Наследница Бога Смерти

Пролог

В ту ночь северный дворец сиял так, будто сам свет решил поселиться в его стенах. Факелы горели высокими золотыми языками, отражаясь в ледяных колоннах, и огонь дробился в них тысячами бликов — словно замок был соткан одновременно из пламени и снега. Камень дышал теплом, холод отступал, и даже ветер, вечный спутник Севера, стих, будто не смел нарушить торжество.

Музыка струилась по коридорам — лёгкая, как дыхание весны, и тёплая, как руки матери, впервые прижимающей ребёнка к груди. Она вплеталась в шаги, в смех, в звон кубков, оседала под сводами и наполняла дворец жизнью, которой ему так долго не хватало.

Под окнами пел народ. Голоса поднимались вверх, к свету, к балкону, где решалась история. Придворные смеялись, кружились в танцах, позволяли себе забыть о придворных интригах и холодных расчётах. Кубки поднимались один за другим — за корону, за Север, за новую жизнь.

Суровый, молчаливый Север впервые за многие годы улыбался. Не осторожно — открыто. Как улыбаются те, кто слишком долго жил в тени и наконец поверил, что зима может отступить.

Родилась принцесса.
Вторая наследница.

Король стоял на балконе, глядя на сияющий город внизу, и его обычно каменное лицо смягчилось. Взгляд стал теплее, плечи — чуть расслабленнее, будто даже он, привыкший к тяжести власти, позволил себе эту слабость — радость.

Королева, изнурённая родами, но светящаяся счастьем, принимала поздравления, сжимая в ладонях тепло новой жизни. В её улыбке было всё — усталость, нежность, надежда.

Даже стражи, люди железной дисциплины, позволяли себе редкие, почти забытые улыбки. Кто-то отворачивался, скрывая их, будто стыдясь. Кто-то смотрел на свет дворца так, словно видел будущее.

Все радовались.
Все праздновали.
Все верили, что судьба наконец благосклонна.

Но судьба — не свет.

Она не сверкает факелами и не звучит музыкой. Она приходит тихо, когда никто не смотрит. Она не любит свидетелей. И никогда не предупреждает.

***

Комната младенца была наполнена серебристой тишиной — той редкой, хрупкой тишиной, что приходит лишь в самую глубокую ночь, когда даже время замирает, словно делает осторожный вдох. Лунный свет стекал по стенам жидким серебром, мягко ложился на пол, на резьбу мебели, на колыбель — и тонкие ткани вспыхивали приглушённым мерцанием, превращаясь в облако света и сна.

Девочка спала спокойно. С той безмятежностью, что доступна только новорождённым — ещё не знающим боли, выбора и страха. Её дыхание было ровным, тихим. Крошечные пальцы едва заметно шевелились, будто во сне она и правда ловила снежинки — лёгкие, холодные, мгновенно тающие на ладони.

И тогда тень в углу дрогнула. Сначала — почти незаметно. Как лёгкая рябь на поверхности чёрной воды. Как сомнение, мелькнувшее и тут же исчезнувшее. Но затем — глубже. Сильнее. Будто в самой темноте проснулось сердце, долгое время спавшее без сна.

Не от ветра — его не было. Не от огня — пламя горело ровно, неподвижно, словно боялось привлечь внимание.

Тень дрогнула сама.

Она вытянулась, сгущаясь, как ночной туман, который внезапно обрёл волю и форму. Воздух стал плотнее, тяжелее, будто в комнату вошла зима — не сезонная, не привычная, а древняя, первородная. Та, что приходит не по календарю, а по велению судьбы.

Луна побледнела. Её свет словно отступил, будто даже ему стало страшно смотреть.

Фигура возникла из темноты — высокая, лишённая чётких очертаний, но наполненная такой древней, неоспоримой силой, что стены едва заметно вздохнули под её присутствием.
Не человек.
Не дух.
Не демон.

Нечто иное. То, что не принадлежало ни этому миру, ни какому-либо другому — и в то же время знало их все слишком хорошо.

Она приблизилась к колыбели без звука, без шага, словно сама тьма скользила по полу, не касаясь его.

— Малышка…

Голос был тихим. Но в нём звучала вечность. Он не колебал воздух — он отзывался в самой тишине, заставляя её дрожать, как тонкую струну.

— Твоя судьба была решена задолго до твоего рождения.

Принцесса не проснулась. Но её дыхание стало глубже, ровнее — будто она слышала. Будто принимала.

— Сила, предназначенная тебе, слишком велика. Слишком древняя. Слишком тяжёлая.
— Твоё тело не выдержит её сейчас.

Тень наклонилась ниже. Лунный свет отступил окончательно, словно не смел коснуться её, словно даже свет понимал: рядом с этим существом он — лишь слабое отражение.

Фигура задержалась. Всего на мгновение. Но в этом мгновении было нечто редкое. Почти невозможное.

Колебание.

— Я знаю…

Голос стал тише. Глубже. Будто он говорил не только ребёнку, но и самому себе.

Пауза растянулась — долгая, как вечность.

— Я знаю, что обреку тебя на сложную жизнь, сделав это.

Ещё одна пауза. Тяжёлая. Неотвратимая.

— Но так ты сможешь её сохранить.
— И другого выхода нет.

Слова легли на воздух, как иней — холодные, честные, неизбежные. Фигура протянула руку — или то, что напоминало руку. Она была как дым, как ночь, как холодный ветер, который проникает под кожу и оставляет след не на теле, а в самой душе.

Пальцы коснулись груди ребёнка. Комната погрузилась в абсолютную тьму. На мгновение исчезло всё: звук, тепло, дыхание мира. Даже время остановилось, словно боялось вмешаться.

И в этой тьме вспыхнула метка.

Тонкая, как нить судьбы.
Тёмная, как беззвёздная ночь.
Живая, как сердце.

Она пульсировала, будто дышала вместе с ребёнком, вплетаясь в её сущность, становясь её частью. А затем исчезла — растворилась под кожей, ушла глубоко, туда, где никто не сможет её найти.

— Спи спокойно, маленькая.

Голос стал мягче. Почти нежным.

— Живи. Учись. Расти.
— Смейся. Плачь. Ошибайся. Люби.

Тень выдохнула, и воздух дрогнул.

— Пока не придёт время.

Фигура выпрямилась. И когда она уже почти растворилась в темноте, голос прозвучал снова — тихий, как шёпот снега. Но такой, который невозможно забыть, даже прожив тысячу жизней.

Аэлина. Начало

Иногда мне кажется, что я живу не в королевском дворце, а в пустоте между его стенами — в узкой щели, куда не доходит ни свет, ни тепло, ни человеческий взгляд. Дворец огромен, величественен, наполнен магией и жизнью, но всё это словно проходит мимо меня, не касаясь, не замечая. Я — как дыхание, которое забыли выдохнуть. Как шаг, который не оставил следа на снегу.

Меня зовут Аэлина Мортис, младшая принцесса Ноктариона. Когда‑то это имя звучало гордо, как обещание будущего, как начало чего‑то важного. Теперь оно звучит пусто, будто выцветшая надпись на камне, которую никто не читает. Имя, которое произносят только из вежливости. Или не произносят вовсе.

Я просыпаюсь в своей комнате — холодной, как сердце зимы. Здесь всегда холодно. Даже летом, когда солнце висит над горизонтом чуть дольше обычного, стены остаются ледяными, словно хранят в себе дыхание древних морозов. Воздух пахнет камнем, снегом и одиночеством. Я вытаскиваю руки из-под одеяла — и пальцы сразу немеют, будто касаются льда. Я пытаюсь согреть их дыханием, но тепло ускользает, как будто боится задержаться рядом со мной.

Холод — единственное, что не отвернулось от меня. Единственное, что остаётся неизменным. Единственное, что не лжёт.

Я сажусь на край кровати, обнимаю себя за плечи и слушаю тишину. Она густая, вязкая, почти живая. Она ложится на меня, как тяжёлый плащ, и я прячу в ней своё сердце, чтобы оно не разбилось окончательно. Тишина стала моим убежищем, моей крепостью, моим единственным другом. Она не спрашивает, почему у меня нет магии. Не смотрит на меня с жалостью. Не шепчет за спиной. Она принимает меня такой, какая я есть — пустой, сломанной, ненужной.

Когда‑то у меня была семья. Мать, чьи руки были мягкими и тёплыми, пахли лавандой и снегом. Отец, чьи глаза светились гордостью, когда он смотрел на меня — или мне так казалось. Брат, который поднимал меня на руки, кружил, смеялся так громко, что казалось — весь мир смеётся вместе с ним.

Но всё это исчезло в один день. В тот день, когда моя магия не проснулась.

Я помню тот момент так ясно, будто он выжжен в моей памяти огнём. Помню зал, наполненный ожиданием. Помню, как стояла в центре, дрожа от волнения. Помню взгляды — тёплые, ободряющие, уверенные. Помню, как ждала. Как верила. Как надеялась.

И как тишина стала ответом.
Она не была спокойной.
Она была… неправильной.

Я помню, как пламя в чашах дрогнуло — будто замерло вместе со мной. Как кто-то неловко кашлянул. Как маг-проводник нахмурился и повторил слова призыва — медленнее, осторожнее, словно боялся причинить мне боль.

Я стояла и ждала.
Ещё мгновение.
Ещё одно.

Мне казалось, если я сделаю вдох глубже — магия услышит. Если закрою глаза — она проснётся. Если очень, очень сильно захочу — она придёт.

Но вместо силы я почувствовала холод.
Тот самый.
Знакомый.
Будто что-то внутри меня закрылось, свернулось, спряталось глубоко-глубоко, куда не дотягивались ни слова, ни свет.

— Ещё не время… — прошептал кто-то.
— Или… — начал другой — и замолчал.

Я открыла глаза и увидела, как надежда умирает в чужих взглядах. Не резко — медленно. Сначала удивление. Потом сомнение. Потом… жалость.

С тех пор я — пустота. Ошибка. Тень, которую стараются не замечать. Я привыкла. Или научилась делать вид, что привыкла. Иногда я думаю, что если бы я исчезла, никто бы не заметил. Дворец жил бы так же. Мир жил бы так же. Всё продолжалось бы, будто меня никогда и не было.

***

Но есть одно место, где я не одна.
Мои сны.

Иногда мне кажется, что только там я по-настоящему существую. Что всё остальное — лишь ожидание ночи. Сны — моё убежище, моя последняя крепость в этом холодном, равнодушном мире. Единственное пространство, где я чувствую, как грудь наполняется воздухом, где дыхание не застревает где-то в горле, где сердце бьётся ровнее, будто вспоминает, зачем оно вообще продолжает биться.

Там я не боюсь взглядов.
Но и отсутствия взглядов — тоже.

Во сне меня зовут.
Не громко. Не настойчиво.
Так зовут тех, кого боятся напугать. Так зовут ребёнка, который заблудился и вот-вот заплачет.

Голос обволакивает меня, как тепло, от которого я давно отвыкла. Он глубокий, низкий, спокойный — в нём нет ни тени нетерпения. Он звучит так, будто у него есть всё время этого мира. В нём нет суеты. Нет осуждения. Нет ожиданий, которым я обязана соответствовать.

Иногда мне кажется, что он знает обо мне больше, чем я сама. Знает те мысли, которые я никогда не произносила. Те страхи, которые прятала даже от себя.

Когда мне страшно — он не задаёт вопросов. Он просто становится ближе. Его присутствие ощущается не как вторжение, а как защита. Когда я плачу — он не говорит, что всё будет хорошо. Он позволяет мне плакать. И от этого слёзы заканчиваются быстрее. Когда я засыпаю, дрожа от холода, — он укрывает меня тьмой, которая почему-то теплее любого огня, мягче любого меха, надёжнее любых стен.

В его тьме нет ужаса.
В ней есть покой.

Я не знаю, кто он.
Не знаю, почему он приходит только во сне.
Не знаю, почему его слова звучат так, будто он знает обо мне больше, чем я сама когда-либо узнаю.

Но я знаю одно. Когда я просыпаюсь — мир снова становится холодным. Воздух тяжелеет. Тишина давит. Стены дворца снова отдаляются, словно я не живу в них, а застряла где-то между.

И я жду ночи.
Жду сна.
Жду его.

Потому что только там я не чувствую себя лишней.
Только там я не одна.
Только там я — не тень.

И иногда, стоя у окна и глядя на бесконечные снежные равнины, я ловлю себя на странной мысли: будто он зовёт меня не только во сне. Что-то внутри меня дрожит. Словно отвечает. Словно вспоминает. Словно тянется к нему, даже не понимая — к кому.

И где-то глубоко, почти неслышно, внутри меня шепчет голос — не его… мой:

«Я рядом.
Я всегда рядом.»

Трещина

Тронный зал всегда пугал меня своими размерами, но сегодня он будто вырос. Словно за ночь расправил плечи, вытянулся вверх, стал шире, глубже, холоднее. Колонны поднимались, как застывшие великаны, своды терялись в полумраке, а стены — тёмные, отполированные временем — смотрели на меня так же, как люди.

Равнодушно. Оценивающе. С осуждением.

Здесь всё было живым. И всё знало, что я — лишняя.

Холод в тронном зале был иным. Не северным. Не тем, что кусает кожу и оставляет румянец. Этот холод не чувствовался телом — он проникал глубже. В грудь. В горло. В мысли. Он жил в молчании, в выверенных паузах, в том, как никто не сделал шага мне навстречу.

Отец сидел на троне. Прямой. Неподвижный. Его поза была безупречной — такой, какой её рисуют на гобеленах. Он казался не человеком, а частью трона, высеченной из того же льда, который никогда не тает. Его взгляд скользнул по мне — коротко, без задержки, будто отмечая присутствие предмета.

Мать — рядом. Прекрасная. Холодная. Её лицо было спокойным, почти мягким, но я слишком хорошо знала эту маску. За ней не было тепла. Только пустота, тщательно отполированная годами долга.

Каэль стоял чуть в стороне. Руки за спиной. Спина прямая. Взгляд — мимо меня. Он смотрел куда угодно, только не на сестру. Будто если не видеть — меня и вправду не станет.

Я остановилась в нескольких шагах от них и склонила голову. Этот жест давно стал привычным. Он не требовал усилий. Он был частью меня — как дыхание, как холод.

— Аэлина, — голос отца прозвучал ровно, гладко, как лёд под первым снегом. — Ты почти достигла совершеннолетия.

Слова упали на каменный пол тяжёлыми глыбами. И с каждым из них внутри что-то дрогнуло, отозвалось глухой болью.

— По законам королевства, — продолжил он, — ты должна быть направлена в Академию.

Пауза. Долгая. Холодная. Выверенная.

— Мы откладывали это решение столько, сколько могли. Но больше ждать нельзя.

Откладывали.
Не потому что берегли.
Потому что надеялись, что необходимость исчезнет сама.

Мать сложила руки на коленях. Движение было плавным, изящным, почти нежным.

— Ректор осведомлён о… нашей ситуации, — сказала она.

Слово «ситуация» повисло в воздухе, как тонкий яд. Его не называли вслух. Его не произносили полностью. Оно означало меня.

Я подняла глаза — и встретилась взглядом с братом.

Каэль смотрел холодно. Чуждо. Так смотрят на проблему, которую нужно решить, а не на человека, которого любили.

— Она не будет учиться со мной.

Его голос прозвучал резко, уверенно. Без сомнений.

— Это исключено. Она… — он запнулся.

На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то старое. Детское. Почти забытое. Обрывок памяти, где он смеётся и поднимает меня на руки. Но это исчезло так быстро, будто его и не было.

— Она пустышка.

Слово ударило сильнее, чем пощёчина. Оно не кричало. Не требовало ответа. Оно просто утверждало.

Я почувствовала, как внутри что-то ломается. Не резко — нет. Медленно. Тихо. Как трескается лёд под ногами, когда ты ещё стоишь, но уже знаешь, что упадёшь.

Отец бросил на Каэля взгляд.

— Каэль.

Это было предупреждение. Но не защита.

Мать вздохнула — устало, как человек, которому надоело повторять очевидное.

— Ты поедешь тайно, Аэлина.

Её голос был мягким. Почти ласковым. Но эта ласка была пустой.

— Без церемоний. Без провожающих. Без лишнего внимания. Так будет лучше.

Лучше — для фамилии.
Лучше — для двора.
Лучше — для них.

Я стояла, и мир будто отдалялся. Звуки глохли. Свет факелов тускнел. Пространство теряло чёткость.

И в этой дымке всплыло воспоминание.

Мне пять. Каэль смеётся. Поднимает меня, кружит, и я визжу от радости. Его руки крепкие, надёжные. Он говорит: «Я всегда буду рядом».

Я моргнула. И снова увидела его — холодного, отстранённого, чужого.

Боль поднялась в груди — тяжёлая, глухая, лишённая выхода. Но я не позволила ей прорваться. Я не заплакала. Не дрогнула. Не попросила.

— Я… поняла, — сказала я.

Мой голос был спокойным. Слишком спокойным. Как будто говорил не я, а тень, которая давно привыкла к темноте.

Отец кивнул. Мать отвела взгляд. Брат смотрел сквозь меня.

И в этот момент я окончательно поняла:
я уеду одна.
Тайно.
Без семьи.
Без защиты.

***

Комната встречает меня тишиной — не пустой, не спокойной, а густой и вязкой, как туман, который цепляется за кожу и не отпускает. Сегодня она другая. Живая. Она дышит вместе со мной, сжимается, прислушивается. В этой тишине есть что-то новое — тяжесть прощания, невыносимо ясное предчувствие конца.

Словно стены знают то, о чём я боюсь думать вслух:
это последняя ночь.

Последняя ночь, когда я ещё формально принадлежу этому дому. Хотя, если быть честной, я никогда ему не принадлежала. Я всегда была здесь гостьей — нежеланной, лишней, терпимой лишь потому, что так велели кровь и титул.

Я закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной. Дерево холодное. Неприветливое. Такое же, как и всё в этом дворце. Как взгляды. Как слова. Как молчание. Как любовь, которая когда-то, возможно, была — или мне просто хотелось в неё верить.

Холод проходит сквозь ткань, сквозь кожу, добирается до костей, словно ищет путь дальше — туда, где ещё что-то болит. И, кажется, находит. Я делаю несколько шагов, но ноги подкашиваются, будто тело больше не желает быть сильным. Будто оно устало держать меня, когда душа уже давно просит упасть.

Я опускаюсь на край кровати. И только тогда замечаю, что мои руки дрожат.

Не от холода. От надлома.

Тонкая перегородка внутри меня, которую я годами выстраивала, укрепляла, латала, наконец трескается. Тихо. Без крика. Без слёз. Просто… перестаёт держать.

Я почти совершеннолетняя. И завтра меня отправят прочь.

Тайно.
Без проводов.
Без объятий.
Без слов, которые могли бы хоть что-то значить.

Сон. Утро отъезда

Мне снова снился сон. Но в этот раз он был другим — не таким, как прежде. Не мягким, не туманным, не расплывчатым, как будто сотканным из забытых воспоминаний. Этот сон был слишком ярким, слишком живым, слишком настоящим, чтобы быть просто игрой воображения. Он был таким реальным, что я проснулась в нём так же, как просыпаюсь в реальности — с тяжёлым вдохом, с дрожью в груди, с ощущением, будто мир вокруг меня уже ждёт моего первого шага.

Но мир был не моим. Вместо потолка — бесконечная ночь. Не пустая, не мёртвая, а живая, как дыхание огромного существа, которое спит, но знает обо мне всё. Она колыхалась, переливалась, будто состояла из тысяч тончайших нитей тени, переплетённых между собой, как паутина, сотканная из лунного света и шёпотов.

Я стояла босиком на гладкой поверхности, похожей на воду, но не мокрой. Она поддавалась под ногами, как мягкий мох, и от неё исходило тепло — странное, тихое, почти ласковое, будто эта ночь сама хотела меня согреть.

И тогда я увидела его.

Не просто силуэт, как раньше. Не тень, не намёк, не далёкое очертание. Он был ближе. Чётче. Реальнее, чем всё, что я когда‑либо видела во сне. Высокий. Стройный. С плечами, очерченными мягким серебристым светом, словно сама ночь решила выделить его из себя, признать своим.

Лицо я всё ещё не могла разглядеть — тьма скрывала его, как вуаль, но не полностью. Я чувствовала взгляд. Тёплый. Глубокий. Проникающий в самую суть, туда, куда никто никогда не заглядывал. Такой внимательный, что мне захотелось опустить глаза, как перед кем‑то, кто видит меня насквозь, до последней трещинки.

Он сделал шаг ко мне, и тьма под его ногами вспыхнула мягким светом, будто приветствуя его, будто признавая его хозяином.

— Боишься? — спросил он.

Голос… Он прошёл по моей коже, как лёгкое дыхание, и сердце дрогнуло — не от страха, а от чего‑то другого. Глубже. Сильнее. Словно внутри меня откликнулось что‑то древнее, забытое, но родное.

Я покачала головой.

— Нет.

И это было правдой. Я не боялась. Не здесь. Не с ним. Не в этом странном месте, где тьма была теплее любого огня, где ночь казалась домом, которого у меня никогда не было.

Он приблизился ещё на шаг. Теперь между нами оставалось всего несколько дыханий — и каждое из них казалось общим. Я чувствовала его присутствие — плотное, живое, почти осязаемое. Словно он мог протянуть руку и коснуться меня, и мир бы не взорвался, а наоборот — стал целым.

— Это хорошо, — сказал он тихо, и в его голосе появилась тень улыбки, едва уловимая, но такая тёплая, что у меня перехватило дыхание. — Совсем скоро мы встретимся.

Слова упали в пространство, как капли тёплого дождя. Они не пугали. Они… звали. Они обещали что‑то, чего я не могла понять, но отчаянно хотела.

Я открыла рот, чтобы спросить — где? когда? кто ты? Но он поднял руку — медленно, мягко, будто боялся спугнуть меня.

Тьма вокруг его пальцев вспыхнула серебром. Он коснулся моей щеки — или мне только показалось, что коснулся. Прикосновение было лёгким, как дыхание, как первый снег, который падает на кожу и тает, оставляя след тепла.

Мир вокруг начал дрожать. Тьма — рассыпаться. Сон — таять, как лёд под солнцем.

Я тянулась к нему, отчаянно, как к спасению, как к последнему лучу света. Но пальцы проходили сквозь воздух.

Он исчезал. Медленно. Неохотно. Будто сам не хотел уходить. Будто что‑то удерживало его рядом — или удерживало меня.

И перед тем как сон окончательно растворился, я услышала:

«Совсем скоро.»

Я проснулась с дрожью в груди. Сердце билось слишком быстро, будто пыталось вырваться наружу. Воздух был холодным, колючим, как утренний мороз.

Но внутри меня — тепло. Тепло, которое не принадлежало мне. Тепло, которое он оставил. Тепло, которое не исчезало, даже когда я открыла глаза.

И впервые за долгое время я не чувствовала себя одинокой.

***

В дверь тихо стучат.

Один раз. Сухо. Резко.

Так, будто кулак ударяет не по дереву, а прямо по моему сердцу — без предупреждения, без сомнений, без права на ответ. В этом стуке нет ожидания. Нет уважения. Нет даже формальности. Словно за дверью — не принцесса. Даже не человек. Просто что‑то, что пора убрать.

Я поднимаюсь медленно. Слишком медленно для того, кто ждёт за дверью. Пальцы дрожат, когда я касаюсь холодной ручки. Не от страха — страх стал привычным, почти родным, как дыхание или боль в груди.

От надежды.

Тонкой. Глупой. Упрямой.

Может быть, кто‑то вспомнил.
Может быть, кто‑то всё‑таки пришёл… попрощаться.
Сказать хоть что‑то человеческое.

Я открываю дверь — и надежда умирает.

На пороге стоит стражник. Тот самый. Его взгляд тяжёлый, мутный, с холодным отвращением, которое он даже не считает нужным скрывать. На его лице нет ни тени сомнения, ни капли неловкости. Только раздражение — как будто я задержала его по дороге к чему‑то более важному.

— Пора.

Одно слово. Короткое. Окончательное.

Оно падает между нами, как приговор, и разбивается внутри меня, оставляя после себя глухую пустоту. Он не склоняет голову. Не смотрит в глаза. Даже не пытается сыграть в вежливость. Для него я уже не титул. Не имя. Не кровь короля.

Груз.

Ненужный. Лишний. Позорный. То, что нужно вынести и забыть.

Я молча наклоняюсь и поднимаю сундук сама. Он тяжёлый — слишком тяжёлый для моих рук, для моего тела, для того, кем я когда‑то была. Его вес тянет плечи вниз, словно пытается прижать меня к полу, удержать здесь навсегда.

Каждый его килограмм — напоминание: мне разрешили взять только минимум. Только то, что не жалко потерять. Как будто у меня когда‑то было что‑то лишнее.

Я не прошу помощи. Я не показываю слабость. Я не смотрю на стражника.

Я не дам им увидеть, как мне больно.
Не дам услышать, как внутри меня всё кричит и ломается.
Не дам удовольствия знать, что они победили.

Мы идём по коридору. Его шаги — тяжёлые, уверенные, громкие. Шаги человека, которому принадлежит пространство, время и право быть здесь. Мои — тихие. Осторожные. Почти неслышимые.
Как будто я — тень, которая скользит за ним, не оставляя следов. Как будто меня уже нет.

Прибытие в академию

Карета замедляется. Скрип колёс становится вязким, тянущимся, будто сама дорога сопротивляется, не желая впускать меня туда, куда меня отправили. Каждый оборот — как удар сердца: тяжёлый, неровный, предательски громкий. Я чувствую их всем телом, будто карета катится не по камню, а прямо по моей груди.

Сердце поднимается к горлу. Не рывком — медленно, мучительно. Это не страх. Страх был бы проще. Это ощущение иное: плотное, сдавливающее, как если бы меня сжимали изнутри, проверяя, выдержу ли. Предчувствие. Холодное и настойчивое. Оно не кричит — оно шепчет, вползает под кожу, обвивает рёбра.

Будто сама судьба склонилась ко мне и, касаясь ледяными пальцами, говорит:
Запоминай. Всё, что ты увидишь сейчас, — станет частью тебя.

Ветер стихает. Снег перестаёт хлестать по окнам. И вдруг — тишина.

Не пустая. Не спокойная. Тяжёлая, как слой льда над тёмной водой. Тишина, в которой слышно, как я дышу. Как бьётся сердце. Как внутри меня медленно, почти незаметно, что-то сжимается, готовясь треснуть.

Карета останавливается.

Щёлк. Дверь распахивается — и холод врывается внутрь без разрешения, без жалости. Он не просто касается кожи — он впивается, жалит, пробирается в лёгкие, заставляя вдох застрять где-то на полпути. Я на мгновение замираю, будто мир проверяет, осмелюсь ли я сделать следующий шаг.

— Выходи.

Голос грубый, плоский. Без интонации. Без имени. Словно я — не человек, а предмет, который доставили по адресу.
Я поднимаюсь. Ноги кажутся чужими, тяжёлыми. Когда я спускаюсь на землю, снег под сапогами хрустит — резко, громко, почти обвиняюще. Этот звук режет слух, будто я нарушаю что-то важное одним своим присутствием.

Я поднимаю взгляд. Академия.

Она не просто большая — она подавляющая. Каменные стены вздымаются вверх, теряясь в сером небе, будто им мало земли, будто они всегда стремились выше людей. Камень тёмный, почти чёрный, блестящий от инея, холодный и безразличный. Он не приветствует — он выносит приговор.

Окна узкие, вытянутые, похожие на щели для стрел. Они кажутся глазами. Не живыми — внимательными. Следящими. Оценивающими. Я чувствую это почти физически: как будто меня уже рассматривают, взвешивают, решают, сколько во мне стоит.

Башни остры, как копья, направленные в небо. В их силуэтах нет красоты — только строгость и сила. Они словно говорят: здесь выживают лишь те, кто достоин.

Ворота массивны, украшены символами стихий. Они вырезаны с такой точностью, что кажется — символы дышат. В них есть движение, скрытая жизнь, сила, которая ждёт отклика.

Сила, на которую я никогда не отвечу.

Я стою перед ними — маленькая, замёрзшая, лишённая того, что здесь считается самым главным. И холод пробирает меня до костей. Но это не зима. Это осознание. Чёткое, беспощадное.

Я здесь чужая. Я здесь лишняя. Я здесь — ошибка, которую допустили по необходимости.

Ветер поднимает снег, закручивая его вокруг меня. Снежинки бьют по лицу, тают на ресницах, оставляя влагу, похожую на слёзы. Я моргаю, позволяя им исчезнуть, прежде чем кто-то заметит.

Я не имею права плакать. Не здесь. Не сейчас.

Я делаю вдох — короткий, осторожный. И ещё один.
Если этот мир хочет меня сломать — ему придётся постараться.

***

У ворот стоят трое учеников. Они явно ждали прибытия кареты — но не меня. Это чувствуется сразу, ещё до того, как их взгляды находят моё лицо. В этом ожидании нет приветствия, нет любопытства — только раздражённое разочарование, будто им подсунули не тот свёрток.

Их взгляды скользят по мне, как холодные лезвия. Медленно. Оценивающе. Они не просто смотрят — они режут, оставляя на коже невидимые, но жгучие порезы. Я ощущаю их почти физически, будто воздух между нами стал острее.

Первая — девушка с огненно-рыжими волосами, собранными в высокий хвост. Она стоит расслабленно, но в этой расслабленности есть угроза. Янтарные глаза — яркие, цепкие, слишком внимательные. Взгляд хищной птицы, которая заметила что-то странное на своей территории. Она разглядывает меня без стеснения, будто я — предмет, который можно перевернуть, осмотреть со всех сторон, найти дефект.

Её взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно. И я вижу момент, когда интерес сменяется пониманием. Короткий, почти незаметный миг — и тепло в её глазах гаснет. Она уже нашла ответ. Уже решила, что со мной не так. И этот ответ ей не нравится.

Вторая — высокая, худая, с лицом, острым, как лезвие ножа. Скулы режут тень, губы тонкие, взгляд — тяжёлый, снисходительный. Она не разглядывает меня — она сразу смотрит сверху вниз. Как смотрят на того, кого не считают равным. Её губы искривляются в едва заметной усмешке — ленивой, уверенной.

Это усмешка человека, который уже всё решил.
Что я ниже.
Что я слабее.
Что я — не соперница и не угроза.

Просто ошибка, допущенная системой.

Третий — парень. Широкоплечий, сильный, будто высеченный из камня. Серые глаза холодны и пусты, в них нет ни удивления, ни злости — только отстранённое раздражение. Он смотрит на меня так, как смотрят на груз, который по ошибке доставили не по адресу. Как на грязное пятно на идеально белом снегу.

Его взгляд задерживается на мне всего на секунду — и этого достаточно, чтобы я почувствовала себя чем-то лишним. Ненужным. Неуместным.

Их шёпоты поднимаются, как рой ос. Сначала тихие, почти неуловимые. Потом — настойчивые. Ядовитые. Они не звучат в ушах — они ползут под кожу, жалят изнутри.

— Кто это?..
— Я её не видела раньше…
— У неё нет герба…
— Серьёзно? Её сюда взяли?

Каждое слово — не громкое, не резкое. И от этого ещё больнее. Это не крик — это холодное вскрытие. Как будто меня разбирают по частям, находя всё новые недостатки, не утруждая себя жалостью.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Как кожа горит, будто меня выставили на мороз без защиты. Пальцы сжимаются в кулаки — так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы боли. Я не отдёргиваю руки. Пусть болит. Боль понятнее, чем это.