Нашла Мужа На Помойке

Пролог

Я Людмила и мне двадцать восемь лет. Иногда меня посещала странная мысль: почему именно я спасла этого человека? Его похитили, пытались выбить ценные сведения, но перестарались. Испугавшись, что убили — выбросили на помойку. Я привезла его в свой дом, а потом в больницу. Но оказалось, что законной жене такой муж без памяти не нужен.

И вот я стою в ванной, перед кедровой лоханью, где он сидит израненный. Голый. Не помнит даже своего имени, но не потерявший силу духа. И моя собственная боль, та, что поселилась во мне год назад, уступает место простому и ясному желанию — помочь тому, кому в этот миг хуже, чем мне.

Я думала лишь о том, чтобы заглушить его физическую боль, найти крышу, обеспечить едой. Дальше этого мои планы не простирались.

Собственная боль, та, что поселилась во мне год назад, не утихла. Но сейчас она уступила место простому и ясному желанию — помочь тому, кому в этот миг хуже, чем мне. Просто помочь: заглушить физическую боль, найти крышу над головой, обеспечить возможность покупать еду и одежду. Дальше этого мои планы не простирались.

Позже, когда к нему вернётся память, он расскажет о бывшей жене:

«Я любил не её, а секс с ней. От Розы я не слышал отказов, поэтому и женился. Она любое начало разговора заканчивала, расстёгивая ремень моих брюк. Говорить нам было не о чём. И, как мне тогда казалось, это устраивало обоих».

И тогда я наконец пойму, о каких «сантиметрах» кричала Роза в больнице, когда мы с ней схватились.

«Единственное, что у него осталось, — это его двадцать два сантиметра! А так — просто нищий овощ без памяти!»

О каких сантиметрах? Когда я отмывала его в деревянной лохани после той свалки, я не видела ничего. Вообще. Казалось, кто-то взял молоток и вбил его мужскую силу обратно внутрь — настолько всё сжалось и сморщилось от боли и унижения.

«Я сидел в той лохань и чувствовал себя овощем, — признается он мне позже. — Голый. Передо мной — красивая женщина, моет, прикасается... А я ничего не чувствую. Словно живой покойник».

***

Бомж, или — «Нашла мужа на помойке».

Что послужило идеей романа.

Когда я училась в 8-м классе, в городской газете вышла статья, которая называлась «Нашла мужа на помойке».

Это реальная история, ее рассказала женщина журналисту.

Одна одинокая женщина, вечерами ходила выбрасывать мусор и познакомилась там с бомжом. Начали общаться, общение ей понравилось. Стала подкармливать, а как начались холода, то пригласила в квартиру отогреться. Отмылся, побрился, оделся, вроде ничего.

Оказалось, что он бывший бизнесмен, который разорился. Жена с ним развелась и выгнала из квартиры. Наложили арест на счета и транспорт. Сперва ютился у знакомых, потом его избили, ограбили, украли последние деньги, документы и права. Он долго приходил в себя где-то в канаве, а после построил шалаш. Частично потерял память, а питаться приходилось с помоек. Потом память стала возвращаться.

Женщина разрешила мужчине остаться у себя. Позволила звонить по телефону. В телефонной книге мужчина нашел бывших знакомых-бизнесменов, стал звонить им, предлагая свои услуги консультанта-эксперта. Пошли заработки, не выходя из дома. Постепенно восстановил документы и развернул какой-то новый бизнес. Предложил этой женщине выйти за него замуж, и она согласилась.

Новая семья переехала в дорогой просторный дом. Они много путешествовали, родился ребенок…

Но мужчина больше никогда не позволял жене выносить мусор по вечерам.

Конечно же, не нужно в каждом бомже видеть разорившегося бизнесмена. Этот один на миллиард.

Почему-то эту историю время так и не смогло стереть из моей памяти. Вот я и решила, спустя долгие годы, написать подобный роман, но так, как его вижу я.

1. Людмила и неожиданная встреча

Я не знала, что, смывая засохшую кровь с рук незнакомца и чувствуя под пальцами старые боксёрские мозоли, я стираю не только следы насилия. Я стираю грань между жертвой и спасительницей. Между тем, кем он был, и тем, кем станет для меня.

А тогда семь лет назад, в мои двадцать один, всё начиналось с банального знакомства на трассе. Кто знал, что это в итоге приведёт меня к нему — моему Руслану…

***

Мы познакомились в начале мая. В этот субботний тёплый вечер я возвращалась с работы на своём «Фольксваген‑Поло». Утром позвонил начальник и потребовал срочно устранить неполадки в системе. Десять минут на сборы — и я уже была готова: походные джинсы и любимая зелёная футболка с вышитой серебристой веточкой на груди. Быстрые движения руками, чтобы собрать непослушные тёмно‑русые волосы в пучок, и на выходе — короткий взмах, накидывающий на плечи прохладную кожу видавшего виды тренча.

Мне, как системному администратору, часто приходилось выезжать на объекты, если не получалось исправить сбои дистанционно. Провозилась почти целый день, пришлось оторвать от выходных коллегу‑программиста и нашего специалиста по «железу». В результате мы не только всё починили, но и нашли первопричину.

За день я так вымоталась, что даже мысль об опасности не мелькнула. Я сдала назад, притормозила рядом и опустила стекло.

— Что‑то серьёзное? — спросила я.

Мужчина подошёл ближе. Оказалось, что проблема пустяковая — перегорел предохранитель. Но батарейка на его телефоне уже села, и вызвать помощь нет возможности. А запасных деталей, само собой, с собой не оказалось. Я предложила посмотреть в моей коробке для экстренной помощи. Папа собрал такие для нас с мамой на все непредвиденные случаи. Вышла из машины и открыла багажник.
К счастью, в коробке нашлось всё необходимое, и вскоре его автомобиль был снова на ходу.

— Вы не просто помогли, а меня спасли, — сказал мужчина, и его улыбка стала ещё шире. — Я настаиваю на том, чтобы вас отблагодарить. Но, вижу, деньги вас смущают. Поэтому предлагаю бартер: ваш предохранитель на мой обед в хорошей компании. Например, завтра?

Он был так уверен в себе, что это меня одновременно и смутило, и заинтриговало. Я почувствовала, как краснею.

— Это... очень внезапное предложение.

— Самые лучшие вещи в жизни случаются внезапно, — парировал он. — Давайте хотя бы обменяемся номерами телефонов, а там посмотрим?

На тот момент в моей жизни не было никого, и я никому ничего не была должна. Родителям я позже рассказала про это странное знакомство. Они внимательно выслушали, и отец, подумав, сказал: «Иди».

В воскресенье Лёня заехал за мной ровно в двенадцать. К его приезду я уже ждала в прихожей, поймав на себе последний проверяющий взгляд в зеркало. Лёгкое платье цвета капучино мягко обрисовывало силуэт, а волосы, собранные в высокий пучок, открывали шею, подчёркивая элегантную линию. Неброские стрелки и тени, идеально сочетающиеся с голубыми глазами, — последний штрих к портрету, заставивший меня с надеждой улыбнуться своему отражению.

Дверь распахнулась — и в мире остались только мы двое. Передо мной стоял Лёня в идеально сидящей чёрной рубашке, оттеняющей его волосы. Его чёлка, цвета зрелой пшеницы, живописно спадала на лоб, а в глазах читалось такое открытое восхищение. От этого по всему телу разлилось счастливое тепло. От улыбки мужчины в животе запорхали бабочки, а мои губы сами потянулись к безудержному, сияющему счастью.

Мы поехали обедать в маленький, уютный ресторанчик на набережной. Из окна открывался вид на реку, по которой скользили прогулочные катера. Солнечные зайчики плясали на столе, отражаясь от хрустальных бокалов, и каждый блик казался частицей того восторга, что звенел у меня внутри.

За обедом Лёня рассказал, что работает в логистическом центре, который базируется в столице. Почти все сотрудники работают удалённо, из маленьких офисов в разных городах. А некоторые, как и он сам, — прямо из дома.

Он ненадолго замолчал, когда речь зашла о семье. В один пасмурный день родители, жившие в небольшом посёлке за городом, умерли в больнице от ковида: мама — в обед, отец — ближе к вечеру.

Подробностей он не рассказывал. Просто два пенсионера, которые не смогли жить друг без друга.

Обо мне спрашивать не стал — вместо этого произнёс с лёгкой усмешкой:

— Людмила, системный администратор в компании «ТехноПроект». При этом умудрилась получить ещё и медицинское образование — редкий микс для айтишника. Любишь кофе без сахара и бег по утрам. В детстве занималась боксом, что очень неожиданно для девочки, и верховой ездой. Я прав?

От такой осведомлённости у меня внутри всё похолодело. Как он мог узнать столько деталей? Неужели нашёл всё по номеру телефона? В голове крутился один вопрос: зачем? Ведь уверял, что хочет просто пообщаться…

Действительно, у меня два диплома: медицинский — по настоянию мамы, которая мечтала, чтобы в семье была своя медсестра, умеющая делать уколы и оказывать первую помощь, и IT‑специалиста широкого профиля — это папина идея, он всегда считал, что за технологиями будущее. Учёба прошла как в кошмарном сне: университет с утра, сестринское дело на вечернем отделении. Но я нигде об этом не упоминала…

Следующая встреча состоялась ровно через неделю. Лёня снова заехал за мной в двенадцать, я вышла на улицу, и он, не говоря ни слова, протянул мне маленький букетик ландышей. Не розы, не тюльпаны — именно ландыши, пахнущие весной и чем-то таким... нежным, что щемило сердце.

Литмоб «Ты Моя Вселенная» 16+

2. Людмила и два «нет»

Живот ужасно ныл, словно его резанули по самому низу тупым ножом. Это всё, что мне осталось от любимого супруга. Да, я беременна. Срок небольшой, и ещё совсем незаметно. Но мы вместе так этому радовались. А сейчас я осталась совсем одна. Нет, есть целая армия родственников, но они никогда не заменят мне любимого.

— Людмила, сколько бы мы здесь ни стояли, он уже не поднимется, — послышался голос мамы. — Пора ехать в кафе на поминки.

Острая боль в животе заставила меня вскрикнуть, и мир вокруг почернел. Я провалилась в пропасть и летела, пока не увидела вдалеке свет. Он стремительно приближался, заполняя всё пространство. Приоткрыла глаза и сквозь пелену увидела карие мужские глаза. Остальную часть лица скрывала маска.

— Сколько пальцев? — спросил он, показывая пятерню.

— Пять, — ответила я охрипшим голосом.

— А сейчас? — показал он два пальца.

— Два, — прошептала я.

— Отлично. С возвращением, Людмила, — ответил он. — Как же вы нас напугали. Я анестезиолог.

— Мой ребёнок? — спросила, не отрывая взгляда от мужчины.

— Нет, — показал он одними глазами, тяжело вздохнул и добавил, — мне жаль. Но вы ещё сможете иметь детей.
Н

аверное, смогу, но этого уже не вернуть. Да и того, от кого хотелось детей, уже нет.

— Я позову вашего доктора, — сказал анестезиолог и вышел из палаты.
Доктора долго ждать не пришлось. Он словно сидел в коридоре за дверью. Мужчина солидного возраста с пробивающимися седыми прядями из-под голубой шапочки быстро подошёл к моей кровати и присел на стул рядом.

— Ну-с, Людмила Андреевна, с возвращением. Заставили вы нас понервничать. Два дня в бреду, — покачал он головой, снимая маску. — Жить будем?

— Не знаю, — шёпотом ответила я.

— Голос восстановится, пришлось вас к аппарату подключать. Так, всегда бывает, потом проходит. Надо жить, надо, — похлопал он легонько ладонью по моей холодной руке. — Молодая, вы ещё. Кровотечение уже прекратилось, день-два понаблюдаем — и на выписку. Вам сейчас главное — покой. Острая фаза миновала, но восстановление займёт время. На улице весна, — растягивая последнюю фразу по слогам, улыбнулся он, кивнув на окно, — природа расцветает. Сейчас распоряжусь, чтобы вас покормили горяченьким.

растянула губы, пытаясь изобразить улыбку. Он кивнул, поднялся и вышел из палаты.
Жить? Я умерла в тот день, когда позвонил муж моей школьной подруги – Генка и сообщил, что случилась беда. На мосту произошла авария и… И меня приглашают в морг. Муж подруги Светы работал врачом скорой помощи, и на вызов отправилась его бригада.
«Почему сразу в морг? Может, это какая-то ошибка? Может, за рулём был кто-то другой? Не верю!» — кричала я в трубку телефона.

Но мужчина ответил коротко: «Будь дома, я сейчас приеду», — и отключился.
Я металась по дому, спешно одеваясь. Мне казалось, что Генка едет слишком медленно. Не может этого быть! Только не с нами, нет! Лёня не мог меня просто так оставить и ещё в положении! Он так мечтал о дочке, похожей на меня. Ошибка, точно ошибка!

Генку встретила уже полностью одетая. Мелькнула мысль, что это шутка, но шутить так с беременной женщиной точно нельзя! Когда открыла дверь, то поняла, что мужчина совсем не шутит. Таким я Генку никогда не видела. Стройная фигура мужчины сгорбилась, а всё время светящиеся озорством глаза потухли. Показалось, что на вид он даже стал старше на десяток лет.

приехал на машине скорой помощи в сопровождении медсестры, на случай если я упаду в обморок или случится истерика. По дороге мы не разговаривали. Он только изредка поглядывал в мою сторону и вздыхал. У входа нас встретил медбрат и велел следовать за ним. Коридор в помещение для опознания показался бесконечным. Эхо повторяло каждый шаг и становилось всё громче.

Я крутила в голове мысли, представляя, как сотрудник морга поднимет простынь, и я вздохну с облегчением, сказав, что это не мой муж. Как настучу Генке по башке за такое недоразумение. А потом мы вместе с ним и моим Лёней будем сидеть на нашей кухне и пить чай с пирогом…
Но чудо не случилось. Простынь медленно поползла, открывая знакомые пряди волос, высокий лоб, брови, нос, пухлые, чётко очерченные губы, и…

В немом ужасе, закрыв лицо руками, я повернулась к Генке, уткнулась ему в грудь и зарыдала.

— Уведите её, — прозвучал голос медбрата за спиной.

Генка обнял меня и вывел из морга. Весь мир вокруг перестал существовать. Неудивительно, что и ребёнка потеряла. Спазм сковал всё тело, не могла говорить, думать и передвигаться самостоятельно. Меня везде водили под локоть то отец, то мама. Мы ещё не успели им рассказать про мою беременность. Может, мне можно было сделать какой-то укол, и мой малыш остался бы жить? Но не сделали.

Чувствовала себя как рыба, которую выбросило на берег, уже выпотрошенную. Мне уже не больно, мне уже всё равно.

Открылась дверь, и вошла медсестра с тарелкой супа на подносе.

— С возвращением, красавица. Я тебе супчик живительный принесла. Обещаю, как только ты его доешь, то вся твоя печаль пройдёт, — сказала, улыбаясь, женщина, поставив поднос на тумбочку у кровати.

Суп и правда возымел волшебное действие, прошла мелкая дрожь, и захотелось спать. Медсестра добавила в капельницу снотворного, и я снова провалилась в глубокий сон.

Прошла всего неделя, а показалось, что прожила целую жизнь в аду... Утром меня посетила психолог. Приятная женщина, лет 35. Она рассказывала мне о том, что мой муж и ребёнок встретились на небесах. Что они точно не хотят видеть жену и маму несчастной. И я просто не имею права отказаться от шанса прожить долгую и счастливую жизнь. Потому что я их просто подведу.

3. Людмила и отголоски несбывшегося

Горе держало и не отпускало. Чтобы не огорчать родителей, своим видом уехала в нашу с Лёней квартиру. У него была привычка оставлять свои часы на тумбочке с тихим ходом. Сначала этот звук меня будил, а потом я засыпала под это тиканье, как под стук колёс. Теперь тишина по утрам оглушала.

Всё время старалась гнать мысли о нашем нерожденном ребёнке. Но это выше сил безутешной матери.

Сначала просто шорох. Потом тихий, едва уловимый плач где-то в соседней комнате. Списала это на скрип старых труб или на кошек за окном. Но потом звук стал ближе.

Она пришла однажды ночью. Я резко проснулась от ощущения: в комнате кто-то есть. Воздух застыл, густой и ледяной. Повернув голову, я увидела на полу в луче лунного света её — маленькую девочку, сидящую ко мне спиной. Худенькие плечики вздрагивали.

Из темноты донёсся шёпот, словно шелест сухих листьев: «Мама…»

Внутри всё оборвалось. Я вжалась в матрас, пытаясь исчезнуть. Боялась не темноты, не её призрачной фигуры. До ужаса боялась, что она обернётся — и я увижу в её чертах его, Лёню. Его глаза, которые я больше не могу увидеть иначе как во сне. Его улыбку, отнятую у нас обоих. Узнать в этом нерожденном ребёнке лицо моего покойного мужа — это стало бы пыткой, которой нет названия.

— Уйди... — выдавила я шёпотом, в котором дрожали слёзы. — Пожалуйста, уйди...

Она перестала бормотать. Тишина стала оглушительной. А потом она медленно, очень медленно начал поворачивать голову. Я зажмурилась, зарывшись лицом в подушку, и застыла так до самого утра.

С рассветом всё исчезло. Но на ковре, в том самом месте, оставалась небольшая вмятина, будто кто-то совсем маленький и легковесный сидел там всю ночь, безмолвно взирая на безутешную мать, которая так и не дала ей родиться.

Она не была злой. Девочка была голодной. Голодной до жизни, которую я ей не смогла дать. И эта цена — цена моего выживания — оказалась для неё непосильной.

Утром я позвонила маме, рассказала, и она предложила съездить в церковь и заказать молебен за упокой моей нерожденной дочери. Я так и сделала. Больше призрак дочери меня не преследовал.

Прошёл год. Я так и не вернулась к прежней жизни. Почти ни с кем не общалась... Только редкие звонки подруги Светы или её мужа Генки. Ушла в работу, читала книги, ела, спала. По утрам бегала, а по вечерам выгуливала собаку нашей соседки. Старенький бигль встречал меня с радостью.

Спокойный как удав, в бой не рвался. Плёлся за мной следом и совсем не доставлял хлопот. Можно сказать, что с ним я и разговаривала последнее время. Пёс не мог ответить, но смотрел преданно в глаза, словно понимал всё, что я ему рассказываю.

Одним ранним утром позвонила Светлана. Она спрашивала, когда они с Генкой смогут приехать. Предлагала программу моей реабилитации: массаж, парикмахерскую, маникюр, педикюр, шугаринг. Вот о последнем это она зря. Из глубины души поднялся ил воспоминаний, и я снова залилась слезами.

— Света, какой шугаринг, дорогая? — прошептала я в трубку. — Я ничего не хочу.

Подруга извинилась, и сама заплакала. Понимаю, что хотела как лучше, а получилось так.
На два дня я ушла в депрессию и, отключив телефон, сидела, запершись дома. Соседка — хозяйка бигля, забила тревогу и позвонила родителям.

Отец и мама приехали немедленно. На вопросы родителей я залилась слезами. Мама обняла меня и начала плакать со мной вместе.

— Доченька, может, тебе в медицинский центр устроиться? К Светлане. Будешь среди людей. Не зря же ты на медсестру училась, — вытирая слёзы, спросила мама.

Я вздрогнула. Два диплома на полке — символ моей прежней жизни. Медицинский — мамина мечта. IT‑специальность — папина воля. Но сейчас всё это казалось далёким, как чужой сон.

— Нет, — ответила я твёрдо.

Для меня больница ассоциировалась с моргом, куда я ездила на опознание мужа. И с местом, где не смогли спасти моего ребёнка. К тому же у меня есть работа в IT‑компании хоть и на удалёнке, но требующая постоянного контроля с моей стороны.

— Надя! — строго сказал папа. — Отставить сопли! Ты её так только добьёшь! Год уже прошёл, Люда. Хватит. Отправляйся в родительский дом Лёни. Ты всё равно на дистанционке. Интернет там хороший. Побудешь в тишине на природе. Может, зелень посадишь в палисаднике. Там и ягода пойдёт. Не нужны тебе сейчас жалейки сердобольные. Характер у тебя мой, воля железная, справишься. Прямо сейчас и поезжай. Бак твоей машины полный, только вчера заправил и перегнал в твой гараж.

Я пошла собирать вещи. Отец прав, здесь все только жалеют, а жалость делает волю желеобразной. И сама это чувствую. Так и крышей поехать можно.

Деревня со смешным названием — Черепахово в 15 километрах от города. Лёня оказался единственным и поздним ребёнком. После смерти родителей дом так и стоял пустым. Муж время от времени туда наведывался, но оставаться подолгу не мог. Всё ему там о родителях напоминало.

Зарабатывал он неплохо, поэтому купил однокомнатную квартиру, где мы и жили после свадьбы. Собирался, как ребёнок родится, купить жильё побольше, но не успел.

Во владение квартирой, домом и участком родителей Лёни, как единственная наследница, я вступила формально, ещё полгода назад. Но приехать сюда, переступить порог... на это у меня не хватило духа целый год. Тогда я в упор не понимала, зачем мне это всё нужно без Лёни. Всем занимался мой отец, он возил меня по разным инстанциям. Я только подписывала документы там, где стояли галочки.

Выехала после обеда. Машина сама будто знала дорогу, свернув с асфальта на ухабистую грунтовку, ведущую к кладбищу. Я заглушила двигатель и сидела, глядя на входную арку. Год. Целый год я не была здесь. После похорон меня привозили сюда под руки, почти насильно. А потом я просто не могла. Не могла смириться с тем, что под двумя метрами промёрзлой земли лежит тот, чей смех был смыслом моей жизни.

4. Людмила и последнее «прости»

Ветер выл в голых ветвях берёз, словно вторя моей давней боли.

— Мне снилось, что это ошибка. Ты вернёшься и скажешь, что это просто чей-то дурацкий розыгрыш.

— Я сглотнула комок в горле, но слёз не было. Они остались в том прошлогоднем кошмаре. Сейчас было просто... пусто.

Опустилась на колени, не обращая внимания на сырую землю.

— Всё ещё не понимаю, как жить без тебя. Но... я больше не могу не жить. Понимаешь? Отец говорит, у меня железная воля. Но её хватило ровно на то, чтобы продержаться год. На авторежим.

Я замолчала, слушая, как шумит в ушах кровь. Здесь, у его могилы, окончательно пришло осознание.

— Я уезжаю, Лёня. В твой дом. В Черепахово. Мне кажется, там... тише. Или громче, но другой шум. Шум жизни, а не этого кладбищенского затишья.

Представила, как бы он отреагировал. Наверное, улыбнулся бы своей обезоруживающей улыбкой и сказал: «Правильно, Люсь. Там тебе будет лучше». Но он молчал. Молчала фотография. Молчала земля.

— Мы так мечтали о дочке, — прошептала я, положив ладонь на ещё не тронутый травой холмик. Живот сжался от призрачной боли, воспоминания о той, другой потере. — И я её потеряла. Прости. Мне так жаль...

Я поднялась, отряхивая колени. Было странно — не ощущать всепоглощающей волны отчаяния. Одна лишь глубокая, выстраданная тишина и решимость.

— Я не прощаюсь. Я... отпускаю. И тебя, и ту себя — сломленную, безумную от горя. Мне нужно попробовать. Один год я отдала тебе и горю. Теперь я должна отдать год себе.

В последний раз провела рукой по кресту, чувствуя шершавость дерева.

— Спи спокойно, мой любимый. Спасибо за всё.

Развернувшись, я пошла к машине не оглядываясь. Спина стала прямее, чем за весь прошлый год. Я не уезжала от него. Я уезжала к себе. А его я навсегда оставляла в том счастливом прошлом, где он улыбался с фотографии на кресте. По дороге купила продуктов, моющие средства, семена и удобрение. Неделя уборки мне обеспечена, а дальше видно будет. Дом добротный со всеми удобствами, ремонт ему не нужен. А пыли, наверное, там, хоть рассаду выращивай. Соседи по краям — одинокие мужчины в возрасте: Егор и Игорь, бывшие сослуживцы свёкра. До ближайшей сердобольной бабки нужно через небольшое озеро под названием Бездонка на лодке плыть. Красота!

Деревня как-то так разбросана, что соседи друг друга практически и не видят. Глушь — одним словом. Радует, что газ сетевой, есть водопровод и подключена линия интернета.

В дом к родителям супруг возил ещё до свадьбы. Наверное, у родительских стен спросить благословения. Свёкор всю жизнь состоял на секретной службе. Как вышел на пенсию, теплицами занимался. В большой выращивал розы, гвоздики и тюльпаны. А в маленькой — зелень и овощи для семьи. Для свекрови держал пуховых коз, кроликов и пару овец. Мама Лёни работала посменно в больнице нянечкой, а по выходным пряла пряжу и вязала платки с фантастическими узорами. В одной из комнат стояла прялка и домашний ткацкий станок.

Во дворе под навесом отец Лёни оборудовал кухню. Полностью из кирпича: плита, столы и даже полки. А жемчужинами на этой кухне являлись печь для выпечки хлеба и самодельный тандыр на колёсах. Лёня рассказывал, что в печи этой можно и фрукты с овощами сушить. От свекрови даже осталась самодельная книга с рецептами и инструкциями, которую я обнаружила на одной из кухонных полок.

Парикмахерская и педикюр мне в ближайшее время не понадобится. Волосы длинные, просто заплету в косу, и всё. Пятки пемзой потру. Отсутствие маникюра спрячу под рабочими перчатками. А шугаринг — да бог с ним.

В усадьбе свёкров два гаража. Один прямо рядом с домом, а другой за теплицами. Там стоял старенький рабочий автомобиль с прицепом, специально, чтобы недалеко ящики с цветами и овощами таскать. Муж его сразу продал и поставил родителям два одинаковых памятника. Второй автомобиль продал и положил деньги на мой счёт для будущего ребёнка. Вот в этот гараж и решила поставить машину.

Лёня рассказывал, что прежде такого леса здесь не было. Это уже они с отцом, Егором и Игорем всё сами посадили, чтобы их дома спрятать от проезжающих по трассе автомобилей. Мужчины устроились лесничими. Им, бывшим военным, хотелось уединения. А может, за этим кроется другая причина, но муж не знал.

Единственный минус, что поодаль от дорогой небольшая строительная свалка. Но за деревьями её практически не видно. Мужчины всё время боролись с этим безобразием. Свалка то исчезала, то появлялась снова. А дальше — глухой и непроходимый лес, окружающий озеро Бездонку, с рыбой и дикими утками.

Я еду в рай! Даже на душе стало тепло.

С замками пришлось повозиться. Хоть и замотаны плёнкой, но всё равно проржавели. Помогло машинное масло, которое нашла в багажнике. Сразу загнала автомобиль в гараж и пошла открывать дом.

— Привет, соседушка! — прозвучало из-за забора.
Оглянулась и не сразу увидела дырку от выпавшего сучка в доске, сквозь которую смотрел на меня глаз. Даже немного страшно стало.

— Кто там?

— Это я, Егор! Помощь нужна?

Нужна, конечно, мужские руки не помешают. Я впустила мужчину во двор. Попросила помочь открыть дом и сарай, а потом включить свет и газ.

— Ты одна, гляжу, без Лёнчика? Он когда приедет или занят?

— Лёнчик погиб... уже год назад. Автомобильная авария на мосту..., — ответила я, а у само́й по щекам потекли слёзы.

Егор молча снял кепку и опустился на деревянную лавку.

— Он вырос на моих глазах. Хороший парень был Лёня, — сказал мужчина после непродолжительной паузы, глядя в пустоту. — Как судьба распорядилась, была семья, и за такое короткое время не стало.

У меня в душе всё оборвалось, и я снова разрыдалась.

— Не реви, ещё и меня до инфаркта доведёшь. Чего нас на похороны не пригласили? Эх. Мы же как семья были.

Ꝏ

5. Людмила и незнакомец на обочине

Сквозь слёзы я рассказала о том, в каком находилась состоянии и что случилось во время похорон.

— Игорь с больницы вернётся, помянем, теперь ты одна у нас осталась, — тяжело вздохнул мужчина. — Ты хату проветри, а я тебе отопление включу. Лёня как раз год назад воду в системе менял. Я глянул уже, нигде протечек не видно.

Дом кирпичный, рамы пластиковые, но с маленькими форточками. Сейчас такие не делают. Кстати, очень удобно, они все с антимоскитными сетками.

Пока Егор возился с отопительным котлом, включила холодильник и выложила продукты. Мужчина попрощался и ушёл домой.

У калитки дождями намыло камней, земли и мусора. Решила, что готовить сегодня не буду. Есть овощи, сделаю салат. Переоделась и пошла расчищать тропинку.

Вёдрами таскать на свалку долго. Егора просить по такой мелочи не захотела. Нашла в сарае приличную тачку, нагрузила полную, закрыла калитку и потихоньку пошла в сторону свалки на обочине.

День стал заметно длиннее, но уже смеркалось. Я высыпала содержимое тачки и собралась обратно, глянув на полную луну, окружённую звёздами. Уже развернулась, как в двух шагах от меня зашевелился, присыпанный кафелем и побелкой, свёрнутый в рулон, старый ковёр.

Что здесь может шевелиться, среди всего этого хлама, причём такое крупное? Я отскочила и рванула в сторону дороги, бросив тачку. Сунула руку в карман и обнаружила складной нож. Рабочую одежду не брала, только спортивный костюм, старые джинсы и футболки. Взяла куртку, что висела в прихожей. Скорее всего, её носила свекровь. Зачем ей нож уже не спросить, а мне он пригодится. Нажала кнопочку и выскочило довольно острое, длинное лезвие. Тачку жалко, она ещё может послужить. Развернулась и пошла обратно.

Тачка оказалась на месте. Взяла её за ручки и колесом пару раз толкнула ковёр. Он снова зашевелился, и послышался протяжный стон, похожий на мужской. Потом ещё и ещё.

Почему-то людей я с детства не боюсь, а вот животных или мистических чудовищ опасаюсь. Начиталась фантастики, мистики в студенческие годы, у само́й теперь богатая фантазия. Если там человек, то опасности он для меня не представляет. Мои боксёрские перчатки и груша убраны в чехол и отправлены в гараж (для будущих внуков, как сказал папа), но ещё помню, как уворачиваться от ударов. К тому же бегаю хорошо.

Хотя, думаю, судя по дорогому на вид ковру, породистую суку не углядели. Погуляла с каким-нибудь двор-терьером, а чтобы не портить репутацию, от щенков решили избавиться. Или недоусыпили престарелого пса, а теперь он очухался и начал подавать признаки жизни.

Надела перчатки и стала убирать обломки кафеля. Нет, этот строительный мусор явно привезли сюда недавно и насыпали одной кучей. И, возможно, чтобы спрятать человека. Это последнее, что мне пришло в голову. Но лучше бы так не думала. Накатило виде́ние, от которого снова задрожали руки. Я почему-то представила себя на городском кладбище, а передо мной не ковёр, а холмик могилы моего мужа. Мотнув головой, встряхнула мрачные мысли и продолжила освобождать ковёр от хлама.

Тьма окончательно сгустилась, когда я расчистила ковёр от хлама и пыли. Достала мобильный телефон и подсветила. Другой конец ковра оказался накрыт обломками гипсокартона, на которые уже успели водрузить корпус большого старого холодильника. Пришлось повозиться, гипс крошился только по краю. Оглядевшись, обнаружила на кучке металлолома кусок ржавого уголка. Несколько ударов и плита с сухим хрустом раскололась посередине. Картонную основу пришлось медленно и методично резать ножом, полосовать и отрывать клочья.

И когда я, наконец, отбросила последний кусок, свет от полной луны выхватил из темноты мужские ноги в дорогих туфлях, и аккуратных тёмных носках.

Это кого здесь похоронили? Эмоции решила прикрутить. Хотя руки слегка подрагивали, отряды мурашек забегали по всему телу, но дыхание перевела в тот момент, когда решила вернуться за тачкой. Что ещё может быть хуже моего нынешнего состояния?

Убрав в карман нож и телефон, подошла к центру ковра и стала двигать его, пытаясь раскатать. И где такой огромный ещё взяли? А главное, по виду действительно новый и дорогой. Похоже на тщательно спланированную операцию. Мужчина по размерам не лилипут, а не поместились только ноги. Как ни странно, но стоны прекратились. Интересно, живой он там ещё или уже задохнулся?

Последний виток и ковёр выдал мне мужское тело в строгом костюме, связанного по рукам и ногам, с чёрным мешком на голове.

Сняв мешок, обнаружила, что во рту несчастного кляп, свёрнутый из мягкой автомобильной розовой фиброткани. Так вот почему стоны получались такими глухими — мужчина просто не имел возможности звать на помощь в полную силу.

Приложила пальцы к шее. Там слабо пульсировала вена — живой.

Сразу два вопроса: что с ним делать и, что мне за это будет? Кто-то явно не хотел, чтобы мужчину нашли...живым. Значит, в больницу звонить нельзя, могут найти, а заодно и меня. Ну вот я и ответила сразу на все вопросы.

Отлично, как его теперь везти? Глянула на всё тот же ковёр. Обратная сторона у него достаточно жёсткая. Но закручивать мужчину обратно, это издевательство. Он и так еле живой. Кто меня может увидеть по дороге домой? Только Егор.

Мужчина сделал глубокий вдох и застонал так громко, что рядом шевельнулись сухие стебли прошлогодней травы.

— Тише, тише, — прошептала я ему на ухо.

Мышцы лица мужчины напряглись, и он начал двигать плечами, пытаясь освободить руки, связанные за спиной.

Ꝏ

6. Людмила и собачий вой

Я сидела, не моргая, глядя на красивое, залитое лунным светом лицо брюнета, обрамленное щетиной далеко не трёхдневной давности, сжимая в руках свёрнутую тряпицу, послужившую кляпом. Белая рубашка и тёмно-серый пиджак мужчины покрывали бурые пятна, которые уже засохли, и от них шёл неприятный запах.

— Чёрт, — выдохнул мужчина и приоткрыл глаза, когда понял, что выбраться из пут не удастся, — где я?

Вздрогнув, я отбросила тряпку, как можно дальше, чтобы даже на глаза больше не попадалась.

— На свалке, — нерешительно произнесла я, но налетевший порыв ветра унёс мои слова.

Мужчина взвыл и снова стал пытаться избавиться от верёвок на руках, а из кустов рядом высунулась собачья морда, зловеще сверкнув глазами. Псина оскалилась и зарычала.

— Пошла отсюда, — крикнула я и, схватив попавшийся под руку кусок гипса, бросила в собаку.

Взвизгнув, псина кинулась прочь, а ко мне окончательно вернулось самообладание.

Повернув голову в мою сторону, мужчина глянул на меня мутными темно-карими глазами.

— Кто ты? — осипшим голосом спросил он.

— Потом расскажу, — ответила я, — давай выбираться, а то сюда сейчас со всей округи бродячие собаки сбегутся. Вон ты весь в крови. Не я, так собаки бы тебя откопали. У меня ружья нет, только нож.

— Нож? Тогда разрежь верёвки, — сказал мужчина, повернувшись набок, протягивая мне связанные за спиной руки.

— Только лежи спокойно, — ответила я, — видно плохо, придётся светить.

Кисти мужчины оказались в крови. Только дотронулась, и он снова глухо застонал. Лезвие ножа блеснуло от направленного на него луча фонарика на телефоне. Я резала одну тонкую верёвку за другой, стараясь не нанести порезов. Здесь явно поработал профессионал, потому что только с последним витком удалось освободить кисти его рук.

— Теперь ноги, — сказала я, перемещаясь ниже и принимаясь резать верёвку, намотанную вокруг колен и лодыжек.

Мужчина вздохнул с облегчением и, едва я закончила, попытался подняться. Но голова, словно наполненная чугуном, снова опустила его на ковёр.

— Голова, — застонал мужчина, касаясь дрожащими окровавленными руками висков.

Не обращая внимания на стоны, я поднялась и пошла к тачке.

— Давай, забирайся, — твёрдо сказала я, подкатив тачку поближе к мужчине.

— Помоги, всё вокруг кружится, — сказал мужчина.

— Держись за меня, — сказала я, наклонившись к мужчине.

Поднявшись, он с трудом сделал два шага и опустился в тачку.

— Я не смогу долго сидеть, голова тянет назад, — с сожалением в голосе сказал мужчина.

Обернувшись, снова глянула на ковёр и сказала мужику, чтобы наклонился вперёд. А сама быстро сложила ковёр вдвое, а потом ещё второе. Основа плотная, но ворс короткий, что не утяжеляет изделие. Подсунула ковёр под спину мужчины и сказала откинуться назад.

— Постарайся держаться за бортики, — сказала я, разворачивая тачку. Ночной воздух прорезал собачий вой, а за ним послышалось разноголосое тявканье. Собачья братия собиралась в стаю.
Луна стояла уже так высоко, что предметы вокруг различались чётко. Взгляд упал на обломок черенка от лопаты. Подняв его, я протянула мужчине.

— Держи, если что, бей по головам, — сказала, но поняла, что мужчина мне не помощник. Он попытался взять окровавленными пальцами черенок, но он тут же выпал.

Подняв снова засунула черенок в складки ковра. Слегка наклонила тачку и стала выкатывать со свалки в сторону потрескавшегося асфальта дороги, ведущей к трём единственным дворам нашей улицы.

Свора рванула к месту, где я обнаружила мужчину. На счастье, собаки не так умны, как о них слагают легенды. К тому же эти бродячие не натренированы настолько, чтобы сразу взять след.
Уже вкатила тачку во двор и закрыла калитку, как у Егора легонько стукнула входная дверь. Интересно, видел он что-нибудь или нет?

— Поднимайся, незнакомец, приехали, — сказала я, но мужчина только застонал в ответ.

Я кинулась к нему и обнаружила, что он в полудрёме. В свете уличного фонаря его и без того бледное лицо казалось серым. Багровело несколько синяков: один под правым глазом, второй у виска. На щетине засохла кровь. На лбу — царапина, трещины на верхней и нижней губах. Между бровей залегла глубокая складка. Одно ухо тоже в засохшей крови. Но какие длинные и пушистые ресницы! А брови — словно их делал мастер из модного дорогого салона.

Мне захотелось провести по его тёмно-русым волосам. Рука сама потянулась. Мужчина снова застонал и открыл глаза.

— Как тебя зовут, ангел? — еле слышно произнёс мужчина.

— Людмила, — ответила я и улыбнулась, — а тебя?

Он открыл рот, вдохнул воздух и собрался что-то быстро сказать, но замер. Его брови сдвинулись, и складка между ними стала ещё глубже.

— Нет, — выдохнул он, — этого не может быть. Я не помню своё имя. Моя голова… — снова застонал мужчина, касаясь дрожащими пальцами висков.

— Тише, тише. Всё будет хорошо, — начала говорить я. — Поднимайся, пойдём в дом, я дам тебе обезболивающее. Боль пройдёт, а к утру, может, всё и вспомнишь. Держись за меня и вставай.

Мужчина обнял меня одной рукой и начал подниматься. Он был тяжёлым, но постарался помочь себе, упёршись другой рукой о бортик тачки.

— Пока ты не вспомнишь своё имя, можно я буду называть тебя Эн? — сказала я, обнимая мужчину за пояс.

— Почему — Эн? — тяжело дыша, спросил мужчина.

— Эн — это первая буква слова «незнакомец», — ответила я.

— Незнакомец — хорошо, потом можно будет познакомиться, — ответил мужчина, обняв меня за шею и положив руку на плечо. — Это лучше, чем неизвестный. А так мне всё равно, хоть горшком называй, только в печь не сажай.

7. Людмила и кедровая лохань

Так, мы потихоньку подошли от калитки до крыльца. Хорошо, что ступеньки некрутые и есть перила. Мы поднялись, и я открыла дверь, достав ключ из кармана.
— Заходи, Эн. Сейчас спокойно сядешь за стол, и мы подумаем, что делать дальше.
— Пить хочу, — сказал мужчина.
— Голова не кружится, не тошнит? — начала спрашивать я, пока мы медленно шли по коридору.
— Нет. Голова болит, но не тошнит и не кружится. Просто пить хочу, — ответил Эн.
Я включила свет на кухне и помогла мужчине присесть на стул. Он положил окровавленные руки на стол и начал оглядывать кухню. Я пошла за стаканом воды. Оглянулась и вспомнила, как черенок выпал из окровавленных рук Эна. Вздохнув, открыла ящик и достала крупную соломинку.
— Спасибо, — сказал Эн, изобразив подобие улыбки, — из-за меня у тебя столько хлопот. Извини.
Мужчина наклонился, поймал конец трубочки губами и начал пить.
— А ты совсем ничего не помнишь? — спросила я, скрестив руки.

— Помню только тёмное помещение. Один мужчина, весь в чёрном, видно только глаза, принёс одежду и велел одеваться. Другой подошёл сзади, приказал завести руки назад и связал верёвкой. Надел мне на голову мешок и ударил по голове. Потом появилась ты с ножом и тачкой, отгоняющая собаку. А что было до — не помню.
Я положила руку мужчине на плечо и тяжело вздохнула. Что теперь с ним делать? Звонить в полицию, везти в больницу? Просить совета у Егора?
Эн поднял голову и посмотрел на меня глазами ребёнка, полными надежды и грусти. Сердце сжалось, подступили слёзы, и рука, соскользнув с плеча мужчины, опустилась.
— Тебе бы помыться и переодеться, — сказала я, проглотив подкативший к горлу невидимый ком. — В доме есть душ и ванная. Бак с горячей водой полон.
Мужчина ещё раз оглядел свои распухшие и окровавленные руки: «Самому мне не помыться. Да и стоять под душем не смогу, ноги совсем не держат».
— Ванна тебе сейчас тоже не подойдёт, — почти машинально ответила я, мысленно видя скользкий эмалированный край у стены. — Мне тебя оттуда потом просто не вытащить.
Взгляд мой упёрся в окно, за которым уже сгущались сумерки, и в памяти чётко встала картинка: широкая кедровая лохань, притулившаяся на подставке прямо под ним. Та самая, что свёкор собрал сам и снабдил сливом, ровно как и ванну. Низкая, устойчивая. В неё-то и надо.
— Наполню тебе лохань, — твёрдо сказала я поднимаясь. — С ней мы справимся. Кедровая, широкая лохань с низкими бортиками. Ноги высоко поднимать не нужно, и она большая — во весь твой рост.
Ванную комнату свёкор оборудовал сам. Стены выложил кафелем, а полы — мраморной плиткой из тёплых пород камня. Но гордостью его была не ванна, а огромная, в рост человека, деревянная лохань, собранная из кедровых клиньев как бочка. Прочная, пахнущая маслами и воском, с аккуратным сливом в дне. Свёкор сделал её на века, и я, глядя на её добротность, впервые по-настоящему оценила это упрямое творение. Я и раньше была наслышана о его мастерстве, но только сейчас это знание стало живым и понятным.
Налила пены для ванной, добавила настойку из семян гвоздики, найденную в шкафу, и включила кран. Решила не смотреть, как вода набирается, а пойти в комнату свёкра и поискать чистую одежду для Эна.
От свёкра и свекрови остались полные шкафы, никто после их смерти не разбирался. Аккуратные стопки постельного белья и полотенец. Везде куски ароматного мыла с оттенками разноцветья. На вешалках — костюмы и куртки.
Взяла два полотенца и чистое постельное бельё. Но мне нужна хотя бы пижама. У окна приютился большой старый, но в хорошем состоянии комод. Решила поискать там.
Нижний ящик порадовал меня упаковками новых мужских носков. Вероятно, «стратегический мужской запас». Размер оказался подходящий. Я улыбнулась и вытащила парочку из упаковки.
Следующий ящик хранил мужские трусы — старенькие хлопчатобумажные, вероятно, сшитые свекровью. А на самом дне ящика — запакованные новые трусы фабричного производства. Наверное, мужчина любил всё домашнее, созданное руками любимой женщины. А эти хранил для похода в больницу.
Нашла подходящий размер, вынула из упаковки, взяла за резинку с обоих концов, повертела — подходит.
Ещё нужно майку и штаны. Но я нашла лучше — следующий ящик оказался хранилищем мужской пижамы. Фланелевые комплекты, состоящие из брюк и рубашек. Видно, что мужчина носил эти вещи, но всё в хорошем состоянии. Мне приглянулся тёмно-серый комплект в клеточку. Размер даже смотреть не стала, и так уже поняла, что у покойного свёкра и моего незнакомца размер одинаковый. Ну, если только, плюс-минус несколько сантиметров.
С охапкой белья вернулась в ванную. Лохань наполнилась уже больше чем наполовину, и пена поднялась высокой шапкой из пузырьков. Пахло кедром, гвоздикой и цитрусом.
Со стороны туалета донеслось бормотание и звук черенка швабры, упавшей на пол. Видимо, Эн зацепил его ногой.
Опираясь о стену, мужчина вошёл в окровавленной рубашке. Видимо, попытался отмыть руки под холодной водой в туалете под краном, но ничего не вышло, как я поняла. Погружать травмированные кисти в тёплую воду нельзя.
Пиджак он снял и оставил на крючке двери в туалете.
— Не могу снять рубашку, она прилипла, — сказал мужчина, — придётся так в лохань забираться.
Вся в бурых пятнах белая рубашка прилипла к ранам на груди, плечах и спине. Ужас охватил меня с ног до головы, даже немного затошнило. Руки задрожали, и голова пошла кру́гом. Под пиджаком ничего не было видно. Что делали с этим мужчиной? За что! Кому перешёл дорогу? Хотелось разрыдаться, убежать и позвать кого-нибудь на помощь, как в детстве...
Осознание, что я вытащила человека с того света, встряхнуло моё сознание, и самообладание вернулось. Я поставила деревянный стул со спинкой к самой лохани.
— Присаживайся, — сказала я голосом, который показался мне чужим. — Расстёгивай брюки, а я сниму туфли и носки.

8. Людмила и его стыд

С трудом у меня получилось освободить Эна от брюк и нижнего белья. Он кривился от боли, но молчал. Не вставая со стула, развернулся, перекинул сперва одну ногу в лохань, затем вторую. Я помогла ему подняться на ноги и опуститься в лохань, полную пены.

Я намочила в тёплой воде мягкий лоскут фиброткани и, задержав дыхание, начала прикладывать его к рубашке на груди, спине и плечах. Застывшая кровь нехотя поддавалась влаге, и ткань медленно, с тихим шелестом, начала отлипать от ран. Эн не стонал, лишь изредка вздрагивал, и от этого сжималось всё внутри. С каждым сантиметром освобождённой кожи на меня смотрели багровые полосы и ссадины. Исполосованное тело — это слово застряло в горле комом. Кто и за что так?

Наконец, рубашка отправилась в пластиковый тазик, который вытащила из-под ванны. Взяла чистую мягкую ткань и принялась за дело. Тёплая вода, нежная пена, ласковый запах гвоздики — и под мокрой тканью в моих руках жуткие шрамы, синюшные пятна и напряжённые мускулы. Я водила тряпкой по его спине, плечам, шее, смывая с него не только грязь и кровь, но и следы чужого насилия.

От моих прикосновений его кожа покрывалась мурашками, а мышцы сокращались. Эн не сопротивлялся, только вздрагивал и стыдливо опускал голову, которую удержать было невыносимо больно.

Да, мужчинам тоже ведом стыд. Чужая, незнакомая женщина моет его в лохани, как ребёнка. А он, положив травмированные руки на деревянные бортики, вынужден подчинится, этому акту милосердия.

Мы молчали. В тишине слышалось наше дыхание и как вода стекает с тела обратно в лохань. Для меня в этой тишине не было неловкости — была лишь огромная, неподъёмная жалость и злость за то, что с ним сделали.

Родить и вырастить человека, воспитать мужчину, это такой огромный труд. И мне всегда было больно смотреть фильмы, где ранили и убивали людей. Поэтому кино про войну старалась переключать. А эта сцена в морге, когда здоровый, молодой мужчина — мой муж, предстал передо мной на каталке, которую выдвинули из ячейки холодильника, вообще долгое время стоял перед глазами.

Сердце больно сжалось, и я коснулась тёплого предплечья незнакомца. Мышцы его напряглись, и я снова провела мокрой тканью.

Взяв его за подбородок, я повернула его лицо к себе и попросила закрыть глаза. Отжала ткань и начала водить по лбу, носу и щекам.

«Хорошо, что хоть нос не сломали. Пришлось бы экстренно везти на операцию», — мелькнула в голове мысль, но озвучивать не стала.

Обтёрла ухо, из раны которого сочилась сукровица.

Неплохо бы зашить, а то получится, как у соседского кота, которого все так во дворе и прозвали «Васька рваное ушко».

Потрогала, хрящик вроде целый. Взгляд упал на кисти рук. Вот здесь лучше сделать рентген. Сто́ит проверить, нет ли переломов...

Его пальцы лежали в моих ладонях тяжёлые и безвольные. Кожа на суставах была стёрта в кровь, но под свежими ссадинами, под припухлостями, мои пальцы нащупали другое. Не ушиб. Старое, закалённое. Крошечные, как дробинки, уплотнения, впаянные в плоть. Боксёрские мозоли.

Повернув голову, мужчина коснулся моей руки губами, на которой выше запястья остались пузырьки пены.

— Зачем? — прошептала я.

— Спасибо, — шевеля одними губами, на которых осталось немного пены, ответил мужчина.

Я вытерла тканью его пухлые с чёткой линией губы с двумя царапинами на верхней и нижней, и улыбнулась.

— Не замёрз ещё? — спросила, опустив руку в воду, и почувствовала, что она становится прохладнее.

— Нет, — коротко ответил мужчина.

— Я почти закончила. Нужно уже выбираться. Осталось вымыть голову, — сказала я, поднимаясь, чтобы взять шампунь и ковшик с тёплой водой.

Эн не ответил, просто немного сменил позу и вытянул ноги, держась за края лохани.

— Давай намылим и сполоснём твои волосы, — вернулась я, уже держа в руках бутылочку с шампунем и деревянный ковшик.

Эн молча кивнул, снова закрыв глаза. Но это была не покорность — в его позе уже считывалось собранное, почти животное напряжение. Словно он, сквозь боль и слабость, за чем-то следил, чего-то ждал.

Я выдавила на ладонь ароматную жемчужно-белую массу. Запах мяты и кедра свежо ударил в нос.

— Наклонись ко мне, — тихо попросила я.

Он, скрипя зубами от напряжения в мышцах, медленно откинул голову назад, на край лохани. Мои пальцы коснулись его висков, вплелись во влажные от пара пряди. Я начала втирать шампунь, осторожными, но уверенными движениями массируя кожу головы.

Мужчина резко вздохнул, и я замерла.

— Больно?

— Нет... — его голос был хриплым, но в нём прорезалась какая-то иная, смущённая нота. — Наоборот... Приятно.

И в этот момент я поняла. Он терпит не просто потому, что надо. Им движет не только боль. Его держит на плаву, не давая рухнуть в пучину шока, что-то другое — острый, почти болезненный всплеск адреналина от моих прикосновений. От того, что чужая, но невероятно привлекательная для него женщина, моет его с искренней, идущей от сердца заботой. Ему стыдно, ему больно, но ему... определённо нравится.

Это осознание ударило во мне горячей волной. Я продолжила, разминая напряжённые мышцы у него на затылке, и теперь мне казалось, что я чувствую, как по коже мужчины бегут те самые мурашки — не только от холода или боли, но и от этого обострённого, стыдливого возбуждения.

И вдруг мои пальцы наткнулись на Него. Не на естественный изгиб черепа, а на что-то чужеродное, огромное и неправильное. Под слоем густых волос и пены скрывалась огромная, размером с голубиное яйцо, гематома. Мягкая, страшная, пульсирующая жаром.

9. Людмила и «ты вкусно пахнешь»

Мытьё головы превратилось в странный, молчаливый ритуал, где я смывала грязь, а он, превозмогая боль, пил каждое моё прикосновение как целебный нектар.

Я зачерпнула ковшом тёплой воды и медленно, тонкой струйкой, полила на его голову. Вода, окрашенная в серый цвет, стекала с его волос в лохань.

Открыв кран, набрала ещё один ковшик тёплой воды, ополоснула волосы и смыла пену со спины и плеч.

— Готово, — прошептала я, отжимая его мокрые волосы.

И меня пронзило. Пробрало до мурашек внезапным открытием. Я ощутила кожей, что его стыдливое потупление взгляда и покорность — это не просто слабость. Это обжигающая смесь боли и стыдливого возбуждения, которое будит в нём моя близость.

Уловила, что он, истекая кровью и едва стоя на ногах, находит в себе силы оставаться в сознании не только благодаря инстинкту выживания, но и благодаря адреналину. А я щекочу в мужские нервы одним лишь прикосновением пальцев.

Моё нутро сжалось от понимания: под сломанной оболочкой его тела бьётся сердце мужчины — живого, чувствующего, желающего. И эта его тайная, уязвимая мужественность, пробивающаяся сквозь жестокость и боль, была одновременно горькой пилюлей и опасным открытием.

Ведь если он — не просто объект для жалости, а мужчина, который смотрит на тебя глазами, полными не только страдания, но и немого вопроса... то и ты для него — уже не просто сестра милосердия. И эта мысль становилась самой трепетной и опасной из всех.

— Сейчас постелю на полу полотенце и будем выбираться, — сказала я, ставя ковшик на полочку шкафа.

— Жаль, — неожиданно сказал Эн, и я обернулась, — я так бы и сидел в этой лохани. Тело, приятно и меня моет ангел. Ангел моет покойника...

Он попытался улыбнуться, но острая боль заставила его скривиться и схватиться руками за голову.

— Рановато начинаете флиртовать, больной, — сказала я, положив ему руку на плечо... — Это всего лишь водные процедуры. Ещё предстоит длительное лечение.

— Прости, — превозмогая боль сказал Эн, убирая руки от головы, — наверное, мне стоило умереть. Возможно, я злодей и понёс заслуженное наказание, если сейчас ничего не помню. Но я мужчина и живой. Как не странно только наполовину. Красивая, едва знакомая женщина моет меня, прикасается, а я ничего не чувствую, словно живой покойник.

— Понимаю, но долго сидеть здесь нельзя, можно ещё воспаление лёгких подхватить.

Я постелила на пол полотенце и наклонилась к мужчине: «Обними меня и выходим».
Тело Эна расслабилось, и он стал заметно тяжелее, но опершись другой рукой о бортик, помогая себе ногами, мужчина поднялся из лохани. На стуле рядом с лоханью разложила большое банное полотенце.

— Попробуй развернуться и сесть на стул. Сможешь?

Мужчина кивнул и плавно опустился на сидение.

— А теперь потихоньку развернись и попытайся вынуть ногу из лохани.

Эн попытался, но у него не получалось.

— Хорошо, сиди, я сама.

Взяв ногу под коленкой и за ступню, аккуратно приподняла, выпрямила и поставила на полотенце.

— Потерпи, осталась ещё одна.

Со второй ногой проделала то же самое.

— Ну вот, — закутывая мужчину в полотенце, сказала я, — сейчас вытремся, оденемся, и всё будет хорошо.

— Может, я сам, — почти шёпотом сказал Эн.

— Отличная идея, — похвалила я его порыв, — но в другой раз, хорошо?

Ответа не последовало. Тогда я острожно вытерла ему волосы и, оставив полотенце на голове.
Вытерла ноги и натянула носки. Быстро надела на него трусы, натянув до самого банного полотенца, а затем и штаны.

— Давай наденем рубашку, а потом поднимаешься и натянешь трусы с брюками, как тебе удобно.

— Твои волосы, — тихо произнёс мужчина, — ты так вкусно пахнешь.

Хотела возмутиться и сказать, что в таком состоянии не сто́ит заигрывать с медсёстрами. Но глянув на его бледное лицо, поняла, что мужчина в бреду.

— Нет-нет-нет, дорогой, только не сейчас, — обняла я его и прижала к себе, — только не сейчас, не вырубайся.

Слабой рукой мужчина обнял меня за талию и сказал, что всё в порядке. Я быстро надела на него рубашку и нашла здесь же в ванной подходящие по размеру резиновые тапки.

— Пожалуйста, поднимайся, — сказала я, — обними меня одной рукой и поднимайся.

Обняв меня одной рукой и, придерживая второй рукой штаны, он поднялся со стула.

— Вот так, хорошо, — сказала я, когда Эн поправил трусы и брюки. — а теперь пошли в спальню. Я положу тебя на кровать, дам варёное яичко, немного тёплого чая и ты поспишь.

Всю дорогу до спальни мужчина молчал, только громко сопел и тяжело вздыхал.

«Зачем мне нужно было его купать? Очухался, потом бы помыла! Дура! Как бы ему хуже не стало…, — ругала я себя мысленно. — Если он умрёт, я себе этого не прощу».

Уложив мужчину на кровать, укрыла пледом, из комода достала тонкую вязаную шапочку и надела Эну на голову.

— Она колется, — сказал мужчина, коснувшись лба.

— Да, всё правильно, это чтобы ты не уснул. А то не проснёшься. Сейчас я позвоню Геке и попробую тебя покормить.

— Кто это — Генка? — спросил Эн.

— Муж моей подруги. Он на скорой помощи работает, — сказала я и быстро ушла на кухню.

Поставив ковшик с водой и яйцами на одну конфорку, а чайник на другую. Включила телефон, увидела, что Генка сам мне звонит, и приняла вызов.

— Алло, как ты быстро отвечаешь, — прозвучал бодрый голос друга. — Я только набрал и…

— Геночка, привет! Просто я сама тебе собралась звонить.

— Ты меня пугаешь, подруга, что случилось? Мы просто со Светой возвращаемся из гостей. Моих родителей проведывали. Будем проезжать мимо через двадцать минут. Хочешь, к тебе заскочим?

— Да, — коротко ответила я, — жду.

— Скинь адрес в сообщении для навигатора, — попросил Гена

У меня душа покрылась ледяной коркой. Выдохнула и показалось, что пошёл пар. Двадцать минут. Не уверена, но думаю, что успею покормить Эна. Яйца уже сварились, и чайник закипел. Заварила ромашку и пошла в спальню.

10. Людмила и шокирующий диагноз

— Иди встречай доктора, — сказал Эн, — я чувствую, что уже сыт, спасибо.

Я начала подниматься, а мужчина взял меня за руку дрожащими пальцами. От неожиданности я замерла. А он подтянул мою руку к своим губам, поцеловал и отпустил. Улыбнувшись ему, я поднялась и вышла из комнаты. Быстро занесла на кухню стакан и пошла встречать друзей.

Гена и Светлана как раз выходили из машины. Я открыла калитку, выбежала к ним навстречу, кивнула Генке и обняла Свету.

— Привет, подруга! Симпатичный посёлок, — сказала Светлана. — И тебе на пользу, вон румяная какая.

— Погоди, Светик, — глядя на меня внимательно, сказал Генка, — этот румянец не от свежего воздуха. Что случилась?

— Давайте лучше войдём во двор, — ответила я, — а лучше в дом.

— Ммм, как у тебя кедром пахнет, — замурлыкала Светлана. — Это что, фитобочка?

— Нет, — ответила я, — кедровая лохань. — Чай, кофе?

Я начала суетиться, ставя чайник на конфорку.

— Люда! — строго сказал Гена, и я замерла. — Что случилось?

— Присядем, — ответила я, отодвигая стул.

Слёзы полились ручьями, и я, во всех подробностях рассказала, как нашла мужчину, завёрнутого в ковёр. Друзья не перебивали и не пытались задавить наводящие вопросы. Но их лица изменились, а Света даже смахнула пальцем случайную слезу.

— Где он? — вставая из-за стола, сказал Гена. — Нужно осмотреть его. В полицию и больницу нельзя. Могут на тебя повесить. Или затаскают, как свидетельницу, рада не будешь.

— Он в спальне, я покажу. Пойдёмте.

Я поднялась из-за стола и повела друзей в спальню.
Пытаясь почесать дрожащими пальцами лоб, мужчина лежал и тяжело вздыхал.

— Девочки, идите на кухню, — сказал Генка, — всё-таки лучше кофе. Я сам его осмотрю.

Я замешкалась, а Света взяла меня за руку и вывела из спальни.

— Где здесь у тебя кофе? — спросила подруга, глядя на меня, забывшую, как дышать. — Люда, да не волнуйся так. Гена знает, что делает.

— Гена знает, а я нет. Чуть не убила человека. Почему он нас выпроводил?

В коридоре послышались шаги, скрипнула входная дверь, стукнула калитка, затем и открылась, и закрылась дверь автомобиля. Снова спешные шаги в коридоре…Я рванулась из кухни, но подруга преградила мне дорогу.

— Люда! Пожалуйста, остановись, не принимай всё так близко к сердцу…

— Поздно, подруга, уже приняла, — ответила я и разрыдалась у неё на плече.

Снова шаги в кухню влетел Генка.

— Кофе! — громко сказал он, и Света протянула ему чашку.

Он сделал глоток, ещё, а потом заговорил тихо, но очень быстро: «Невероятно! Какое чудо держит мужика на этом свете! Перелом черепа налицо. Сотрясение мозга. Пальцы на руках, слава богу, целы, только ткани повреждены. Бешеное давление. Ему срочно в больницу нужно! Девочки, собирайтесь!»

— Но ты сказал…

У меня затрясись руки, а по щекам покатились слёзы.

— Люд, дело серьёзное. У него может быть внутреннее кровотечение, которое даст отёк мозга. Срочно нужен рентген и КТ. Сейчас.

— Но ты же сказал...

— Я знаю, что сказал. Мы не повезём его в приёмный покой. Оформим через служебный ход как моего... ну, скажем, шурина. Который перебрал, упал и стукнулся головой. Все остальные травмы спишем на ту же историю. Главное — веди себя, соответственно: злая, уставшая от его выходок женщина. Готовься к косым взглядам.

— Хороша сожительница. Я даже имени его не знаю.

— Кстати, это уже не проблема. Он сказал, что вспомнил своё имя — Руслан, — снова сделав два глотка кофе, сказал Гена. — Люда! Его на этом свете держит только адреналин. У мужика глубокий травматический шок, а он просит тебя не волновать, если что-то серьёзное. Переобувай тапки, поехали.

Отдав Свете пустую чашку, Генка вышел из кухни.

— Люда, — обняла меня Света, — всё будет хорошо. Давай отключим газ, воду и ты поедешь с нами. А потом мы тебя на такси домой отправим. За руль тебе сейчас лучше не садиться.

В коридоре снова послышались шаги и скрип входной двери. Я закрыла газовый вентиль и пошла в ванную. Открыла пробку слива в лохани. Залила холодной водой рубашку, сполоснула лохань и перекрыла воду. Действовала на автомате.

За двором заработал мотор автомобиля, а моё сердце стукнуло и замолчало. Я бросила мобильный телефон в сумку, переобулась и вышла из дома. Закрыла двери и глянула в сторону дома Егора. У него тускло светилось одно окошко. Наверное, там работал телевизор. Надеюсь, что визит моих вечерних гостей остался не замечен.

Я вышла за калитку и, щёлкнув замком, обернулась. На припорошённой дорожной пылью улице стоял старенький «Мерседес» W124 — серая «рабочая лошадка» доктора Гены. Из-под его капота доносился ровный, чуть уставший рокот мотора, а выхлопная труба выпускала в прохладный воздух маленькие клубы белого пара.

За рулём с озадаченным видом сидел Гена, а на заднем сидении, откинув голову на подголовник в той самой вязаной шапочке, которую я надела, прикрыв глаза, сидел Руслан.

Обойдя машину, я открыла тяжёлую дверцу с глухим стуком и опустилась на прохладный кожзам сиденья рядом с Русланом. Мужчина поднял голову и, глянув в мою сторону, вымученно улыбнулся. Я захлопнула дверь, и мир снаружи стал тише, остался лишь приглушённый шум мотора и едва слышное тяжёлое дыхание. Автомобиль плавно тронулся с места, мягко покачиваясь на ухабах.

На мою руку легла горячая ладонь его искорёженной кисти с разбитыми пальцами, которые я недавно бережно отмывала от запёкшейся крови. Поколебавшись, я накрыла его руку ладонью второй руки и сказала тихо, почти шёпотом, чтобы не перекрывать уютный гул внутри салона: «Всё будет хорошо».

— Верю, — выдохнул он, и его голос прозвучал как тихая нота в симфонии дорожных шумов. Снова запрокинув голову, он прикрыл глаза.

11. Людмила и служебный вход

Автомобиль, мягко переваливаясь с боку на бок, выехал с посёлочной грунтовки на асфальт трассы, ведущей в город. Шины запели по-новому — ровным, монотонным гулом. Я глянула в запотевшее от дыхания окно, в сторону, где за голыми кустами скрывалась всё та же свалка, на которой я нашла этого красивого и сильного мужчину. Кто он такой, что я так сильно прикипела к нему сердцем? Почему решила привезти его домой, а не вызвала полицию? Что мной двигало, когда я решилась его обнажённого мыть в этой лохани? Что это — судьба или приговор?

Но мне стало так сладко и тревожно сжималось сердце от понимания, что он здесь, в тесном пространстве этой машины, совсем в моих руках — такой большой, сильный и загадочный, хоть и без памяти, с искалеченным телом и душой.

Руслан находился в полудрёме, когда мы, наконец, свернули и подъехали к заднему двору Медицинского центра. Мотор заглох, и в наступившей тишине стало слышно неровное, чуть хриплое дыхание.

— Оставайтесь в машине, — сказал Гена, расстёгивая ремень безопасности с громким щелчком, — сейчас вернусь.

Повернувшись ко мне с переднего пассажирского сидения, заговорила Светлана, и её голос прозвучал неестественно громко в этой новой тишине.

— Как вы, ребята?

Руслан поднял голову и глянул в запотевшее стекло, за которым маячили тусклые фонари служебного двора, потом перевёл взгляд на Свету.

— Второй ангел, — прошептал он, глядя на мою подругу, — как зовут тебя?

— Я Света — жена врача Геннадия, и сама я тоже врач. У нас это семейное.

Руслан попытался улыбнуться, но это движение вызвало резкую боль, и он тихо застонал, прикрыв глаза.

— Простите, — хриплым голосом сказал он, — я не должен показывать слабость в присутствии женщин, но мне правда больно.

Что на это можно было ответить? Я не нашла слов, просто повернулась и ладонью коснулась его щеки, чувствуя под пальцами сухую, горячую кожу и мягкую щетину.

— Спасибо, — он прикрыл, своей повреждённой рукой мою, — так лучше.

В этот момент дверца со стороны Руслана со скрипом открылась, впустив внутрь поток холодного воздуха и запах больничного антисептика. В проёме появился Генка в белой униформе и шапочке. Он уже успел переодеться и выглядел, как самый настоящий доктор.

— Выходим. Я обо всём договорился. Люда, ты первая. Для Руслана я взял кресло-каталку. Всем надеть маски и глаза не поднимать, везде установлены камеры.

Вечерним холодным воздухом обдало губы, пахло мокрым асфальтом и стерильной чистотой от массивного здания больницы. Гена протянул одноразовые маски. Я взяла стопку. Тонкая синяя бумага холодила пальцы. Одну передала Светлане, а вторую, почти не дыша, повела к лицу Руслана.

— Я сам, — твёрдо сказал он, но его повреждённые, сильные пальцы беспомощно запутались в тонких верёвочках. Маска выскользнула и упала ему на колени, лёгкая и бесполезная.

— Поторопитесь, — бросил Гена без тени сочувствия.

Сердце сжалось от острой жалости. Я подняла маску. Её прикосновение к лицу Руслана показалось мне странно интимным. Пальцы скользнули по его вискам, задели раненое ухо. Он коротко застонал и прикрыл глаза, пряча боль и унижение. Его кожа горела.

— Давай я помогу, — сказал Гена, протягивая руки, и в его голосе прозвучала нетерпеливая практичность, от которой сжалось внутри.

Воспользовавшись помощью, Руслан начал выбираться из машины. Каждое его движение отдавалось во мне глухой тяжестью.

Мы со Светланой одновременно открыли дверцы, и нога ступила на твёрдую поверхность асфальта. Когда я закрыла дверцу, Руслан уже сидел в кресле-каталке, а Генка поправлял ему маску на лице.

— Люда, давай ты, — сказал мне Геннадий, оглядываясь по сторонам, — твоё же чудо-юдо пострадавшее. И не забывай — ты злая, уставшая от выходок своего гражданского мужа.

Руслан не произнёс ни слова, только запрокинул голову на подголовник кресла и прикрыл глаза, подставив горло холодному ночному воздуху. Но я успела заметить — лёгкие, едва видимые лучики морщинок в уголках его глаз. Он обречённо улыбнулся. Улыбнулся там, под маской, думая, что его тайна, его горькая ирония, направленная на себя, останется невидимой. Но я увидела.

Я взялась за холодные пластмассовые ручки кресла-каталки. Они обещали хоть какую-то опору. Колёса, скрипя, будто жалуясь, покатили по ровному, выкатанному колёсами машин скорой помощи асфальту. Мы двигались к светящемуся проёму открытой двери, тоннелю в другой, стерильный мир.

В этом проёме, окутанный жёлтым электрическим светом, нас встречал высокий, худощавый мужчина в белом халате. Одноразовая маска скрывала лицо. Из-под белой шапочки пробивались непослушные пряди седых волос. Взгляд тёмных, внимательных глаз казался единственным живым в этой каменной оправе.

— Давайте в смотровую, быстро, — сказал он, приветствуя нас лишь коротким кивком.
Голос врача прозвучал приговором, не терпящим возражений. Мои пальцы крепче сжали ручки кресла. Везу этого своего раненого зверя, свою тайную находку, и боль.

Я вкатила коляску в тесное помещение лестничной площадки. Воздух пах старым камнем и стерильной чистотой, смешавшейся в один тревожный аромат. Двое крепких мужчин-медбратьев, молча и синхронно, шагнули ко мне со ступенек. Их руки, привычные к тяжестям, приняли кресло-каталку, и они, не сговариваясь, понесли его наверх, к зияющему проёму лифта.

Я проскользнула внутрь за доктором и Геной, прижавшись спиной к холодной металлической стенке. Света, сделав шаг вперёд, наткнулась на неписаное правило заполненности лифтов и лишь покачала головой.

— Я по лестнице, — бросила она и побежала вверх по ступеням.

12. Людмила и призрак прошлого

Тишину в кабине нарушал только ровный гул мотора. Я нашла опору в плечах Руслана. Мои ладони легли на его плечи. Под тканью фланелевой пижамной рубашки угадывалась напряжённая, живая сила мускулов, которую не смогли сломить плен и побои. Но сейчас эта мощь была безвольной и обжигала ладони лихорадочным жаром. Глубокий вдох застрял у меня в горле, не принося облегчения.

«Всё будет хорошо, — успокаивала себя мысленно, — только бы не слишком поздно. Только бы без новых осложнений, поверх этой груды старых».

Лифт с мягким толчком замер, и створки со скрипом разъехались, открыв длинный больничный коридор.

Гена повернулся ко мне. Его взгляд, тяжёлый и усталый, указал на лавочку, обшитую светлым дерматином.

— Подожди здесь, — сказал он, и в его голосе не было приказа, только просьба, от которой сжалось сердце.

Опустившись на скамейку, я прислонилась спиной к холодной больничной стене.

«Сожительница», «гражданская жена» — эти слова никак не вязались с моим представлением о здоровых отношениях. В нормальной жизни никогда бы не согласилась на подобный статус. И сейчас меня это больше злило, чем тот факт, что мой «сожитель» — форменный алкоголик. Ни единого дня не стала бы терпеть подобное поведение и пристрастие.

И откуда мне знать, что за человек этот Руслан? Может, Гена не просто предложил подобную версию, а смотрел прямо в корень. Так, тоже бывает.

Почему так долго нет ни Светы, ни Гены? Могли бы уже прийти и сказать мне что-нибудь утешительное.

Прикрыв глаза, я стала слушать звуки огромного здания. Гудение неоновых ламп, скрипы дверей, приглушённые голоса в палатах… И не заметила, как задремала.

Гулкие шаги по коридору в мягких тапочках заставили меня вздрогнуть во сне. Проснувшись, я открыла глаза и повернула голову. В мою сторону не шла, а плыла по коридору пышнотелая, но привлекательная женщина в белом костюме и шапочке. Одноразовая маска спущена под подбородок. Подведённые линии бровей и верхнего века, бледно-розовая помада, создающая законченный образ. Мила, но строга и решительна. На её груди я заметила бейджик: «Валентина Сергеевна, старшая медсестра».

— Людмила? — обратилась она ко мне.

— Да.

— Что же вы распустили своего мужчину? Такой видный, красивый — и на стакане.

— Да не на стакане он. Совсем не пьёт, — разревелась я. — Пошёл к приятелю, у того сын родился, вот и поздравил. А непьющему человеку много не нужно, только губы намазать. Возвращался домой и ключи потерял. Полез через забор, а там внизу листы железа. И голову пробил, и весь изрезался.

— Ох, девонька. Держись. Геннадий Юрьевич толком ничего не сказал, только что перепил мужик, — с сочувствием в голосе сказала Валентина Сергеевна. — Ничего, операция уже закончилась. Очухается от наркоза — и можно забирать.

— Операция?! Очухается?! Валентина Сергеевна, миленькая, пожалуйста, расскажите, что с ним?

— Меня послали сказать, что всё в порядке. Уже швы накладывают. Операция длилась два часа. Мужчина в начале операции бредил так громко, что слышно было сквозь закрытые двери операционной. Всё Люду звал, то есть вас.

— Два часа? Я проспала целых два часа?

У меня снова по щекам покатились слёзы.

— Людочка, не плачьте, всё же обошлось, — села рядом на кушетку, обняла и стала успокаивать меня сестра. — Геннадий Юрьевич и Иван Семёнович — наш хирург, — скоро освободятся и вам всё расскажут. Вроде даже память к вашему мужу вернётся. Только нужно немного времени, терпения и заботы.

Валентина Сергеевна предложила мне спуститься этажом ниже к регистратору отделения и попросить её заварить мне кофе.

Женщина-регистратор примерно моего возраста, в костюме и шапочке лавандового цвета, сидела за столом при свете настольной лампы и заполняла истории болезней. Услышав мои шаги, она подняла голову и улыбнулась.

— Вы, вероятно, Людмила Андреевна? — спросила она. — Светлана Николаевна предупредила, что вы задремали, и как спуститесь, напоить вас кофе или дать успокоительное. Как вы себя чувствуете?

— Кофе, — ответила я, присаживаясь на стул рядом.

Женщина поднялась, закрыла папку истории болезни и ушла в кабинет напротив — скрывшись за дверью с надписью «Сестринская».

Неужели я и правда заснула на этой кушетке в коридоре и всё проспала? Как же так? Однако чувствовала я себя гораздо лучше, ушла тревожность и дрожь во всём теле.

— А вот и кофе, — с какой-то странной услужливостью сказала сестра.

На её груди свет отразился от бейджика, и я быстро прочитала: «Анжела Васильевна, регистратор».
— Благодарю, — ответила я и придвинула к себе чашку.

Анжела Васильевна снова села за стол и открыла историю болезни. Но чисто женское любопытство взяло верх, и она решила поговорить.

— Людмила Андреевна, — заговорила регистратор, понизив голос и оглядываясь по сторонам, — а правда, что ваш… ну, мужчина, потерял память?

Я грела озябшие ладони о горячую чашку, и мне совсем не хотелось говорить, но сестра смотрела прямо в глаза, и нужно было что-то ответить.

— Мне передали, что память вернётся, но не моментально.

— М-да. Мужики и в нормальном состоянии все забывают, а тут такое… А может, он и не забывал ничего?

— Вы о чём? — я чуть не уронила чашку.

Регистратор поправила шапочку, снова посмотрела по сторонам, придвинулась ко мне ближе и заговорила шёпотом.

— О том, что, может, он блефует, чтобы вызвать больше жалости. Чтобы вы меньше его ругали.

— Не думаю, — ответила я, быстро осознав, что рассказывать правду никак нельзя.

Но Анжелу такой ответ явно не устроил.

— Мой муж работает хирургом в морге. Случилась у него одна история, — начала она, не повышая голоса. — Привезли к ним красавчика-блондина, не больше тридцати лет, погибшего в аварии. Лицо парню прямо как бритвой срезали. Приехал его двоюродный брат и попросил, выдать своё тело за тело погибшего брата, чтобы не напугать его беременную жену... Сказал, если женщина увидит своего мужа без лица, то может прямо в морге потерять ребёнка. Предлагал бессовестно большую сумму, только бы у женщины выкидыш не случился. Мой муж согласился. В его практике уже был случай, когда у беременной женщины случился выкидыш на опознании. Он пил после этого неделю, даже отпуск взял. Всё винил себя. Вот и сделал ему укол, специальный препарат, чтобы спал два часа и температура тела резко снизилась. Но жена покойного задержалась в дороге. Мужчина — живой, изображающий покойника, чуть не замёрз, голый, лёжа в отключённом холодильнике. Но у него получилось, женщина признала мужчину за своего мужа. Хоть и двоюродные братья, но оказались как двойники друг друга. Вот какие мужчины. Может, и ваш всё помнит, только для дела прикинулся?*

13. Людмила и правда о Руслане, которого она откопала

Я слушала, что говорит сестра, но мой мозг отказывался это принять. Перед глазами ожила картина: я сама, беременная, вот также в морге, стояла перед телом Лёни. Как только простыня сползла, открывая лицо любимого мужа, всё вокруг стало чёрно-белым. Я коснулась его груди — тело казалось просто-напросто ледяным. Неужели это была игра? Но зачем? Не верю! Это просто совпадение.
— Не помните, когда это примерно было? — спросила я, чувствуя, как немеют губы.
— Так как раз перед днём рождения нашего сына, почти ровно год назад, — ответила сестра. — Поэтому и запомнила.
«Год назад, — прошептала я про себя, и мир сузился до размера чашки в моих руках. — Год назад».
Где-то за спиной скрипнула дверь, и послышались шаги. Я обернулась. Снимая на ходу маску и глядя в пол, по коридору шёл Гена. Он остановился у кабинета с табличкой «Ординаторская», поднял голову, и наши глаза встретились.
— Идём, — сказал он, открыл дверь и шагнул в кабинет.
Собравшись, я поднялась и пошла следом.
Гена сидел в кресле, глядя перед собой, поставив локти на стол и потирая щёки.
— Присядь, — сказал он, — есть разговор.
Я опустилась на мягкий кожаный диванчик и положила руки на колени.
— Я соврал тебе. Только не перебивай, пожалуйста. Мне пришлось. Ничего он не вспомнил, понимаешь? Я виноват, прости, не смог тебе сразу сказать правду. Я, как увидел его, то понял, что это за человек. Руслан Артёмович Веденеев — один из крупных бизнесменов в городе. У него огромный собственный офис, бухгалтерия, юристы. Несколько раз вызывал скорую к своей больной матери. Информацию о нём нашёл в бизнес-журнале. Он легенда. А тут ты сообщаешь, что откопала его на свалке. У меня самого случился шок.
Во рту появился горький, медный привкус. Неприязнь, острая и тошнотворная, подкатила к горлу. Она была направлена и на Гену за его ложь, и на себя — за эту слепую, наивную веру, что я могу просто спасти человека, и это не будет иметь последствий.
— Но почему тогда… — я хотела начать возмущаться, но Гена поднял руку, и я замолчала.
— Когда шакалы видят раненого льва, то бегут прочь со всех ног и не оглядываясь. А знаешь почему? Если здесь досталось такому могучему зверю, то им в этом месте и подавно делать нечего. Я испугался, хоть и не стоило бы тебе в этом признаваться. Поэтому пришлось соврать. Да и рассказывать о нём времени не было.
Ты же его покормила, да? Похвально, но наркоз взялся слабо. Нас со Светой попросили ассистировать. Так вот, Руслан в бреду звал тебя, а не свою законную жену Розу.
— Он женат?
Мои гордость и самолюбие, взявшись за руки, подошли к краю обрыва над бушующим океаном. Прыгнув одновременно вниз, они разбились о скалы, а волны поглотили их тела и омыли окровавленные камни…
— Да, Люда. Но это уже не имеет значения. У него в голове теперь только ты. Но и твои слова я помню: «Если он умрёт, я себе этого не прощу…». Значит, тебе Руслан тоже не безразличен. Подумай, прежде чем решишь уйти и больше не возвращаться, зная о его семейном положении. Память к нему вернётся, а он к своей жене — нет. Знаю, что говорю, присутствовал на их семейных разборках. Поэтому и у его матери сердце не выдержало. Полгода назад её — единственного родного ему человека — не стало…
Двери ординаторской распахнулись, и вошла Светлана.
— Ну и ночка, — сказала она, опускаясь рядом со мной на диван. — Похоже, на завтра придётся брать отгул.
— Не просто отгул, я бы отпуск взял да уехал отсюда куда подальше, пока не началось, — сказал Гена, поднимаясь с кресла. — Давно в водах нашей тихой гавани так не штормило.
— Гена, а ты не слишком драматизируешь? — сказала Света, снимая медицинскую шапочку.
— Может быть, — ответил Гена, — но на всякий случай позвони отцу, пусть приедет, сына заберёт пока к себе в деревню. Не зря Иван Семёнович попросил ассистировать именно нас с тобой и не допустил никого к операции, оставив только Женьку-анестезиолога.
Света только тяжело вздохнула в ответ.
— Пойдём, Люда, вызову тебе такси. Приедешь домой — убери всё, что может указывать на пребывание в твоём доме Руслана. И избавься от ковра.
Фраза Гены отозвалась во мне ледяным эхом. Машинально посмотрела на свои ладони. Мне почудился липкий, бурый след на коже, тот самый, что остался, когда я оттирала с лица Руслана засохшую кровь и грязь со свалки. Непроизвольно сжала кулаки, ощущая призрачную шершавость песка и отвратительную влагу под ногтями. Я принесла в свой дом, в свою тихую жизнь, не просто человека, а целую трясину чужих секретов и опасностей.
Только сейчас до меня начало доходить, что вообще произошло. Каменной статуей я замерла посреди ординаторской.
— Чего застыла? — открыв дверь, сказал Гена.
— А можно мне его увидеть? — робко спросила я.
— Да, конечно, — ответил Гена, выдержав короткую паузу, — но, пожалуйста, не задерживайся.
Я шла по коридору, освещаемому неоновыми лампами, которые горели через три, глядя на широкую спину Гены. Неужели регистратор говорила о моём муже? Вдруг по спине пробежали ледяные мурашки, и волосы на затылке зашевелились. Две нити — смерть Лёни и воскрешение Руслана — внезапно сплелись в моей голове в один тугой, зловещий узел. Или это придуманная на ходу история из чисто женской солидарности?
С другой стороны, помню, как Лёня расстроился, когда его двоюродный брат не смог приехать на свадьбу, потому что тот находился на каком-то спецзадании. Я попыталась спросить, что за спецзадание. Лёня тогда дал понять, что это закрытая информация. За всё время так его брат к нам ни разу не приехал, и я об этом забыла.
И я точно помню, что стояла у гроба, но не помню его лица. Только светлые волосы с церковной лентой вместо ободка.
У двухстворчатой двери мы остановились.
— Гена, а ты помнишь день похорон Лёни? — тихонько спросила я.
— Смутно, а что?
— Я совсем не помню его лицо в гробу, — ответила я.
— Ну, это, естественно, твой мозг заблокировал этот момент, чтобы ты не сходила с ума. А почему ты вспомнила об этом сейчас? Хотя, знаешь, я подходил попрощаться. На лицо Лёни наложили столько грима, что казалось, он в маске. Ещё подумал: зачем, я же видел его в морге, ни царапинки…
Гена хотел ещё что-то сказать, но дверь открылась, выпуская уже знакомую мне старшую медсестру — Валентину Сергеевну.
— Он всё так же зовёт вас, — сказала она, сняв маску.
Сердце дрогнуло, сжавшись то ли от страха, то ли от внезапно нахлынувшей нежности. Сквозь гул в ушах я поймала себя на мысли, что хочу снова почувствовать его горячий лоб, положить руку на его беспокойную грудь, чтобы он успокоился. Это желание было таким острым и неправильным, что стало почти больно.
— Наденьте халат, — кивнула она мне за спину.
Обернувшись, я увидела вешалку с халатами из нетканого материала голубых и белых цветов.

14. Людмила и шатёр из одеяла

Я сняла с вешалки первый попавшийся халат голубого цвета и надела.

— Давайте помогу, — подошла ко мне медсестра. — Там в мешке на крючке ещё есть бахилы, достаньте.

Отодвинув халаты, я обнаружила мешок, сунула руку и достала тканевые бахилы — длинные, почти до колена.

Сестра застегнула мне все пластиковые кнопки на халате, потому что мои пальцы от волнения не слушались. Они были холодными и негнущимися, будто чужими. Я села на скамейку и надела бахилы. А сестра собрала мне волосы и надела одноразовую шапочку, которую достала из кармана своего халата.

— Только он ещё бредит, не отошёл от наркоза. В полудрёме, — сказала она, открывая дверь реанимации. — Проходите, только тихо.

Набрав полную грудь воздуха, я выдохнула и шагнула в полумрак. Посреди просторного помещения на одной-единственной кровати с бортиками лежало неподвижное мужское тело с перевязанной головой, на круглой, валикообразной подушке, накрытое одеялом в белом стерильном пододеяльнике. Медленно ступая по полу, шурша бахилами, я подошла и села на стул рядом, оказавшись с левой стороны.

Правая рука с перебинтованной кистью была примотана к бортику, и в вене торчала игла капельницы. Левая кисть, такая же перебинтованная, лежала свободно. «Наверное, правую привязали, чтобы в бреду он не выдернул иглу», — мелькнула у меня мысль.

— Мы решили подкормить организм витаминами, — услышала я шепот вошедшей следом сестры. — Постарайтесь его не волновать, если вдруг проснётся. Швов наложено по всему телу немало. Желательно, чтобы он как можно меньше двигался.

Я повернула голову и взглянула в глаза Валентины Сергеевны. Наверное, она прочитала в моём взгляде мольбу оставить нас одних… Поэтому сказала ещё тише: «Понимаю», — развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь.

«Зачем Гена отправляет меня домой? Я не хочу уходить. Моё место здесь, у этой кровати», — пронеслось в голове.

Руки сами потянулись к его перебинтованной кисти со свободными кончиками пальцев. Кожа была обжигающе горячей, и это тепло пронзило меня насквозь, смешавшись с ледяным страхом.

— Люда… — словно порывом ветра, пронеслось мимо.

Я подняла голову и замерла. Сердце на секунду остановилось, а в ушах зазвенела оглушительная тишина. Голубыми, полупрозрачными, словно льдинки, глазами с перебинтованной головой лежал и смотрел на меня… Лёня. Мне показалось, что я попала в вечность его леденящего душу взгляда. По спине пробежали ледяные мурашки, а внутри всё сжалось в один сплошной, болезненный ком. Я дёрнулась, чтобы подняться и выбежать, но его рука больно сжала мою. В немом взгляде читалось: «Предательница!»

От этого слова по коже поползло ощущение липкой, несмываемой грязи. Я зажмурилась, пытаясь стряхнуть кошмар, и выдохнула. А когда снова открыла глаза, передо мной на кровати лежал Руслан. Он смотрел на меня светло-карими глазами с такой теплотой и надеждой… И от этого тёплого взгляда лёд внутри стал понемногу таять, сменяясь щемящей, непрошеной нежностью. Этой рукой, той самой, что только что сжимала мою как капкан, он звал меня, а не её… Его губы слегка шевельнулись, и он снова произнёс шёпотом: «Люда…»

— Кто ты? — спросила я, положив ему руку на грудь.

— Твой Руслан, — не думая, медленно выговаривая слова, сказал мужчина.

— Ты сам вспомнил своё имя?

— Нет, — с сожалением, которое читалось на его лице, обработанном мазью светло-коричневого цвета, ответил Руслан, — так сказал доктор. Я ему верю.

— А мне?

— Тебе — всецело и безгранично… Ангел…

Можно ли не доверять словам мужчины, всего некоторое время назад вернувшегося из ниоткуда, а потом проснувшегося от наркоза? Даже сомнений не возникло. Я наклонилась, обняла его и положила голову на горячую, укрытую одеялом, грудь. Мужчина поднял руку и положил её мне на голову.
В этот момент я не задумывалась о правильности своих действий или скоротечности развития отношений при таких непонятных обстоятельствах. Просто поддалась эмоциям, и они поглотили меня, унося в рай, где я необходима как воздух.

Шорох за дверью палаты заставил вспомнить: меня ждёт Гена, чтобы отправить домой на такси. Я подняла голову, выпрямилась и стала расправлять одеяло, странным образом скомканное по центру.

— Тебе не холодно? Пить хочешь? — тихонько спросила я.

— Нет. Но пить хочу, — ответил Руслан.

Я стала осматривать палату, пытаясь найти воду и стакан…

Дверь открылась, и вошла Валентина Сергеевна.

— Зачем вы так натянули одеяло? — снова скомкав его по центру, слегка возмутилась она. — Живёте с мужчиной, а ничего не знаете, эх!

— А в чём дело? — удивилась я.

— Он ещё под лёгким действием анестезии. Возможна неконтролируемая реакция. Сейчас как поднимется здесь шатёр и стянет на себя одеяло со всех сторон. Больной начнёт мёрзнуть. Так нельзя. Сразу с припуском укрывать надо.

До меня дошли её слова, и я улыбнулась про себя: «Надо же, какая продуманная заботливость. Это профессионализм высокого уровня. Мне, конечно, до такого далеко».

Я обернулась, глянула на Руслана, и мне показалось, что уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. Нет, конечно же, мне показалось…

— Он пить попросил, — сказала я, поднимаясь со стула.

— Люда, — уже не шёпотом, а хриплым голосом произнёс Руслан.

— Я вернусь завтра утром, — повернулась я, погладив его по плечу, — хорошо?

— Да, — ответил он, — жду.

Нервно перекладывая сотовый телефон из одной руки в другую на скамейке у вешалки с халатами, сидел Гена.

— Я всё понимаю, подруга, но я уж подумал, что ты там ночевать осталась, — сказал он поднимаясь.

— Света в ординаторской, наверное, уже сны цветные смотрит…

— Геннадий Юрьевич! — мы оба обернулись на голос Анжелы, быстро приближавшейся к нам, — вас и Людмилу Андреевну вызывает к себе в кабинет Иван Семёнович.

— Ну, это предсказуемо, — ответил ей Гена. — Идём.

15. Людмила и цена молчания

На лифте мы спустились на первый этаж. Кабинет дежурного хирурга находился в конце коридора, за поворотом, в самом тупике.

Когда мы вошли, мужчина стоял у окна и смотрел на площадку заднего двора медицинского центра.

— Присаживайтесь, — сказал Иван Семёнович, не оборачиваясь, глядя на наши отражения в стекле.

Я присела, в довольно жёсткое кресло у кушетки, а Гена нашёл себе деревянный стул.

— Шурина твоего, Гена, в больнице нельзя оставлять и до утра, не то что на несколько дней, — медленно поворачиваясь, начал говорить хирург. — Думаю, что вы и сами это знаете. Руслан Веденеев — это не та иголка в стоге сена, которую можно спрятать в больнице. Уже сегодня в обед, когда ехал в машине, слышал по радио, что за информацию о местонахождении господина Веденеева объявлена награда.

Меня обдало жаром. Награда? Значит, объявлен розыск? Но кем?

— Кто его разыскивает? И зачем? Мужик ушёл от жены к своей женщине, — заёрзал на стуле Гена. —

Ну, перепил немного с непривычки, вот и свалился с забора…

— Гена!.. Я же не дурак, — опускаясь в кресло за столом, сказал Иван Семёнович, — зачем ты со мной так? Все повреждения на теле Руслана Артёмовича говорят, что человека били. Или даже пытали. Здесь нужно мудрое решение. Говорите, что он ничего не помнит?

— Он не помнит даже своё имя, — робко призналась я.

— А вас, Людмила, он узнал после операции? — поймав мой взгляд, спросил Иван Семёнович.

— Да.

— Тогда выход один — блеф. Если удастся поговорить с Русланом Артёмовичем завтра, предложу пока не признаваться никому, что память возвращается, — глядя перед собой, сказал хирург. — Если он вспомнил вас, Людмила, после операции, то и прошлое потихоньку вернётся. Но это придётся скрывать, пока не появятся те, из-за кого он пострадал. Полиция нам, как вы понимаете, не поможет.

— Ясное дело, — сказал Гена, скрестив на груди руки.

— Руслан Артёмович много сделал для нашего центра. Его вложения практически повсюду, перечислять не буду. И мне не хочется предавать такого щедрого благотворителя.

Я слушала Ивана Семёновича, словно он говорил сейчас о ком-то другом. Не о том несчастном, которого я привезла со свалки и имела наглость собственноручно мыть голого в кедровой лохани.

От непонятного стыда хотелось спрятаться за шкафом с папками или вовсе сбежать. Но перед глазами встал образ мужчины с перебинтованной головой, с глазами, полными веры и надежды, с обработанными зелёнкой ссадинами на бледных губах… И сердце выбросило в кровь новую, мощную волну тепла, что разлилась по всему телу, озябшему от волнения.

— Что мне делать сейчас? — тихо, но твёрдо спросила я.

— Вы можете остаться в комнате для отдыха здесь, в центре. Или поехать домой. Но завтра, если этот мужчина вам не безразличен, придётся приехать. Думаю, что с утра. Санитарок всегда не хватает. Сверните по дороге в магазин медицинской одежды. Так будет лучше, я думаю.

Иван Семёнович снова поймал мой взгляд, и я кивнула в знак согласия.

— У меня всё. Можете быть свободны. А тебя, Гена, и Светочку за сегодняшнее ассистирование хочу пригласить к себе в команду. Подумайте. Завтра, а точнее, уже сегодня, жду вашего ответа. Засиделся ты во врачах скорой помощи. Да и Светлана по частным клиникам свой талант только распыляет.

Попрощавшись, я вышла из кабинета со смешанными чувствами. Давно не доводилось слушать таких мудрых и уверенных в своей правоте мужчин.

Гена догнал меня у служебного выхода.

— Как у тебя просто и правдоподобно про мужика, ушедшего от жены к любовнице, получается, — с лёгкой иронией, сказала я.

— Ну, это для дела, — отмахнулся Гена. — А так для меня Светлана — единственная яркая свеча во всём этом сумраке жизни, если что. Давай вызову такси. Куда в Черепахово или в квартиру?

— В Черепахово, — ответила я. — Там машина в гараже.

— Точно, — сказал Гена, прижимая телефон к уху.

Я слушала, как он разговаривает с оператором, и напряжение начало понемногу отпускать.

Прикрывшись рукой, я зевнула, и на глазах снова выступили слезинки усталости.

— Люда, а чего ты про похороны меня спросила? — сказал он, убирая телефон в карман.

— Вчера был ровно год, — ответила я, решив не рассказывать историю Анжелы.

— Точно! — Гена стукнул себя по лбу.

— Мы же со Светой круг дали, чтобы заехать к тебе. Лёню, конечно, жаль… С другой стороны — гляди, какие перемены в нашем датском королевстве: король умер, да здравствует король!

Возмутительная, циничная и при этом по-дружески тёплая реплика. Хотелось по-дружески врезать этому «королевскому шуту», но к тротуару уже подъезжало такси.

Попрощавшись, я открыла дверцу машины. За рулём сидела светловолосая женщина-водитель лет тридцати пяти.

— Доброй ночи, — сказала я, забираясь на пассажирское сиденье.

Глянула в окно на исчезающую в дверном проёме служебного входа фигуру Гены и пристегнулась ремнём безопасности.

— Доброй ночи! Черепахово или Черепахово-Верхний? — начала уточнять женщина. — Наверх не поеду, там дороги уже нет.

Я даже не знала, что есть ещё и Черепахово-Верхний. Поэтому назвала адрес, который помню по документам. Женщина сказала, что ездила по этому маршруту, и я могу расслабиться. Глянула на таксометр: 23:20. До дома ещё полчаса езды, а там уборка... Мысли плыли медленно и вязко, как в сиропе. Ну я и расслабилась, откинув голову на подголовник.

Прикрыв глаза, сразу погрузилась в бездонный портал, в вихре которого звучали обрывки фраз, мелькали лица и кружились холодные и горячие воздушные потоки, то обжигающие, то леденящие лицо и тело.

— Приехали, — справа, возле уха, прозвучал женский голос.

Я вздрогнула, с трудом возвращаясь из вихрящегося хаоса в холодную ночную реальность.

«Придётся перед сном завести будильник на 06:00, чтобы успеть в больницу к восьми утра. А то всегда находятся тормозящие факторы», — мелькнула единственная ясная мысль, прежде чем я потянулась к дверной ручке.

16. Людмила и «ангел» в лохани

Отвезти ковёр снова на свалку? Плохая идея. А вдруг столкнусь там с теми, кто завернул в него Руслана?

Я взглянула в сторону двора Егора. Как не хочется вовлекать его в это дело, но чувствую что придётся.

Взявшись за холодные ручки, покатила тачку в сторону сарая. Спрячу там. Потом подумаю, что со всем этим делать. Саму тачку тоже придётся помыть.

Дом ещё не успел остыть и сохранил запах кедра, мёда и жасмина. Я вошла в ванную и включила свет.

Здесь, на полу у кедровой лохани, стоял пластиковый таз с посеревшей водой, из которой торчали уголки скомканной белой рубашки, кусочки фиброткани и полотенца. Я отжала вещи, слила серую муть, сполоснула и залила холодной водой. Пусть постоит, пока не проснусь. Потом отстираю, и, кто знает, может, оставлю на память и буду в ней спать, — вспоминая, как бережно комкала одеяло по центру старшая медсестра, делая припуск для бесконтрольно поднимающегося шатра.

Кто знает, может, вернувшись в больницу, обнаружу рядом с Русланом его жену Розу, увидев которую мужчина вдруг всё вспомнит. У них окажется всё хорошо, и заботливая жена останется ухаживать за своим пострадавшим мужем. А я — просто ангел-хранитель, вырвавший своего подопечного из костлявых рук старухи с косой.

Уеду домой с пониманием, что просто вернула любимого мужа в семью. Погружусь в свой мир одиночества и тоски, мечтая о том, что и мой муж жив и здоров. Что когда-нибудь откроется дверь, а на пороге окажется Он: «Прости, малыш, я иначе не мог». И я со слезами на глазах кинусь в его объятья…

Эта мысль заставила меня невольно улыбнуться. Отставив таз, я пошла в туалет. Сняла с крючка на двери пиджак и вернулась в ванную.

Рядом с новыми кожаными туфлями, из которых торчали свёрнутые носки, лежали кучкой брюки и трусы. Всё — в бурых пятнах и пыли.

Я сняла со стены оцинкованное корытце и налила холодной воды. На ярлыках дорогого костюма значилось, что показана химчистка без отжима, сушки и глажки. По сути, эти вещи можно было просто выбросить. Но это же не про нас, да? Многие хозяйки знают, что холодная вода ещё не испортила ни одну дорогую вещь. Ну, плюс-минус.

Распластав костюм в тазу, залила холодной водой. Вымыла и набила старой скомканной газетой туфли.

Лохань я ополаскивала перед отъездом, но решила помыть основательно. Вооружившись тряпкой, опустилась на колени и обнаружила, что лохань полна воды с пеной. Из воды торчали мужские колени в пузырьках пены. Скользнув взглядом по животу и груди, я подняла голову и встретилась с тёмно-карими глазами.

Образ мужчины устало улыбнулся и облизнул нижнюю губу со ссадиной. Он поднял дрожащую травмированную руку и коснулся моего лица. Я прикрыла глаза и услышала его голос: «Я жду тебя, Ангел».

Понимаю, что это образ, сгенерированный моим уставшим мозгом, но как же приятно! По телу растеклось тепло, и сердце сладко забилось.

Открыв глаза, я увидела пустую лохань и кафель под подоконником. Улыбаясь, быстро отмыла лохань.

Полы уже решила помыть на автопилоте. Сполоснула, выкрутила тряпку и повесила на батарею. Грязную воду решила вылить, когда проснусь, на улицу.

Идти под душ сил уже не осталось, но, пересилив себя, скинула все вещи прямо на пол в коридоре, зашла в душевую кабину и подставила лицо под струи тёплой воды. Вода стекала по телу, смывая грязь этого такого суматошного дня и части тревожной ночи.

Быстро вытерлась, высушила волосы и, переодевшись в пижаму, наконец нырнула под одеяло.
Долго ворочалась. Вспоминала, как нашла несчастного, как откапывала его и разматывала ковёр. Почему-то всё время казалось, что за мной следят. Что сейчас выскочит группа мужиков, вооружённых до зубов, заломают мне руки за спину, поставят на колени и начнут избивать. А после замотают в похожий ковёр и прикопают рядом. Но этого не случилось, и слава богу.

Положила руки на живот, который страшно ныл. Доктор сказала, что со мной всё в полном порядке, а боли — чисто психологические. От тепла ладоней боли прошли, и я уснула.

Пока спала, дом хорошо прогрелся, и я полностью вылезла из-под одеяла.

Мой внутренний таймер сработал чётко. Проснулась за две минуты до звонка будильника.

Вставать не хотелось. Глянула на часы, 05:58. я проспала четыре часа, но всё равно чувствовала себя не отдохнувшей.

Лежать и смотреть в потолок сейчас нет времени. Вчера нашла мужчину, погребённого на придорожной свалке. Это, как насмешка сверху: «Мы забрали у тебя мужа, ребёнка…на тебе другого мужчину. Только — стоп — она женат, и его память сильно пострадала. За ним, возможно, начнут охотиться. А тебя попытаются убить. Посмотрим, как ты справишься…», — даже услышала зловещий хохот, идущий из недр земли.

Перед глазами за несколько минут пролетели кадры со свалки, ритуал омовения в лохани, приезд Гены и Светланы, больница…

Руслан! Его имя — Руслан! Начало моих кошмаров или конец одиночества? Хаотичное движение мыслей в голове стало сигналом, что пора подниматься.

Прохладный душ быстро привёл в чувства. Оделась, включила электрический чайник, взяла ключи от гаража и вышла из дома.

Май украсил улицы буйным вишнёвым цветением. Лёгкий ветерок раскачивал тонкие ветви, сбивая белоснежные лепестки на землю. Белый свет буквально ослеплял.

Белый…Хирург — Иван Семёнович — намекнул мне заехать в магазин и купить форму санитарки…

Я уже развернулась, чтобы вернуться в дом за ключами от машины и поехать в больницу. Но взгляд упал на дырку в деревянном заборе от выпавшего сучка, из которой на меня смотрел уже знакомый глаз…

17. Людмила и «сосед-следопыт»

— Добрый день, соседушка, — поздоровался Егор, — могу войти? Дело есть.
Я глянула на наручные часы: 06:35. Время плюс-минус есть.
— Добрый день, — ответила я, — заходите.
За забором под башмаками хрустнула ветка, и выпавший сучок в доске забора вернулся на прежнее место.
Невидимая на первый взгляд калитка в заборе открылась, и, осторожно переступая через связующую балку, стараясь не примять траву, вошёл Егор.
Он сразу глянул на место, где вчера стояла тачка с ковром, а потом резко повернулся ко мне.
— Тачку, значит, уже убрала? — хитро улыбаясь, спросил он.
— Ладно, говорите уже. Всё равно всё видели, так? — улыбнувшись, я развела руки.
— Видел-то я, видел. Дело не моё, конечно, но волнуюсь за нас всех. Ты же, как ушла с тачкой на свалку, так и пропала почти на час. Подумал, не случилось ли чего. Я туда. Пришёл, гляжу, а ты чего-то копаешься. Подумал, что ковёр приглянулся. Ну, думаю, мешать не буду, подожду. А ты из этого ковра мужика достала. Подмывало подойти помочь, но ты сама справилась. Подождал, пока тачку во двор закатишь, и домой пошёл.
— Так вот почему мне казалось, что за мной наблюдают, — рассмеялась я. — Ну, хорошо. А что дальше?
— Дальше я гадал, что мне со всем этим делать. Если не зовёшь на помощь, значит, и лезть не нужно. Потом приехала машина, суета в твоём дворе… А когда машина уехала, заглянул к тебе во двор. Не сразу, правда, нужда просто на двор выгнала…
— Ох, Егор Васильевич, — только и смогла сказать я.
— Не перебивай, я ещё не всё рассказал, — нахмурился сосед. — Сперва подумал, что твои гости просто уехали, а ты с этой своей находкой дома осталась. У меня там дальше, — сосед махнул рукой, — ещё один такой глазок в заборе есть. Гляжу, а по двору какой-то мужик ходит. Посмотрел тачку, ковёр пощупал. Дом обошёл, в окна позаглядывал… Шапочка у него на голове ещё такая чёрная, не понять, кто такой. Видать, мужик понял, что в доме никого нет, вышел в калитку и исчез.
— А вот это уже не очень хорошо, — сказала я, почувствовав, как поднялись волоски на руках под рубашкой.
— Но это ещё не всё, — сказал сосед, доставая из нагрудного кармана паспорт. — Вот это я нашёл в брошенной машине в лесу… Как раз накануне твоего приезда. Глянь, никого не напоминает?
Я взяла из мозолистых рук красную книжечку, открыла… и меня, словно кто-то обнял сзади, только что вошедший в жарко натопленный дом с мороза. Дрожащими пальцами я погладила фото мужчины с тёмно-русыми волосами, который смотрел на меня карими глазами.
— Веденеев Руслан Артёмович, — прочитала я вслух... — 33 года… женат. — И где вы говорите, нашли эту машину?
Сосед повернул голову в сторону леса, почесал затылок, а потом выдал:
— Ты бы мне подкинула за информацию. Так, немного, по-дружески, на мешок сахара. Я опару хочу поставить. Курочки у меня. Сгоню сомогоночку и на корма обменяю… А тебя яйцами свежими буду угощать…бесплатно.
— Шантажист и вымогатель, — ответила я, не отрывая глаз от фото в паспорте.
— Нет, Люда, я просто пенсионер, — ответил Егор. — А машина там дорогущая.
— Я дам вам денег на два мешка сахара. Показывайте.
— Ты, давай, выкатывай свою машину, путь не близкий, — кивнул сосед в сторону гаража. — Нам туда ехать придётся.
— Хорошо, — ответила я, — только мне в больницу нужно попасть к восьми утра.
— В больницу? — испуганно отшатнулся сосед. — Так эта кровь на ковре, то, что я думаю? Сильно мужик пострадал?
— Операцию сделали, — ответила я, поднимаясь по ступенькам и входя в дом. — Черепно-мозговая травма и сильный болевой шок с вре́менной потерей памяти. Но всё обошлось…вроде бы... Меня помнит…Заходите.
Он кивнул и, переступив порог, на мгновение замер, бегло окинув взглядом прихожую. Его нос вздрогнул, улавливая тот самый сладковато-металлический запах, который уже въелся в моё сознание, — запах крови, приглушённый мылом и бытовой химией. Он ничего не сказал, но взгляд стал другим — не любопытствующим, а оценочным, отеческим.
Я рванула было в ванную, но он двинулся следом, как тень. Его глаза сразу нашли улики: оцинкованное корыто, где темнела вода над дорогим костюмом, и пластиковый таз — с рубашкой и прочими вещами.
— Погоди, — мягко, но твёрдо остановил он меня. — Не тронь.
— Я просто... Они очень дорогие, — сжалась я, чувствуя себя пойманной школьницей. — Их нельзя просто так...
— Я вижу, что дорогие, — Он потыкал пальцем воздух в сторону корыта... — Шерсть, шёлк. Их, дура, если не знать, только испортить. Холодная вода, специальный порошок... Всё это можно в порядок привести.
Я смотрела на него, и во мне боролись недоверие и безумная надежда. Мне так хотелось спасти эти вещи. Спасти его вещи. Часть того налаженного, роскошного мира, из которого он выпал.
— Ладно, — Егор вздохнул, приняв решение. — Сначала мы с тобой едем смотреть на машину. Вещи я сам в порядок приведу, и здесь... — он повёл носом, — следы отмою. Чтобы духу чужого не осталось. Поняла? Ключи только от дома оставь.
В его словах была такая непоколебимая уверенность, что мне оставалось только кивнуть.
— А ковёр? — вдруг вспомнила я.
— И ковёр потом в одно место уберу. В горную расщелину. Там ему и лежать. Безвозвратно.
— Хорошо, — согласилась я, выходя из ванной. — Ещё нужно собраться. Спала мало, нужно кофе в термос налить, чтобы по дороге за рулём не уснуть. И успеть заехать купить костюм санитарки, чтобы не привлекать внимание в больнице.
— Постой, — остановил мою суету с термосом и банкой кофе Егор, — магазин медицинской одежды откроется в девять, а то и десять. Возьми что-нибудь из шкафа Аллы Ивановны, свекрови своей покойной.
— А…, — обернулась я.
— Ты ничего о своих свёкрах не знаешь?
Я только помотала головой.
— Так, она последние десять лет санитаркой работала. Худющая была, как ты… Отказывалась дома на пенсии сидеть. График удобный и среди людей бывала и дома всё успевала… Эх. Там этот ковид и подхватила.
— Только у меня наличные в машине остались, в бардачке, — сказала я, сняв с крючка сумочку и заглядывая в кошелёк.
— Та, брось. Выедем со двора, тогда и до денег будет. Где кофе? Я тебе термос организую. Иди выбирай себе форму.

18. Людмила и брошенный Lexus

Я поспешила в спальню и стала открывать дверцы шкафа. Один отдел и правда занимали форменные костюмы. Несколько — совсем новых, с этикетками. Здесь же висели и чехлы на молнии для одежды.

Глянула на часы. Ещё успеваю с примеркой.

— Людмила, нашла форму? — на пороге с термосом появился Егор.

— Да, нашла. Хочу примерить, — ответила я. — Но Руслану в больницу нужна пижама, бельё и… — вспоминая, что все его вещи лежат в воде, добавила: — …одежда на выписку. У него размер такой же, как был у… свёкра.

— Понял, — ответил Егор, — всё соберу. А ты здесь не задерживайся.

Я сняла с вешалки новую форму бледно-сиреневого цвета, сбросила свои джинсы, рубашку и стала одеваться.

Всё пришлось впору. В кармане оказалась шапочка-косынка такого же цвета. Долго крутиться перед зеркалом не стала. Форму упаковала в один из чехлов, надела свои вещи и… В одном из карманов формы, висевшей на вешалке, заметила бейджик. Достала: «Алла Ивановна Котова, санитарка».
После смерти супруга я не стала менять фамилию, так и осталась Людмилой Андреевной Котовой.

Сунула бейджик в задний карман джинсов и уже хотела выйти из комнаты, но в нижнем ящике обнаружила белые кожаные медицинские тапочки, новые белые носки и пачку одноразовых масок.

«Я нашла клад», — улыбнувшись, взяла всё необходимое, закрыла шкаф и вышла из спальни.

— Время поджимает, — сказал Егор, стоя у двери с моим термосом в одной руке и походной сумкой в другой. — Я отключил воду, газ, поехали. Покажу потом короткий выезд на трассу.

Сняв ключ от сарая с гвоздика у двери, отдала Егору. Не хочу даже знать, где находится расщелина. И где навсегда исчезнет ковёр, в котором я нашла Руслана.

Егор помог мне открыть гараж, а когда я выехала за ворота, он вызвался всё закрыть.

— Готово, поехали, — сказал сосед, устроившись на пассажирском сиденье и блаженственно вытянув ноги.

— Вот деньги, — протянула я ему сложенные вдвое купюры, — как и договаривались. Я за честность.

Егор, не пересчитывая, сунул деньги в нагрудный карман старенького охотничьего жилета и застегнул молнию. Но последнее моё слово соседа явно зацепило — я заметила это по моментально изменившемуся настроению.

Он мрачно усмехнулся, глядя в лобовое стекло.

— Честность? — переспросил он горько. — Твоя честность — это сейчас редкость. А, вообще-то, честность... честность сгорела в старых сараях советского времени... — начал он с глубоким сожалением.

Помню ещё, как семейные деньги хранились в одних руках — в женских. Считалось, женщина должна быть три в одном: хранительница очага, сестра милосердия и мать родная. А мужчина — работяга, опора для жены и защитник семьи, и Отечества. Так, детей и воспитывали — и словами, и личным примером. Жили на одну зарплату — жены. Еда, одежда, платежи — всё в эту сумму умещалось. Зарплата мужика до копейки приносилась домой и отдавалась в заботливые руки. Многие стремились ещё подработать, чтобы не трогать семейный бюджет или накопить на подарки жене и детям. Вот так жены и собирали на мебель, бытовую технику, на дачи, гаражи и мотоциклы с коляской. Помню, как нагружались некоторые: отец за рулём, мать сзади, а трое детишек в люльке. И на дачу. Весело... — расплылся в улыбке Егор. — М-да... А назад, с дачи, — на эту же люльку мешок картошки, за сиденьями и в ногах у ребятишек — ящики с соленьями...

Егор замолчал, улыбаясь, всё ещё глядя в давние времена...

— А сейчас слыхала, какую политику в интернете ведут? — переменился вдруг его голос.

Догадываясь, что может сказать Егор, я рассмеялась...

— Теперь политика такая: жена должна быть поваром на кухне и, прости господи, — в постели. Мужчина же — огромный, пухлый кошелёк. Тьфу! Никакой духовности, одно потребительство. И никакой честности. Муж и жена друг другу волки. Причём не самец и самка, а два злых, хитрых, однополых зверя. Так и высматривают, с какой стороны удобнее откусить кусок от супруга.

Егор тяжело вздохнул и отвернулся к окну, словно исчерпав запас слов. В салоне воцарилось напряжённое молчание, нарушаемое только шумом мотора.

Я собиралась повернуть налево — именно там придорожная свалка, и я думала, что машина недалеко от места, где я нашла Руслана. Но ошиблась. Егор сказал поворачивать направо.

— Моё дело — пенсионерское. Обнаружить, спрятать и ждать, пока объявят вознаграждение за такую находку. А эту машинку явно бросили, чтобы кто-нибудь её гарантированно нашёл.

— Почему вы так решили? — удивилась я.

— Ты бы её видела — целёхонькая, не битая. В салоне пахнет, словно недавно из химчистки. У меня в рюкзаке газетки были, так я постелил на коврик и сиденье, чтобы не запачкать…

— Погодите, вы угнали улику с места преступления… — я попыталась возмутиться, но Егор перебил.

— Не угнал, а спрятал. Почему ты, найдя Руслана, не обратилась в полицию?

Меня аж в жар кинуло.

— Испугалась, — призналась я, но больше само́й себе.

Цокнув языком, Егор сложил руки на груди.

— Испугалась за себя? Что и тебе достанется?

Отвечать не хотелось, потому что это было очевидно.

— Вот и я испугался. Подумал, а что если снимут отпечатки пальцев, а я без перчаток автомобиль осматривал.

— То есть машина открытая стояла? — снова решила спросить я.

— Открытая, — кивнул сосед, — а брелок от сигнализации на сидении лежал.

Он полез в карман и, протягивая мне чёрный овальный брелок с серебристыми кнопками от сигнализации, сказал: «Вот. Закрыл и замаскировал сосновыми ветками».

Я только тяжело вздохнула, а в этот момент колесо наехало на камешек, и автомобиль подскочил.

— Ты веди машину, не отвлекайся, — сказал Егор, схватившись за ручку над дверцей. — Нам мимо речки и вон в те сосенки, — показал он старческим корявым пальцем с аккуратно подстриженным ногтем. — Может, в этой машине ключ от памяти владельца спрятан… Я тебе не всё сказал. Салон чистенький, а вот багажник немного кровью испачкан. Совсем чуть-чуть. Думаю, что твоего Руслана в этой машине привезли.

19. Людмила и ключ от памяти

Решила больше ничего не спрашивать. Просто слушала команды Егора как живого навигатора.
То, что о машине, как и о Руслане, никуда сообщать нельзя, — даже обсуждать не стоит… Если кому-то было угодно подарить мне мужчину взамен погибшего мужа, зачем посылать такие испытания?

Обогнув реку, мы въехали прямо в лес. Я остановила машину и заглушила мотор. Вышла и стала оглядываться.

— Смотри, — отогнув широкую сосновую ветку, сказал Егор.

Lexus RX цвета «мокрый асфальт» стоял, весь обложенный сосновыми ветками, словно замаскированный танк.

— Там ещё водительские права на того же Руслана. Я тебе только паспорт принёс.

— Но почему машину бросили? Вы, кстати, где именно её нашли? Неужели прямо там, где я нашла Руслана? — снимая с капота сосновую ветку, спросила я.

— Ну нет, конечно. Немного не там. Это когда я тебя на свалке увидал, то решил это дело связать, — нажав кнопку на брелке, ответил Егор. — Понимаешь, машина стояла у старой тропинки, ведущей прямо к реке. О ней мало кто знает. Думаю, что похитители решили инсценировать самоубийство.

— Насколько мало?

— Что? Не понял, — открывая дверцу машины, остановился сосед.

— Насколько мало кто знал про ту прямую тропинку в лесу?

— Я, Игорь, Лёня и его отец. Она вела к маленькому базарчику на другой стороне трассы. Давно. Ещё когда в сёлах было полно людей, а в Бездонке рыба водилась. Вот мы свежую прямо к этому базару и носили.

Сердце стукнуло о грудную клетку: «Лёня!». Нет, это бред. Или Анжела-регистратор говорила о нём, а беременность сделала меня слепой и глухой. А мозг продолжал генерировать окружающий мир, представляя его моему сознанию только в розовых тонах.

— Нет. Лёня погиб год назад. А его родители скончались от ковида ещё до нашего знакомства, — сказала я твёрдо. — Что есть ещё из документов Руслана? Показывайте, и я поеду. Время.

— Так, вон я всё из бардачка на пассажирское сиденье выложил, — ответил Егор Васильевич, знаком приглашая меня сесть в машину.

В салоне машины и правда пахло свежей кожей и ароматизированными чистящими средствами. Подняла голову. На зеркале заднего вида висела бутылочка-ароматизатор. Так вот откуда этот запах…
На пассажирском сиденье кучкой лежали документы. Я взяла права — Веденеев Руслан Артёмович. Именной пропуск в офисное здание по адресу… с номером 00001… Вот его я решила сфотографировать. А дальше — разные членские билеты и пропуска в разные закрытые клубы. Но их, похоже, не использовали, а только хранили…

— Егор Васильевич, — отложив документы, я начала выбираться из машины, — у меня совсем не осталось времени. Нужно ехать.

— А с машиной что делать? Ты ещё не посмотрела багажник, — ответил он.

— Что в багажнике?

— Вот именно, что ничего. Но я мог сослепу и не заметить.

Егор нажал кнопку, и крышка багажника медленно поплыла вверх. Ступая по сосновым веткам, служившим маскировкой, этой уникальной соседской находке, я обошла автомобиль и стала рядом с Егором.

— Пусто, — вздохнул он.

Действительно, пусто и на удивление чисто… Но! За крышку багажника зацепилась и осталась висеть нить от бахромы ковра. Я вспомнила, что на пиджаке Руслана пятна крови были засохшие, словно прошло несколько дней с момента их появления. Все раны на теле похитители спрятали, заставив его одеться. Может, хотели утопить в Бездонке, действительно выдав за самоубийство — самоубийство утоплением. Но в последний момент завернули в ковёр и присыпали строительным мусором.

— Что мне с ней делать? — оборвал мои мысли Егор. — Здесь, — ткнул он пальцем на стык обшивки в центре, — было два бурых пятнышка. Пока сюда ехал, положил влажную салфетку сверху — специальную. Когда остановился, проверил — пятна исчезли…

— Не знаю, — растягивая слово по буквам, ответила я. — Машину нужно спрятать. Здесь оставлять нельзя.

— Есть предложение, — бойко ответил сосед. — В Черепахово-Верхнем три года назад поселился наш бывший сослуживец. Потешный такой. Купил дом у наследников бабы Нюры. В этом году ещё в тёплые февральские дни картошку посадил, лук, чеснок… А две недели назад мы с Игорем его похоронили — инфаркт. Вечером он от нас на велосипеде уехал. А в обед я к нему обещал прийти за… В общем, так в своей постели он и скончался… Так вот, я к чему. У него огромный сарай-гараж капитальный. Жить мужик собирался двести лет. Давай, Люда, я к нему машинку перегоню. О нём точно знаем только я, ты и Игорь, потому что он здесь пришлый…

Я согласилась и попросила показать мне, как быстро из этого места выехать к трассе. Но у Егора остался вопрос: что я собираюсь делать с Русланом?

— Не знаю, — ответила я, глядя на наручные часы соседа. — Может, вы его после выписки к себе заберёте? — умоляюще посмотрела на него.

— Ей-богу, ты словно котёнка нашла, а теперь не знаешь, куда пристроить и кому поручить уход, — обиженно бросил сосед. — Это же человек. Мужчина. Глядишь, и пригодится тебе. Он молодой. Тридцать три года — возраст Христа.

— Ой, перестаньте, — цокнула я языком. — У нас с ним и половины шанса, на счастье, нет. Вспомнит всё, заберёт свой Lexus и забудет, как меня зовут. Даже не хочу об этом думать. Да и покойный Лёня мои мысли не отпускает, а здесь ещё другой мужчина замаячил... — заметила я и процитировала Шекспира:
«Ещё и соль её бесчестных глаз
На покрасневших веках не исчезла,
Как вышла замуж. Грустная поспешность…
И башмаков не износив, в которых шла за гробом».

— «Расчёт, расчёт, приятель! От поминок
Холодное пошло на брачный стол», — парировал Егор словами Горация.

— Вы читали Шекспира? — удивилась я.

— Да уж, не сомневайся, друг мой Гамлет, — усмехнулся Егор. — Заводи свою машину, покажу дорогу, а потом вернусь и отвезу Lexus на место вре́менной прописки.

Какими-то немыслимыми путями мы быстро добрались до трассы. Я ехала чисто по командам Егора: «Направо, налево, прямо, тише, прибавь…». У меня даже немного закружилась голова, когда увидела серую полосу асфальта загородной трассы.