Наследница пепла

Глава 1

— Ты дверь закрыла? — этот вопрос мой муж задаёт голосом, который я не узнаю. В нём нет привычной сухости властного бизнесмена или напускной мягкости примерного семьянина, которую он оттачивал годами. В нём слышится хриплая, почти животная жажда, от которой у меня по коже продирает ледяной мороз. Это голос человека, который сорвал с себя все социальные обязательства и обнажил свою истинную, пугающую суть.

— Конечно, любимый… — выдыхает девица. Её голос — смешливый, кокетливый, тягучий, как липкая патока. В нём столько наглой, торжествующей уверенности, что я физически чувствую, как в груди что-то с оглушительным треском рвётся. Словно стальной трос, на котором держалась вся моя реальность, лопнул, стегая меня по живому.

«Забыла», — мысленно поправляю её я. Но произнести это вслух не могу. Мой язык словно прирос к гортани, а во рту стало горько и сухо, как после ожога. У меня шок. Самый настоящий, парализующий шок, который превращает кровь в жидкий азот.

Меня просто зацементировало в этом узком коридоре, ведущем в малую гостиную нашего загородного особняка. Я стою, вжавшись лопатками в холодную венецианскую штукатурку стены, и боюсь даже дышать. Кажется, если я сделаю вдох, он получится таким громким и хриплым, что разрушит эту позорную сцену, а вместе с ней — и остатки моего достоинства. Семь лет. Семь лет я строила этот дом, этот быт, эту иллюзию «идеального брака» по кирпичику, по крупице доверия. И сейчас всё это превращалось в строительный мусор под их ногами.

— Ты же моя умница, — жарко шепчет ей Олег.

Мой муж. Человек, который ещё сегодня утром целовал меня в висок за завтраком, жаловался на плохой сон и ворчал, что эти помпезные светские рауты в честь Дня влюбленных его утомляют. Мой «идеальный», «волевой» Олег сейчас там, всего в нескольких метрах от меня. Эти двое в угаре своей внезапной страсти не замечают ничего вокруг. Они настолько ослеплены друг другом, что реальность для них перестала существовать. Для них сейчас нет ни праздника внизу, ни гостей, ни — самое главное — меня.

Я заставляю себя сделать мизерный шаг назад, пытаясь скрыться за выступом стены, но огромное зеркало в тяжёлой золочёной раме, висящее ровно напротив открытой двери гостиной, предательски чётко показывает мне всё. Я вижу их как на ладони. Зеркало не лжёт, оно отражает ту самую грязь, которую я так долго и упорно отказывалась замечать. Теперь я вспоминаю всё: его задержки на работе якобы из-за «сложных контрактов», его внезапные командировки, его холодность в постели, которую я списывала на усталость. Я сама помогала ему лгать себе.

Я вижу эту брюнетку, Жанну. Она запрокинула голову, подставляя под его жадные, почти грубые поцелуи изгиб шеи. Её глаза зажмурены в экстазе, на лице — гримаса торжествующего наслаждения, а ярко-красная помада безнадёжно размазана по подбородку и щеке. Её тонкие пальцы с пугающе алыми, длинными ногтями сжимают плечи моего мужа, впиваясь в дорогую ткань его итальянского пиджака так сильно, что на шерсти остаются заломы. На фоне его смуглой кожи эти ногти кажутся каплями свежей, ещё теплой крови.

— Не царапай, — выдыхает он между поцелуями, и я слышу в его голосе игривую покорность, которой он никогда, ни разу не проявлял со мной. Со мной он всегда был ведущим, хозяином, покровителем. Оказалось, ему просто нужна была та, перед кем он может встать на колени не из уважения, а из похоти.

— Я помню, — капризничает девица, изгибаясь в его руках всем телом. — Твоя клуша не должна ничего знать… А вот со мной ты можешь делать всё, что захочешь. Ты слышишь? Вообще всё.

Слово «клуша» бьёт меня наотмашь, сильнее любой пощечины. Оно звучит как окончательный приговор всей моей жизни. Я, Кира, женщина, которая обеспечивала ему идеальный тыл, которая ради его карьеры отказалась от управления собственным фондом, которая верила каждому его вздоху, теперь просто «клуша». Помеха. Безликая декорация, мешающая их празднику жизни. Удобная подставка для его амбиций.

Теперь её голос становится совсем низким, она прогибается в пояснице, буквально вплавляясь в него. Её лицо загораживает широкая спина моего мужа, но мне прекрасно видны её длинные, стройные ноги. Она обута в чёрные шпильки с ярко-красной подошвой — лабутены. Она скрещивает их на его талии, притягивая предателя к себе ещё ближе, лишая его пространства для маневра. Я стою и не могу оторвать взгляда от этих туфель. На ней наверняка ещё и дорогое бельё, которое Олег всегда называл «вульгарным», когда мы проходили мимо витрин дорогих бутиков. Оказалось, он просто берёг эти эпитеты для меня, чтобы я не дай бог не стала для него привлекательной женщиной. Он хотел видеть во мне домохозяйку, а в ней — женщину.

Внизу, под нами, в огромном зале гремит живая музыка. Там сотни высокопоставленных гостей, там море шампанского «Кристалл», там отмечают успех его новой сделки. Всё это мероприятие организовала я. Я лично выбирала эти белые лилии, чей аромат теперь кажется мне запахом смерти. Я трижды меняла меню, я следила, чтобы его бокал всегда был полон, а его улыбка — безупречной. Я работала на его имидж, пока он работал над разрушением моей души.

А он… он выбрал именно эту дату. Четырнадцатое февраля. Неужели он сделал это намеренно? Чтобы унижение было максимально концентрированным? Или он просто настолько циничен, что ему плевать, в какой именно день растоптать моё сердце?

Я чувствую, как по позвоночнику медленно ползут колючие ледяные мурашки. В ушах начинает нарастать гул, похожий на шум приближающегося океанского шторма. Я понимаю, что если останусь здесь ещё хоть на секунду — я либо закричу, созывая всех гостей, либо просто рухну без чувств. Но я не могу позволить себе ни того, ни другого.

Я медленно, на негнущихся, словно деревянных ногах, начинаю пятиться назад по мягкой ковровой дорожке, которая милосердно скрадывает звук моих шагов. В голове пульсирует только одна мысль: «Как долго?». Год? Два? Все семь лет? Сколько раз он возвращался в нашу постель, пахнущий её духами, и позволял мне целовать себя?