поэтому уже приготовилась.

— Возможно, запрет потерял актуальность, — сказала она спокойно. — В последнее время никаких ОНО не случается.

Она сделала паузу.

— И потом… стоит ли бояться людных мест, когда у нас прямо в особняке находится возможная шпионка короля? С учётом этих обстоятельств, — продолжала Эвелина, — прогулка в снежный городок ничуть не опаснее, чем оставаться дома.

Выражение лица Эйдена не изменилось.

Тогда Эвелина решила перейти в наступление.

— В любом случае, — заявила она воинственно, — скульптура на площадке, выделенной Греймонтам, должна появиться. Я не допущу, чтобы по Лирее поползли слухи, что с Греймонтами что-то не так. Мало нам сплетен?

Она скрестила руки.

— Вся Лирея готовится к праздникам, участвует в конкурсах, а Греймонты — нет?

Эйден посмотрел на неё внимательно.

— Что же вы предлагаете?

Эвелина сразу ответила:

— Тут выбирать вам. Если дети, по вашей логике, должны остаться дома, мы имеем всего два варианта. Первый, — она начала загибать пальцы: — вы собираете свою команду и ведёте её сооружать скульптуру. Второй: это делаю я. А вы присматриваете за детьми.

Она слегка наклонила голову.

— Но имейте в виду: команда Греймонтов обязательно должна стать одним из призёров. Сможете вы это обеспечить?

Эвелина заметила, что её напор подействовал. Эйден явно был озадачен.

— Но почему, — спросил он, — команда Греймонтов обязательно должна стать призёром?

ГЛАВА 28. Кража века

Около часа в особняке Греймонтов царили тишина и покой — состояние, которое в последнее время стало довольно редким.

За этот час Эвелина успела поднять детей после дневного сна и накормить полдником. Патти, как всегда, постаралась: на столике в детской появились сырники, мёд, варенье и чашки с ароматным чаем.

Лайла болтала ногами на стуле и с невероятным воодушевлением рассказывала о самом важном событии дня.

— Лина, я всё время думаю, как вы катались. Даже, когда спала, думала. И сейчас. И когда зажмурюсь, вижу, как вы взлетели! Прямо вот так! — она вскинула руки. — И потом ещё крутились! И снова взлетели! Даже папа так не умеет, хотя он умеет всё.

Максимилиан, более сдержанный, но не менее впечатлённый, кивнул.

— Это очень сложно, — сказал он серьёзно.

— Мы должны снова пойти на каток! — решительно объявила Лайла.

— Прямо сейчас, — добавил Максимилиан.

Но Эвелина не спешила утверждать их план.

Она ждала.

Она всё ещё надеялась, что после их разговора Эйден решится отвести детей в снежный городок. Однако радовать их заранее она не спешила. Слишком велико было бы разочарование, если бы всё сорвалось.

Поэтому она лишь сказала:

— Посмотрим.

И именно в этот момент из коридора донеслись странные звуки.

Сначала — быстрые шаги.

Потом — суета.

Потом — шум.

А затем стало совершенно ясно, что кто-то за кем-то гонится.

Лайла радостно вскинулась.

— Пыхтик?! — воскликнула она. — Он опять выпал из зимней спячки?!

Эвелина мысленно простонала. Если это второй раз за день Пыхтик, Эйден может оказаться далеко не в восторге. А ей было крайне необходимо, чтобы у него сохранялось хорошее настроение.

Шум становился всё громче.

И вдруг в этой суматохе Эвелина отчётливо услышала голос Фредериксен. Причём голос был не просто недовольный. Он был раздражённый и крайне возмущённый. Видимо, это как раз она и гонится за Пыхтиком.

Эвелина кинулась в коридор, чтобы погасить инцидент, пока он не набрал катастрофических размеров. Дети за ней.

И тут перед ними открылась удивительная картина. Погоня действительно имела место быть.

Но Фредериксен гналась вовсе не за Пыхтиком.

Она гналась за Маркизой.

Причём Маркиза мчалась с невероятной скоростью, быстро-быстро перебирая своими маленькими лапками.

А в зубах у неё был…

Тот самый коричневый блокнот.

Фредериксен, тяжело дыша, неслась следом.

— Стой! — шипела она не своим голосом. — Отдай немедленно! Глупое животное! Ты не смеешь прикасаться к моим вещам! Это реликвия!

Но для Маркизы её добыча реликвией явно не казалась. Она, забыв, что является дамой воспитанной и аристократической, самым неаристократическим образом неслась по коридору.

Хвост торчал трубой.

Уши развевались.

А зубы сжимали блокнот с такой решимостью, словно речь шла о вопросе чести.

Эвелина остановилась и на мгновение задумалась. В этой ситуации она даже не знала, чью сторону принять. Помогать Фредериксен возвращать её законное имущество? Или наслаждаться тем, как Маркиза терзает блокнот с кляузами? Честно говоря, ей больше всего хотелось просто наблюдать.

У детей происходящее вызывало полный восторг.

— Ой! — радостно воскликнула Лайла. — Как быстро собачка бегает! Даже быстрее Пыхтика! Только не пыхтит!

Однако Фредериксен тоже, как оказалось, умела быстро бегать. Собрав последние силы, она сделала решительный рывок и настигла Маркизу.

Экономка вцепилась в блокнот.

— Отдай! — возопила она. — Негодное животное!

Но Маркиза расставаться со своей добычей не собиралась. Она смешно зарычала. Причём на такой высокой ноте, что звук больше напоминал скрип плохо смазанной двери.

И сжала зубы ещё крепче.

В этот момент в дальнем конце коридора появилась Корделия. Она сразу поняла, что происходит. И пришла в ужас.

— Ах! — вскрикнула она. — Бедная моя Маркиза! Что они с тобой делают?!

Корделия стремительно ринулась вперёд.

— Немедленно оставьте её в покое!

Если бы Маркиза стащила у Фредериксен что-нибудь другое, та, возможно, отступила бы из соображений самосохранения.

Но это был блокнот.

Её святыня.

Её оружие массового устрашения.

Нет.

За блокнот она была готова бороться хоть с самой королевой. Не то что с собачкой её родственницы.

Лицо Фредериксен покрылось красными пятнами. Она тянула блокнот изо всех сил.

— Ваша милость! — кряхтя, обратилась она к Корделии. — Прикажите своему животному отдать мою вещь!

Корделия посмотрела на неё с чопорным высокомерием.

— Да как вы смеете так обращаться с моей собачкой? — она прижала руку к груди. — Греймонт уволит вас немедленно!

Эвелина невольно улыбнулась. Совсем недавно Фредериксен говорила точно такую же фразу в её адрес.

Бумеранг.

Тем временем Корделия обратилась к Маркизе:

— Маркиза, крошка моя! Нельзя тащить в рот всякую заразу!

Фредериксен фыркнула. Судя по звуку, это означало, что её блокнот является самой гигиеничной вещью на свете.

Но Корделия всё же попыталась сама вытянуть блокнот из зубов Маркизы.

Не тут-то было. Маркиза держала крепко.

Теперь они обе — и Корделия, и Фредериксен — тянули блокнот. Каждая со своей стороны. И обменивались зловещими взглядами.

В коридоре воцарилось напряжённое молчание.

Дети замерли.

Эвелина наблюдала с интересом.

И вдруг…

Маркиза разжала зубы.

В тот же миг обе дамы потеряли равновесие. И удивительно синхронно оказались на полу.

Это само по себе уже было эпично. Но именно в этот момент в коридоре появился Эйден. Рядом с ним стоял высокий представительный мужчина — градоначальник Лиреи, Элиот Тосс.

Оба остановились.

И несколько секунд молча смотрели на открывшуюся перед ними картину.

Две дамы — одна в строгом чёрном платье, другая в роскошных шелках — лежали на полу, вцепившись с двух сторон в блокнот.

ГЛАВА 29. Победа неправильной няни

Появление градоначальника Тосса оказалось для Эйдена весьма кстати. Тот, уже наслышанный, что у Греймонтов гостит родственница королевы, решил нанести визит и лично её поприветствовать.

Эйден не мог не воспользоваться ситуацией и после нескольких вежливых фраз направил разговор в нужное ему русло.

— Признаться, — заметил он с лёгкой улыбкой, — её милость несколько скучает. Столичная жизнь избаловала её разнообразием развлечений. Лирея же… — он сделал паузу, — куда спокойнее.

Тосс кивнул.

— О, я прекрасно понимаю. Для человека, привыкшего к столичным балам и приёмам, наша тихая жизнь может показаться… несколько однообразной.

Эйден небрежно заметил:

— Возможно, было бы достойным проявлением гостеприимства показать её милости всё самое интересное на острове. Нашу ярмарку, набережную, снежный городок…

Тосс оживился.

— Это было бы для меня огромной честью! — и с искренним энтузиазмом добавил: — Я с превеликим удовольствием организую для её милости прогулку по Лирее.

Эйден мысленно поздравил себя. План складывался на удивление удачно.

— В таком случае, — сказал он, поднимаясь, — позвольте немедленно познакомить вас.

Они вышли из кабинета в коридор…

…где их ожидала сцена, достойная театральных подмостков.

Эйден остановился.

Тосс остановился рядом.

Оба несколько секунд молча смотрели вперёд.

На полу коридора находилась “скучающая” высокая столичная гостья. Причём находилась она не просто на полу, а в весьма… неграциозной позе.

Шёлковые юбки слегка сбились, причёска утратила часть своей архитектурной строгости, а лицо выражало одновременно ярость и глубоко оскорблённое достоинство.

Рядом с ней, в не менее выразительной позе, располагалась Фредериксен. Лицо экономки было напряжённым, глаза сверкали, и она напоминала тигрицу, только что завершившую тяжёлую охоту.

Начало сцены Эйден, увы, не застал. Но складывалось впечатление, что буквально минуту назад между дамами шла ожесточённая борьба… за блокнот. Ибо обе они вцепились в него с каким-то неистовством. Почему именно за блокнот — оставалось загадкой.

В этот момент Корделия, заметив присутствие свидетелей, внезапно отпустила добычу, отдав её экономике без дальнейшей борьбы. Фредериксен мгновенно прижала трофей к груди.

Эйдену было ужасно любопытно узнать, что же здесь произошло. Но правила приличия требовали сделать вид, что ничего не произошло. Поэтому он и Тосс одновременно бросились помогать дамам подняться.

— Прошу вас… осторожно… — произнёс Тосс с безупречной вежливостью.

Корделия поднялась первой.

— Пол… — сказала она, поправляя рукав, — сегодня какой-то особенно скользкий.

— Да, — сухо подтвердила Фредериксен, — необычайно скользкий.

Эйден перехватил взгляд Эвелины, которая беззвучно смеялась. Похоже, в этой сцене ей досталась лишь роль наблюдательницы. Но она, судя по всему, насладилась ею в полной мере.

Эйден усмехнулся. Скоро её настроение станет ещё лучше. Он уже успел обдумать их последний разговор. Взвесить все “за” и “против”. И прийти к неизбежному выводу. Он сделает то, на чём она так настаивала.

Эта неправильная няня, со своим напором, логичными и нелогичными доводами, правильными и совершенно неправильными теориями…

…добилась своего.

И, что самое неприятное, Эйден был почти уверен, что ей это известно.

Градоначальник Тосс тем временем уже успел оправиться от первого потрясения. И как истинный джентльмен сделал вид, что только что увидел самую обычную сцену светской жизни. Он поклонился Корделии.

— Для меня огромная честь познакомиться с вами, ваша милость. Я позволил себе явиться с визитом, чтобы приветствовать вас на Лирее.

Корделия слегка выпрямилась.

— Очень любезно с вашей стороны.

— Более того, — продолжал Тосс, — если вы позволите, я был бы счастлив лично показать вам наш остров.

Эйден ожидал лёгкого колебания. Но Корделия неожиданно согласилась.

— Это будет весьма… приятно.

Эйден мгновенно понял причину. Корделия, очевидно, решила, что отказ может задеть градоначальника. А обиженный градоначальник — это человек, который вполне способен поделиться своими сегодняшними наблюдениями со всеми желающими. Преувеличив. И приукрасив. И хотя Эйден был почти уверен, что Тосс не из тех, кто распространяет сплетни, Корделия, по всей видимости, судила о людях по себе.

Она, уже вернув самообладание, величественно сообщила, что удалится, чтобы подготовиться к прогулке. И через каких-то полчаса, облачённая в соболиную шубку, с Маркизой в корзинке, Корделия садилась в экипаж, окружённая заботой и вниманием градоначальника.

Когда Вэн-Чан тихо постучал в детскую и сообщил, что господин Греймонт просит Эвелину зайти в кабинет “буквально на пару минут”, она сразу догадалась, о чём пойдёт разговор. Разумеется, он зовёт её, чтобы объявить своё решение по поводу участия в конкурсе снежных скульптур.

Эвелина бодро вышла из комнаты, но пока шагала по коридору, уверенность, сопровождавшая её весь последний час, вдруг начала таять, словно снег на солнце.

Когда Эвелина вошла, Эйден стоял у окна. Спиной к ней. Он не обернулся. И её недобрые предчувствия усилились.

Эйден смотрел во двор, где за стеклом медленно падали мягкие хлопья снега.

Несколько секунд стояла тишина.

А потом он сказал — всё так же не поворачиваясь:

— Если это будет не сердечко, а что-то менее легкомысленное… можете собирать детей. Мы идём в снежный городок.

И всё.

Больше он не сказал ни слова.

Но Эвелине захотелось — совершенно как Лайле — завизжать от восторга, подпрыгнуть, хлопнуть в ладоши и броситься ему на шею.

Да он хоть представляет, в каком восторге будут дети? Они же, кажется, уже сто лет никуда не ходили вместе с отцом.

А тут — целое приключение!

Снежный городок!

Конкурс!

Совместная работа!

ГЛАВА 30. Тысяча слов в минуту

Первое мгновение Эвелина просто не хотела верить своим глазам. Но, увы, сомнений быть не могло.

Это было ОНО.

На полу, рядом с диваном, лежала одна из плюшевых игрушек — старый мягкий медвежонок с глазами-пуговицами разного размера и цвета. Он… горел. Небольшое пламя жадно облизывало плюшевую лапу.

Но больше всего Эвелину поразило даже не это.

А дети.

Ни визга. Ни крика. Ни растерянности.

Всё произошло быстрее, чем она успела сделать хотя бы шаг. Максимилиан и Лайла одновременно схватили плед с дивана.

— Быстро! — сказала Лайла.

Они бросили его на пол. Накрыли игрушку.

И… всё. Пламя мгновенно погасло. Без воздуха оно не может ни расти, ни жить.

Лайла с восторгом уставилась туда, где только что был огонь.

— Он потух! — радостно объявила она. — Он боится пледа!

Только теперь дети заметили Эвелину. Лайла тут же подбежала к ней, сияя возбуждением.

— Лина! Лина! Опять было ОНО! Мы играли… и вдруг… — она быстро-быстро жестикулировала. — Но я сразу сказала Максимилиану: хватаем плед!

И гордо добавила:

— Мы сделали всё так, как и вы!

— Бросили прямо на огонь, — подтвердил Максимилиан.

— У нас получилось! — у Лайлы были широко открыты глаза, будто она до сих пор немного сомневалась, что они смогли с этим справиться.

Максимилиан внимательно посмотрел на Эвелину:

— Мы же правильно делали?

У неё защемило сердце. Она опустилась на колени и обняла их обоих.

Крепко.

— Конечно правильно, — тихо сказала она. — Очень правильно.

Её переполняли чувства. Сильные, противоречивые. Прежде всего — тревога. Это снова произошло. И снова — в детской.

Почему? Почему именно здесь? Почему рядом с детьми? Неужели причина всё-таки в них?

Эвелине так хотелось, чтобы причина была в другом. В этом непонятном злом духе из зеркала, в Ойя-Оаали, или как там его? Пусть бы он был во всём виноват. Да кто угодно. Только не эти два самых славных ребёнка на свете.

Она посмотрела на детей. И сердце снова защемило. Они ведь не растерялись. Не испугались. Запомнили, что она делала в прошлый раз. И повторили. Смело. Быстро. Правильно. Два маленьких отважных бойца.

Она снова прижала их к себе.

— Я очень горжусь вами, — сказала она серьёзно.

И тут же две пары ручек обвили её шею.

Эвелине хотелось расспросить их подробно. Что именно произошло? Что они делали перед этим? Не испугались ли чего-то? Если причина действительно в них — ей нужно понять, как и почему это происходит. Чтобы защитить их.

Но она заставила себя остановиться. Не сейчас. Сейчас их ждёт Эйден, чтобы отправиться в снежный городок.

Наверное, правильнее всего было бы немедленно рассказать ему о случившемся. Но Эвелина прекрасно знала, чем это закончится. Он тут же отменит прогулку. Он и согласился-то только потому, что ОНО давно не случалось. И начал хотя бы допускать, что её версия — что дети ни при чём — может быть правдой.

Если он узнает сейчас… всё закончится, не успев начаться. А Эвелина не хотела даже думать об этом. Она столько сил потратила, чтобы дети наконец-то вышли в город. Увидели предпраздничную суету, весёлых горожан, огни, снежный городок во всём своём великолепии. Совершенно несправедливо лишить их этого удовольствия.

Разумеется, Эйден обязательно узнает — но чуть позже, когда они вернутся. Эвелина сама ему обо всём расскажет. Он, конечно, придёт в ярость, что ему не сказали сразу. Но это будет потом.

А сейчас их ждало нечто чудесное!

Эвелина глубоко вдохнула, включила в себе оптимистку и весело сообщила детям то, что собиралась сказать с самого начала.

— А теперь угадайте, куда мы сейчас пойдём!

Лайла задумалась на секунду.

— На каток? — мечтательно спросила она.

— Лучше, — ответила Эвелина и торжественно объявила: — Мы пойдём в снежный городок!

Лайла замерла. Её глаза стали огромными.

— Правда?!

— Правда.

— Но… — она растерянно посмотрела на Эвелину. — Разве папа разрешит?

— Папа пойдёт с нами, — улыбнулась Эвелина.

И вот тут началось нечто невероятное. Лайла завизжала. Максимилиан вскочил. Комната мгновенно наполнилась радостной суетой. Всякие ОНО были тут же забыты.

— Скорее! — весело кричала Лайла. — Нам надо одеваться!

— Где мои варежки?!

— А мы пойдём пешком или поедем?!

— А Пыхтик может пойти с нами?!

— А можно мы сегодня не будем спать и всю ночь проведём в снежном городке?!

Через десять минут они уже были полностью готовы. Закутанные в шарфы, варежки и тёплые пальто. И вприпрыжку направлялись к выходу из особняка.

У дверей их уже ждал Эйден. Лайла мгновенно бросилась к отцу и начала радостно щебетать, как умеет только она: тысяча слов в минуту и одновременно сто вопросов. И пока ты ищешь ответ на них, она задаёт ещё сто.

— Папа, папа! А ты знаешь, как в снежном городке красиво! Там цветные огоньки! Нам Патти рассказывала! И ещё там снежные горки! Ты будешь кататься с горок, папа?

Она даже подпрыгнула.

— Я прокачусь сто раз! Или пятьсот! И ещё там каток! И лавки со сладостями! А ещё там все лепят разных снеговиков и зверушек! Там соревнование — у кого получится красивее! Нам Лина рассказала! Она сказала подумать, кого будем лепить мы! Ты уже думал, папа? Я думала! Нужно что-то очень-очень красивое! Я хотела, чтобы мы слепили Лину. Она самая красивая на свете, правда, папа? Но Лина говорит, нельзя лепить саму себя. Тогда надо слепить Пыхтика! Он ведь тоже красивый, правда, папа? Мы можем сделать иголки из веточек! А ты взял лопату? С лопатой быстрее можно нагрести снег!

Эйден смотрел на дочь с лёгкой растерянной улыбкой. Он явно не успевал следить за всеми её мыслями. В итоге он сумел ответить только на последний вопрос.

— Лопату взял.

Но его улыбка стала шире.

И теплее.

Энтузиазм дочери явно действовал на него так же, как на всех остальных. Заразительно.