Наследие Нечестивых

Последний аргумент

Последний аргумент

Мрак, бесконечный и всепоглощающий, пришёл не внезапно. Ему предшествовала долгая, мучительная агония самого человечества. Раньше источником зла были лишь люди. Они годами оскверняли землю своей алчностью, глупостью и жестокостью, сея семена будущей погибели и порождая всё новое и новое зло, которое копилось в самых тёмных уголках мира, как гной в невскрытой ране. Но в один день, ставший точкой невозврата, всё изменилось. В мир пришло нечто, что не поддавалось ни логике, ни науке, ни самой отчаянной человеческой вере. Это не было войной в привычном понимании, где есть враги и тактика. Это не была и эпидемией, которую можно было бы сдержать карантином или победить вакциной. Это было нечто принципиально иное. Необъяснимое. Худшее, что только можно было вообразить, и при этом — громкое в своей чудовищной реальности.

Люди в Джексон-Тауне не просто начали болеть или сходить с ума от ужаса. Они начали перестраиваться. Это был процесс одновременно медленный и стремительный, словно сама природа отвергала человеческую форму. Их тела деформировались, ткани начинали жить своей собственной, извращённой жизнью, а разум угасал, утопая в кровавом тумане, уступая место примитивному, неутолимому голоду. Кости ломались и срастались заново под невозможными, болезненно-неестественными углами, создавая силуэты, бросившие вызов всем законам биологии. А из горла, разрываемого внутренним давлением, кроме струек тёмной, уже почти чёрной крови, вырывались лишь звуки — не крики, а именно звуки. Протяжный хриплый скрежет, будто ломаются ржавые шестерни внутри груди, и раздирающий душу, тоскливый, безнадёжный плач. Этот плач был похож на шум выливающихся на асфальт внутренностей или на последний стон того, что когда-то было личностью, — жалкий остаток сознания, запертого в аду собственного тела. И в этой кошмарной трансформации стало досконально ясно лишь одно: это уже не были люди.

Мы, выжившие, до сих пор спорим в тёмных углах убежищ, почему этих тварей прозвали «Нечестивыми». Одни, более набожные или отчаявшиеся, шептали, что происходящее — кара Господня, ниспосланная за грехи, финальный акт божественного правосудия. Другие дали им это имя из-за самого звука их существования — того дикого, пронзительного плача, который осквернял саму тишину и леденил кровь. Третьи, самые отчаянные философы среди нас, пытались убедить себя, что настоящие люди где-то там, внутри, стали заложниками этих оживших мертвецов, и именно они, пленники, и плачут, безуспешно стучась в дверь собственного осквернённого сознания.

Но как бы мы ни называли этот ужас, как бы ни пытались его осмыслить, факт оставался неумолимым. Надвигающаяся серая масса захватывала пространство методично и безжалостно: квартал за кварталом, район за районом, дом за домом. Спустя всего месяц шумный, полный жизни город Джексон-Таун, который я когда-то с гордостью называла домом, превратился в безмолвную груду обломков. В этих руинах не осталось ничего от прежнего мира — ни надежды, ни тепла, ни следов человечности. Только пыль, кровь и вечный полумрак.

Джексон-Таун был не просто «захвачен» или «заполнен» Нечестивыми. Он кишел ими. Они кишели в его ранах, как личинки в разлагающемся теле. Улицы, когда-то заполненные машинами и пешеходами, парки, где смеялись дети, подъезды домов — везде, куда только падал взгляд, копошилась, шевелилась и ползала эта быстрая, неумолимая тьма. Их тихие, индивидуальные стоны, полные непонятной тоски и ярости, сливались в единую, монотонную и оттого ещё более жуткую симфонию. Эта симфония смерти не стихала ни днём, под бледным, безразличным солнцем, ни ночью, когда мир и без того погружался в пучину.

Но ночью… ночью становилось в разы хуже. В их бесцветных, затуманенных глазах, словно отблеск далёкого адского пламени, проступали яркие, кровавые очертания зрачков. Их взгляд, днём блуждающий и рассеянный, становился острее, целенаправленнее, будто они лучше видели в темноте. И сами они в кромешной тьме преображались, становясь стремительнее, агрессивнее, тише и оттого — гораздо, неизмеримо жутче. Город был мёртв, но его гнилостное дыхание, этот смрад разложившейся плоти, смешанный с запахом чего-то химически чуждого, ощущался за много миль, как предупреждение и как приговор.

И вот, по какому-то странному, невероятному и, возможно, жестокому капризу судьбы, именно мне, Саманте Аран, удалось вырваться из самой гущи этой мясорубки. Моим спасением, иронией ли судьбы или её последней шуткой, стала городская больница Святого Луки — огромный, многоэтажный лабиринт из некогда стерильных белых коридоров. Место, которое когда-то символизировало надежду на исцеление, теперь стало всего лишь временным, ненадёжным укрытием для таких, как я: раненых, загнанных, обречённых.

Мне удалось, истекая кровью и теряя сознание от боли, забаррикадироваться на предпоследнем этаже, в ортопедическом отделении. Это место по воле случая оказалось дополнительно огорожено со стороны внутреннего двора массивным, старым металлическим забором — реликтом времён, когда больницу расширяли. Этот ржавый барьер отделил меня от внешнего ада, став моей единственной, хлипкой защитой. Каждую ночь я лежала, прислушиваясь к тому, как он скрипит и стонет под натиском десятков тел, и молилась, чтобы он продержался ещё один час. Ещё одну ночь.

И вот одна из палат, с выбитой дверью и разгромленной мебелью, стала моим жалким пристанищем на несколько долгих, мучительных дней. Моя нога, прошитая насквозь шальным осколком во время побега, была не просто ранена — она была прострелена. Пуля вошла выше колена и вышла, к счастью, не задев кость, но оставив после себя глубокий шрам. Каждый прожитый час, каждый новый день приходилось оплачивать усиливающейся, пульсирующей болью, которая становилась моим единственным спутником и самым честным напоминанием о приближающемся конце. Страх смерти был уже не абстрактным понятием, а вкусом крови на губах и холодом в животе.

Но, как известно, любая удача, даже самая крошечная, рано или поздно иссякает. Моя иссякала с каждым потухающим лучом света за окном. Я чувствовала это каждой воспалённой клеткой своего тела, каждым нервом, звонким от боли. И сегодня утром прозвучал тот самый, ожидаемый и оттого ещё более страшный аккорд. Из глубины больничного двора донёсся звук, от которого кровь буквально застыла в моих жилах: оглушительный, протяжный скрежет рвущегося металла, затем — хриплый, победный стон, перешедший в рёв, и подхваченный им всеобщий, ликующий и плачущий вой. Это могло означать только одно. Массивный забор, последняя преграда между мной и ордой, пал. Нечестивые ворвались во внутренний двор, а значит, дорога в само здание больницы для них была теперь открыта. У меня не осталось припасов — последняя банка тушёнки была съедена вчера, вода во фляге давно превратилась в тёплую грязь. Моя нога отказывалась держать вес. Всякая, даже самая бредовая надежда выбраться отсюда живой начала на глазах рассыпаться в прах и пыль.

Лицо под маской

Лицо под маской

Вечерние сумерки окончательно уступили место густой ночной тьме, накрывшей заброшенный город. Дома, улицы и развалины вновь наполнила молниеносная орда. Свистящий ветер с дождём резал металл, словно истерзанную плоть. Лишь одинокое небо светилось ярким кровавым заревом — последняя насмешка над несчастными, прячущимися в руинах. Кроме мёртвой тишины, в оживлённых улицах были слышны лишь бездонные шаги. Шаги тех, чьи кровавые глаза пылали во тьме. Дым, висевший в воздухе, казалось, сливался с самой тьмой, и лишь одинокие стоны скрипунов пытались противостоять мирозданию.

Отдалённые звуки перекрывались криками тех, кто пытался пробиться через металлические заграждения убежища. Это был не просто скрежет металла — это был звук тарана, чёткий и ритмичный, будто гигантский метроном, отсчитывающий последние секунды чьей-то жизни.

Эти привычные симфонические мелодии ада звучали в спящем сознании Саманты Аран. Всю нескончаемую ночь они терзали её сны и измученное тело. Лицо, покрытое воспалённой кожей с расползающимися гнойными точками, пылало. Ей снилось, что она умирает снова и снова, и с каждым разом боль отдавалась в её ноге. Но после каждой смерти она не просыпалась, а проваливалась в ещё более душераздирающие грёзы.

Цепочка снов началась с выстрела, который должен был поразить ногу Саманты, но вместо этого проделал дыру в её голове, откуда хлынула тёплая жидкость. А закончилась цепочка неудачной попыткой оттолкнуть девочку, которая разжала её руки и вцепилась гнилыми зубами в шею. Из раны начал сочиться тёплый, густой сок, напоминающий гранатовый.

Однако роль во снах ей досталась отстранённая и в некотором роде возвышенная, но оттого не менее пугающая. Она смотрела на свои многочисленные смерти со стороны, будто убивали не её, а кого-то чужого и ненужного. Её роль в этих кошмарах была призрачной и неосязаемой — она не могла даже коснуться себя, а лишь наблюдала, как оскверняют её плоть, как святыня превращается в грязь.

Но всему приходит конец — даже бесконечному циклу фальшивых снов. Когда ранняя заря разорвала облачную пелену ночи, Саманта очнулась. Голова всё так же раскалывалась, а пустой желудок ныл, сжимаясь от голода. Взгляд Саманты зацепился за мерцающий в камине огонёк: последнюю честную стихию, в этом мире лжи и обмана. Через несколько секунд взгляд Саманты стал плавно перетекать на незнакомку. На ней всё так же была окровавленная армейская форма, плотно облегавшая тело, а лицо скрывала толща бинтов, державшихся из последних сил. Она стояла рядом с камином, прищурив взгляд на свой узорчатый револьвер.

Кровать Саманты издала скрипучий звук при смене её положения — тихий, но в стоящей тишине он прозвучал отчётливо. Женщина в бинтах, услышав краем уха посторонний шум, даже не пошевельнулась. Её глаза, казавшиеся зеркалом души, отражали лишь ровное пламя. Лишь на миг она бросила быстрый, прицельный взгляд в сторону Саманты, давая понять: от этого взора ничего не скрыть. Затем, раскручивая барабан револьвера, она инстинктивно подошла к верстаку и бросила пистолет на деревянный стол. Спустя мгновения, женщина, повернув голову в сторону Саманты, лёгким прерывистым голосом начала изрекать приговор:

— Ты заражена, — голос её был спокоен и безразличен, будто она констатировала погоду.

Её слова вязко повисли в воздухе, впитываясь во всё ещё отуманенное сознание Саманты ступенчато. Когда она полностью обработала сказанное, лёгкая усмешка промелькнула на её лице. Она понимала — её выживание всегда зависело не от привилегий, а от удачи обстоятельств, тех обстоятельств, которое больше не могли сложиться удачным образом.

Она ощущала сильное пульсирование, исходящее со своего лица. Не смотря на всегдашнее самовнушение о своей безвозвратной погибели, когда она прикоснулась к своему лицу, её сердце облилось кровью. На месте нескольких рвотных ожогов появился один, свисающий пузырь. Гнойный с пожелтевшими краями он захватил её лицо, угрожая в скором времени захватить её мозг.

— Я умру? — выдохнула она дрожащим голосом, первое, что пришло её на ум.

— Не знаю, — холодно отрезала незнакомка. — Но твоё положение не безнадёжно. Возможно, ещё не безнадёжно. — В её голосе промелькнула какая-то искра надежды.

— О чём ты…

— Помолчи, — обдумывая мысль, оборвала Саманту женщина. — Возможно, тебя ещё можно спасти, — изрекла она попятившись в сторону пылающего камина.

— Что ты собираешься делать?! — испугалась Саманта, делая попытку встать с постели.

— Сиди! — Сейчас тебе будет не до разговоров.

Саманта безвольно опустилась на кровать, парализованная страхом. В её голове начали мелькать мысли о невменяемости своей спасительницы. Она сжала свои руки в смятении, до тех пор пока костяшки её пальцев не побелели, треская застывшею кровь на её руках.

Взгляд прибинтованной женщины, отражающийся от огня, начал метаться по двух направлениям. Первым направлением являлся протёртый до блеска стилет, а вторым, не менее значимым курсивом стала серебряная кочерга. Две разновидности причинения боли, которые в руках невменяемой женщины могли превратиться в нечто спасительное, но убивающее оставшуюся человечность.

Когда садисткий выбор был сделан, она бросив быстрый взгляд на пламя, выхватила блестящую, первозданную кочергу и начала раскаливать её в огне, до тех пор, пока исходящий пар не начал терзать её обугленную, белую руку, закрытую поношенной, термической перчаткой. Через несколько минут обильного раскаливания, она отодвинулась от огня, и попутно выхватив первую попавшуюся на верстаке тряпку, строевым шагом подошла к Саманте.

Саманта, ощутив весь жар этого прибора ещё при приближении женщины, сильно испугалась. Язык и тело онемело. Она готова была снова потерять сознание, лишь бы не ощутить её убийственное лечение.

— Зажми это в зубах, — приказала она, силой засовывая тряпку ей в рот. — Не хочу, чтобы твои крики нас погубили.

Парализованная ужасом, Саманта покорно легла. В следующее мгновение раскалённый докрасна металл коснулся её кожи.