Наследницы Большого Скандала. Книга третья.

Глава 1

- В горах княжества Пьемонт среди туманов, что по утрам спускаются с гор; среди виноградников и золотистых осенних полей мы купили с виконтом это имение, потратив практически половину тех средств, что выручили от продажи отеля в Париже.

Слушая слова дяди, мы с сестрой будто не дышали. Его голос становился всё настойчивее. Барон взглядом искал поддержки у шевалье и своего брата, желая как можно быстрее уехать с острова. Я была уверена: - он мечтал покинуть Францию. То решение, которое на момент покупки имения в княжестве Пьемонт казалось истиной, сейчас вдруг основательно подверглось критики. Не нашей с сестрой, нет. Мужчины сами вдруг усомнились. Просто на мгновение. И всё же…

- Жизнь в горах течёт медленно и размеренно, а ветер шепчет сказания о подвигах древних рыцарей. Воздух наполнен ароматами зрелого винограда, каждое утро это не только начало нового дня. Поверьте, мне, дамы: - солнце, пробиваясь сквозь облака, окутывает эти земли мягким светом, и всё вокруг наполняется теплом.

Подключившись, мессир Фредерик д’ Латур, наш бессменный шевалье, наверное, уже готов был завтра отправиться вместе с нами в новый дом. Он явно приехал за своей супругой и юной Мари и был очень красноречив. Похудевший и будто став выше, с модной бородкой на волевом лице он был необыкновенно привлекателен.

- Мы оставили в горах верного Тибо, он ждёт нас. Имение продал спешащий в Неаполь сицилиец. Вдовец, он вёз повзрослевших дочерей к своей сестре, желая для них женского внимания и воспитания.

Нечто стремительное, будто пронеслось мимо. Оно встало передо мной дымкой, а, возможно, просто сгустком энергии или не оформившейся до конца чьей-то мыслью. Мне показалась, что в этом порыве была вся Клэр. Её энергия и неуёмное желание быстрее убраться с острова, наверное, обрели физическую оболочку. Этот миг был полон её внутренней силы, которую она не могла скрыть, хотя просто напряжённо сидела рядом.

И я совсем не судила её строго за это желание, хоть и шептала про себя слова сожаления, опять представляя дальнюю дорогу. Хотя дядя барон обещал два дня пути верхом от Граса, но всё же, нас вновь ждали горные тропы и сутки напролёт, проведённые в седле.

- В Вероне, остался дом от вашего деда, госпожа герцогиня, но там свирепствует чума. Именно поэтому мы позволили себе эту покупку, она будто сама текла нам в руки. Мы не решились держать путь в рассадник заразы, где идут к тому же внутренние войны. Лишившись слишком многого город замер, торговля прекратилась. Наместник дожа Венеции при смерти. Верхушки враждующих семей устроили очередную резню. Один из братьев графского рода Капелли, вызвал ссору во время игры в карты. Горяч и не обуздан он в страстях. Все схватились за оружие, закончилась же игра трагически — пятью смертями. Погибли граф Дондонино, член семьи Маффей и три брата Капелли. Ходят слухи, что этим прекратился их древний род.

Вся эта информация протекала мимо моего сознания. Мне не было до неё дела, что все эти веронские братья для нас с сестрой? Дондонино, Капелли – последние слышатся почти как Капулетти. Шекспир, наверное, про них писал в своё время.

В голове билась мысль о том, что мы, как перелётные птицы, не можем найти себе покоя.

«- герб рода, он будто судьбу нашу предопределил: - на веки вечные лететь нам с сестрой в небесной синеве, не свить гнезда, не знать дома и семьи».

Не желая думать о плохом, гнала эти мысли, понимая, что дядя с шевалье проделали огромную работу. Они действительно пытались найти для нас место, где мы сможем не только найти приют, но и уютное место для долгого проживания.

- Отчего же вы так быстро убрались из башни монастырской во Фландрии? Мы её обеспечили всем для проживания в своё время. Это очень надёжное укрытие.

Мой вопрос, он, наверное, заставил многих вспомнить минувшее. Тишина окутала совсем небольшую комнату, в которой собралась почитай вся наша семья. Я теперь понимала, отчего так густо стояли стены на всём первом этаже, обеспечивая, жёсткость зданию на острове. Ввек не забуду, как трясло всё это сооружение с неимоверной силой в то время, когда стихия обрушилась на нас. Мы прятались за этими стенами с детьми рыбаков, охваченные страхом, который сжимал наше сознание, будто раскалёнными щипцами.

Но именно эти стены, холодные и крепкие, могли стать последней преградой для той волны. А, возможно, и нашим спасением.

И я вновь посмотрела на Клэр.

Ей пришлось перенести всё это не в уюте дома и не в объятиях младшей сестры, она как вольная птица, поддавшись силе ветра, ощущая в воздухе зловещую угрозу, которую приносила темнота, и солоноватые капельки мороси, не сводила глаз с океана.

Она приняла на себя весь эмоциональный удар стихии. Сбегая с открытого, выступающего над косой, каменистого мыса, Клэр в страхе хваталась за Готье, как за последнюю спасительную соломинку в этом мире. Именно он закрывал девушку своей спиной от той черноты, что низвергалась перед ними. Именно он кричал, чтобы она не смотрела в сторону океана. А после, схватив её за руку, видя огромное «чудовище» в заливе, он бежал в высокой траве и тащил за собой юную виконтессу. Он кричал, что они обязательно спасутся, нужно только подняться как можно выше. Что вода не достигнет высоты той сопки, на которую им нужно подняться. Но сам, наверное, он просто не верил в это.

А если не верил, то почему бежал?

А что нужно было делать?

Просто стоять и ждать?

Глава 2

В тот день, когда Париж вдруг окутала снежная зима, город преобразился до неузнаваемости. Снежинки, осторожно и как-то очень трогательно падали с неба, укрывая всё вокруг белым покровом. Они, совсем не понимая, что делают, от всего сердца дарили городу чистоту и прозрачность воздуха.

Виконт де Гальега, рассеянно глядя из окна своего весьма скромного кабинета, изумлённо размышлял о том, что лошадь, верно нужно подковать особым способом для такой улицы, которая виделась ему в данный момент.

Вопрос этот, казалось, не имел никакого отношения к грядущей метели, но в сердцах парижан назревал какой-то волнующий порыв, и этот вопрос задавали всё чаще и чаще. Потому как улицы Парижа, обычно полные жизни и шумной сутолоки, погрузились вдруг в волшебство белоснежной завесы.

Вот и телега, гружённая бочками с вином, замершая посреди проезжей части дороги, вдруг накренилась и съехала на обочину, и будто судно село на мель, совсем увязнув в сугробе. А за ней и уставший от жизни мерин, не в силах сопротивляться, скользнул и въехал боком в сугроб. Озабоченный хозяин всей этой истории уже спешил животине на подмогу, понимая, однако, что помощь его будет не так весома, как хотелось бы.

Люди, выходя на улицы, чтобы ощутить на лицах холодное прикосновение настоящей зимы, брали с собой детей, которые с восторгом лепили снежки и подкидывали их в воздух. Взрослые же укутанные в тёплые пледы, с умиротворением наблюдали за происходящим.

В эти мгновения виконт, переживший множество кабацких вечеринок и модных балов, стоя у окна своих съёмных меблированных комнат, совсем неосознанно натолкнулся на удивительную мысль: - «именно в такой вот тишине, когда снежный покров окутывает весь мир, вокруг открывается истинная красота жизни».

«- и всё же как же подковать лошадь, ведь к вечеру нужно быть на службе»?

Этот вопрос его волновал чрезвычайно. Нужно ли говорить о том, что именно такие зимы в столице были небывалой редкостью. На его счету, наверное, эта вторая.

Примерно тридцати семилетний мужчина был смущён. Ещё около трёх часов назад он весьма рано покинул объятия весьма восхитительной мадам Селин де Бонне, которая именно в этот раз совершенно в резко-недопустимой форме ограничила его в своей финансовой поддержке. Его гордость просто вопила от возмущения.

Баронесса де Бонне, которая была вдовой славного и весьма небедного барона Алекса де Бонне, вот уже, как несколько лет пребывала в тайной связи с виконтом. Она весьма интересно носила свой практически уже сорокалетний возраст, молодилась, сверкая драгоценностями на прогулках возле Лувра и несомненно хотела стать виконтессой. Мадам так и заявила в этот раз.

«-наши близкие отношения достойны благословения небес, я уверяю вас в том, виконт».

Совсем не о такой супруге он мечтал, если честно. Перед глазами стояла хрупкая фигурка девушки в траурных одеждах. Бесприданница из провинции, седьмая вода на киселе Его Величеству – совсем непризнанная им и всей роднёй, со своей младшей сестрой, они вызывали тогда сочувствие. О них говорили в салонах, в казармах и просто на улицах.

Обвинение было страшным: - колдовство и измена. А после, когда все решили, что это наговор, прозвучала совсем непонятная история с венчанием младшей из сестёр и растрата ею огромной суммы в испанских золотых.

«- святые избавьте меня от таких проблем, вот и граф де Рошфор, что изначально клюнул на титулованную прелестницу, он вдруг отступился в конце концов».

А ныне…

Их светлостей нет в столице, их ищут по всей стране и не могут найти, а казна ежемесячно отчисляет и откладывает на содержание племянниц короля золотые пистоли, которые несомненно уже образовали весьма приличную сумму.

Мужчина передёрнул от холода массивными плечами. От окна холодило знатно.

Нет.

Это не нужда. О ней рано ещё говорить, но всё же стеснённые обстоятельства преследовали его уже давно. Старший брат растратил всё наследуемое им имущество и подхватив оспу, на старости лет оставшись без наследников, отошёл в мир иной. А жизнь в столице была весьма накладным удовольствием, даже если и состоишь на воинской службе у Его Величества.

«- за дрова нужно будет отдать восемь или десять пистолей, как же всё это не вовремя».

«- с его ли титулом рыскать по улицам и по кордегардиям* в надежде встретить хорошего знакомого и ожидать, когда он пригласит его милость на обед? Как –то не с руки всё это в такую погоду».

Виконт всегда придерживался золотого правила: - в дни финансового процветания, он был весьма щедр и расшвыривал золотые, приглашая сослуживцев на обеды, которые плавно переходили в вечерние пирушки с игрой в кости. В свою очередь, они приглашали его в ответ. Весьма редко, но всё же…

Те, кто не успел столкнуться с особой манерой игры виконта…

Сюжеты из собственной жизни мелькали удивительными картинками. Как же быстро разошлись выигранные когда-то в кости пистоли. Барон Дамиан ди Рондо’ был безутешен в тот вечер. Марсельская история долго кормила виконта. Он видел месье Дамиана недавно, столкнулись по службе в кабинете у капитана. Барон был холоден в общении, и по всему видно, что в завязке.

И снова смена сюжета.

Вчера богатая вдова де Бонне крутила своей фигой у него перед носом. На белом фоне холодного и снежного окна она была особенно отвратительна, её смех преследовал…

Глава 3

Как всё же переменчива мода на наряды. В начале семнадцатого века в Европе это особенно проглядывалось в отношении испанского вкуса в ней.

В Пьемонте, мне кажется, желая полностью избавится, от веяний бывшей супердержавы, которые господствовали целых пятьдесят лет, в своей одежде аристократы придерживались стиля Венецианского барокко. Не берусь судить строго, но то, что мы видели с сестрой на улицах городка Дольяни, говорило именно об этом. Одежды отличались от принятых идеалов в Париже.

Обилие кружев, подрезов, нижнего красивого белья, которое было видно из смелых декольте и которое так или иначе нашло применение во внешнем виде костюма. А ещё воланов и оборок в нарядах, будто спорило и кричало, стараясь побороть ту, что в своем развитии дошла до абсурда; ведь благодаря испанцам одежда превратилась просто в футляр, совершенно несвязанный с человеческим телом и его пропорциями. Характерными же чертами барокко в туалетах вдруг стали пышность и парадность.

На закупленных нами с сестрой тканях мы восторженно рассматривали растительные мотивы и узоры. Они располагались свободно, плотно заполняя всю поверхность отрезов. Цветовая гамма — яркая, насыщенная. Мастера играли на контрастах. В свою очередь, составляя наброски коллекции туалетов для выезда в свет, я всё же старалась делать её не столь кричаще яркой.

Модистка, приехавшая к нам в провинцию, с небольшой командой швей из города Дольяни, расположилась в небольшой комнате, которую мы с Клэр выделили под мастерские. Занимаясь изготовлением нательного белья и блуз для всех жителей нашего палаццо, она ожидала моего конечного решения в отношении нарядов.

« - Пьемонтцы – народ простой, закрытый и скромный. Мы не любим, жить напоказ. Прежде чем открыть дверь постучавшему в неё, мы пару минут думаем».

Так говорила синьора Мариза – бессменная компаньонка нашей мадам Марты. И эти слова для меня были основой во многом. Женщины вместе смотрели за порядком в большом палаццо, принадлежащему нашей семье, и были, как говорится, не разлей вода. Если мадам Марта больше занималась кухней и вопросами продовольствия, то синьоре Маризе, в свою очередь, были подвластны вопросы по уходу и поддержанию порядка в жилых помещениях замка.

Размышляя о том, как всё ловко сложилось у нас в чужой стране, я удивлялась, что за стёклами окон чётко обозначились виноградники на склонах сопок. Зазеленевшие и готовые к набору цвета, они будто давали знать нам, что, укоренившись на одном месте, очень просто представить, что ты наконец-то дома. Представить и наконец-то поверить в это.

Оторвала взгляд от эскизов, планируя всё же многое сделать по-своему. Хотела внести в яркость закупленных нами тканей немного спокойных тонов, комбинируя их в наряде таким образом, чтобы выглядеть, более сдержано и всё же достойно.

В этот момент я вдруг поймала взглядом странную ситуацию, она отразилась в большом венецианском зеркале: - горничная мадемуазель Клэр, таясь от меня, попыталась ей передать небольшой, сложенный многократно лист бумаги. Девушка вытащила бумажный четырёхугольник из боковых складок форменного платья и была весьма решительно настроена при этом.

Клэр же, записывая на наречии государства, в котором мы жили, свою исповедь, которую она готовила к воскресному дню, мне кажется, была далеко отсюда. Ей предстояло заучить всё написанное, а затем воспроизвести. Она готовилась будто к экзамену, до которого оставалось всего несколько дней.

Я сразу же вспомнила молодого аббата Ренато ди Верди. В небольшой церквушке городка Дольяни прихожане его тихо звали «наш Верди», поговаривая, что молодой человек - младший сын какого-то очень важного дворянина — банкира то ли из Генуэзской республики, то ли из Венецианской. Они утверждали, что этот отпрыск, благородного вельможи; с удивительно светло – карими глазами и военной выправкой готовится принять сан епископа и это только вопрос времени. Он был весьма аристократичен. Высок, красив. Надменен. И, наверное, знал о жизни всё. Он был старше Клэр лет на восемь, и я воспринимала его как нечто в своей жизни, с чем невозможно бороться.

Мы, к примеру, ничего не можем поделать с дождём или туманом, который, спустившись с гор, в одно прекрасное утро, побил побеги молодого винограда.

Также и «наш Верди», что мне до него? Несёт службу и слава Господу нашему.

Его проповедь на латинском языке прекрасна, её особые торжественные ноты на удивление поэтично звучат в унисон со звуками органа. Мужчина артистичен, он хороший оратор. Его движения полны грации. Ему идут одежды служителя церкви. Все синьоры и синьорины городка влюблены в аббата ди Верди. Некая вдовствующая маркиза приезжает даже из столицы – города Турин на его службы.

Я слышала шепотки о его романах.

Удивлялась в эти моменты вовсе не тому, что человек, который, не имея возможности вступить в брак, вдруг становится в своей личной жизни галантным кавалером. Я тихо радовалась, что наконец-то могу понимать это безумное наречие, которое мы так стараемся выучить с сестрой.

Нахождение в церкви по воскресеньям я считала вынужденной работой, которая эмоционально тяжела и в то же время необходима. Мы с Клэр перед выходом в свет туго плетём всегда волосы, убирая их от взглядов обывателей. Белокурые и светлоликие мы слишком отличались от многих в Париже, что же тогда говорить о разрозненной княжествами древней Италии, не средневековой, нет, но и далеко ещё не просвещённой.

Надевая тугие тканевые испанские чепчики, пряча их под накинутые тёмные кружева мантильи, мы старательно отгораживались от чужих взглядов, становясь похожими на послушниц в том монастыре, который оставили во Фландрии.

Глава 4

Он смотрел на моё лицо, будто пытался распознать всё, что я чувствую. Я была обещана ему, практически с самого своего рождения. Этот взгляд с другой стороны средней части храма мне был не безразличен.

«- что это»?

Шептали отголоски прошлого.

«- почему это так»?

И всё же он был чужим. В памяти возникала навязанная этим мужчиной когда-то ситуация и золото, которое он принял в кабинете бабули, сразу после её смерти. Как же давно это было.

Париж с его редким очарованием, кажется, всегда завораживал всех своих жителей. Мы с сестрой были полны надежд, когда впервые ступили на его улочки, мечтали о новом доме, творчестве и жизни без интриг. Этот город, он так был притягателен на первый взгляд, и всё же открыв нам свои тёмные стороны, он будто проливными дождями смыл все наши грёзы.

А глаза сеньора шептали мне, что он благодарен небесам, за то, что с нами всё в порядке, благодарен судьбе, что видит нас. Он придерживал аккуратно сестру, которая слишком медленно шла. Аббат ди Верди попытался было присоединиться к сеньору де Сандовал, но почувствовав его недовольное движение плечом, как-то очень быстро затерялся в церковном полумраке.

Нас сделало другими путешествие из Парижа в Марсель. Кошмарные сны и тайники рода; буря в океане и нелёгкое решение переехать в чужую страну.

А лица прихожан вокруг нас замерли, и взгляд мужчины был сосредоточен только на мне. Мы не виделись около двух лет, каждый из нас изменился. Его черты лица, их всегда отрицало моё сознание, они казались размытыми, как рисунок, потерявший яркость от времени. Казались утраченными навеки. Сестра шептала что-то о духоте, её голос звучал издалека. Я машинально приняла участие маркиза дель Вильена, удивилась тому, что его крупная ладонь оказалась без перчатки. Осторожно облокотилась на локоть мужчины.

Извинившись, он исправил неловкость. Шептал что-то о божьем храме и принятии крестного знамения.

А взгляд супруга, навязанного мне ещё дедушкой, становился всё более настойчивым, словно сеньор пытался внушить мне что-то очень важное. Он приближался.

Я чувствовала, как в сознании смещаются с установленной кем-то орбиты уверенность в своей правоте. Это как в музыкальной шкатулке с секретами слышать, как крышечка сейчас откроется и красивая девушка начнёт кружиться в танце.

- Моя Донна, - произнёс он, и в этих словах я распознала не только неожиданное признание, но и нечто большее — возможно суть того, что не успело умереть, так и не зародившись, ни в замке во Фландрии, ни тем более в Париже.

- У нас послание для вас.

- Сеньор.

Склонив слегка голову я тихим голосом поведала супругу о том, что мы готовы их принять сегодня.

Он, будто поняв мои слова буквально, положив вторую руку в перчатке на ладонь сестры, как-то очень основательно направился с ней на выход из церкви. Это было сделано так естественно, что нам ни оставалось ни чего другого. Я переглянулась с дядей, уловила его кивок согласия и, опираясь на руку, маркиза последовала за сестрой. Мне хотелось сказать:

«- сегодня не значит сейчас, сеньор; приедете с визитом позже; возможно завтра».

Но выйдя на широкое крыльцо храма, вздохнув свежего воздуха, зачерпнув его будто бы ладонью, услышав звон колоколов, увидала вдруг маленького мальчика, черноглазого, стоящего возле своего воспитателя. Одетый в дорожный костюмчик, он выглядел так себе, если честно. Напряжённо всматриваясь в вышедшую первую пару, мальчик ранимо, ловил взглядом настроение дамы, что держалась за руку…

Не нужно было быть особо умной и проницательной особой, чтобы не понять чей это сын.

И вновь я вижу взгляд дяди – виконта д' Люмьер, понимаю, как я сейчас похожа на свою бабушку - герцогиню Надин, в момент, когда ей представил супруг, мой дед, своего внебрачного сына. Горечь поражения обняла за плечи, шепча мне, то, что я и сама знала без её подсказок:

«- где бы мы сейчас были с сестрой, если бы не тот самый внебрачный сын моего покойного деда»?

«- это поражение, но никак не отторжение, ребёнок ни при чём».

«- да и поражение ли»?

- Сеньоры, вы вероятно устали, ох уж эта дальняя дорога. Нас ждёт уют в доме и хороший обед. Следуйте за нашим экипажем.

Мой голос звучал тихо.

Некоторые прихожане привстали на цыпочки, чтобы увидеть и услышать буквально всё. Сколько же новостей они принесут в общество в ближайшие часы. Принесут и конечно же обсудят.

Однако склонивший голову маркиз Диего дель Вильена, всматриваясь в моё лицо как тот мальчик, стараясь быть немного ниже, сказал вдруг с нотой признательности.

- Мы благодарны вам, госпожа герцогиня. Дорога действительно была тяжела. Наше судно, оно осталось в заливе, недалеко от острова, на котором вы пережили, наверное, самые ужасные мгновения в вашей жизни. Весь остальной путь мы проделали верхом.

- Юного сеньора разместите пожалуйста в нашем экипаже, он еле стоит на ногах.

Облегчение в глазах маркиза.

Он вовсе уже не тот уверенный в себе молодец, в которого я целилась арбалетом практически четыре года назад.

Глава 5

Я испытывала благодарность к сеньорам. В их поведении не было ни тени лицемерия. Всё оставалось неизменным. Никто из них не облекал свои намерения в маску, готовую в одно мгновение, завладеть нашими сердцами с Клер. На протяжении нескольких недель наблюдая за ними, отмечала, как мужчины, многократно испытанные судьбой в сражениях, общаются друг с другом со свойственным им благородством.

Они очень правильно, возможно стараясь расположить нас к себе, обменивались воспоминаниями и замечаниями к ним. Их уверенность в завтрашнем дне не вызывала у меня ни зависти, ни отторжения. Напротив, я пыталась вновь стать прежней: - в чём-то, наверное, похожей на них.

Редкие моменты общения дарили спокойствие и осознание, что я могу позволить быть собой, искренне и безбоязненно.

Почему редкие?

Мне всегда казалось, что сеньор Энрикес де Сандовал ладно скроенный, мускулистый и гибкий; смуглый, в шляпе с пером, по-мужски вежливый и корректный: одним словом - он и его кузен всегда заняты. Они о чём-то совещались с дядей и бароном Готье, стараясь, возможно, найти причину того, что нас беспокоит с сестрой. Совещались и советовались, тем не менее стараясь в определённые часы обеда всегда поддержать нашу компанию.

Они будто хотели, чтобы мы привыкли у тому, что они есть в нашей жизни.

***

Начнём с того, что в то утро я привычно встала с первыми лучами солнца, хотя никуда и не нужно было торопиться. Помолившись в уединении и отдавшись заботам тех, кто о ведении хозяйства в большом доме знал всё, взглянула в зеркало своей туалетной комнаты.

Я вдруг представила наше венчание с сеньором Энрикес. Дата не была ещё установлена. Я не знала, где это произойдёт и когда. Мы не могли в тот день добиться от Клэр ответа, она была занята в лаборатории. А далее такое чувство, что, заручившись нашим согласием, мужчины не торопились.

Странно было думать в таком ключе, но будто они обживались.

«- а как же их придворная жизнь»?

Зеркальное отражение не давало ответы на эти вопросы, оно послушно показывало, то, что мне вовсе не нравилось. И чем дольше я смотрела на это, тем меньше оно вызывало у меня симпатии. Отражение шептало мне, что свои невинные прелести юная сеньорита подрастеряла по дороге.

«- как же сильно спешила я в это забытое всеми место».

«- совсем невзрачная, с уставшими глазами, похожая на несчастную героиню сериала, краткий век которой вместился на один час двадцать минут всего киносюжета».

Сдвинув рукой отросшую чёлку светлых волос, в который раз вспомнила наш путь с сестрой по тому подземелью на болотах.

«- оно будто бы продолжает длиться, преследуя нас».

Решив смыть водой свои тревоги, спустившись внутренней лестницей в бани; погрузившись в тёплую воду, я в который раз вдруг подумала о причине, по которой уехал с дочерями из этого райского места сицилиец.

«- как всё в этом доме романтично, небольшой бассейн и удобные кадки, наполненные тёплой водой, фонтанчик и цветы повсюду; женская половина обустроена очень продуманно».

Мысли об аббате не давали покоя. Именно в противоречивых действиях служителя церкви я видела причину того, что незнакомый мне человек сорвался с семьёй с насиженного места и отвёз дочерей подальше от происходящего. В ушах звучала музыка органа и голоса монахинь, что на хорах пели Византийский распев. Я как сейчас видела коленопреклонённую сестру и высокого мужчину в одеждах святой церкви рядом. Горящие свечи в полумраке и врата за его спиной…

Взгляды обывателей.

«- Клэр ищет причину для того, чтобы не поехать на воскресную службу, она говорит о зубной боли, о нездоровье и бессоннице о чём угодно».

«- Кто дал ему право вот так судить о том, что он не может знать точно, кто дал право использовать исповедь в личных интересах»?

Именно, наверное, в этот момент я услышала, как на территорию, что окружала наше палаццо; она была выложена большими округлыми камнями, как брусчаткой; на весьма большую облагороженную площадь с растущими кипарисами по бокам, подъехал конный отряд.

Массивный каменный цоколь старинного строения: - высотой примерно в три человеческого роста не давал возможности приезжим заглянуть в окна. Здание на удивление походило на большой непреступный каменный острог.

Как оказалось, это были испанцы. По приказу моего будущего супруга они покинули судно и буквально через три дня после нашей помолвки конным отрядом выехали в нужном направлении. Обогнув скалы, озеро и виноградники; они направлялись в нашу долину.

«- что скажет правитель Пьемонта, герцог Виктор Амадей»?

«- опять политика, испанцы - вечные враги на его землях, святые небеса» …

Об этом вскользь говорил за обедом сеньор Энрикес де Сандовал, обещая всё урегулировать. Ведь у нас на руках разрешение Его Величества короля Франции, а ещё ходатайство короля Испании, с этим приходилось считаться столь маленькому государству, как Пьемонт.

«- он примет мой герцогский титул, никто не знает, что мы не поедем в Париж».

Мысли беспорядочно тасовали факты, как старинную колоду карт. О таком ли мы мечтали с бабулей? Те дни были словно далёким сном. Встревоженно я прислушивалась к тому, как открывались ворота.

Глава 6

Я не помню, что мне снилось. Совсем. Помню только жуткий страх, в котором, задохнувшись, открыла глаза. Не верила, что я жива. Мне не было так неосознанно страшно даже на болотах.

Тогда.

Сейчас же пространство вокруг, в этой светлой и изысканной, при дневном освещении комнате, казалось совсем неприветливым. Затянутое плотными потёмками ночи оно было практически враждебным. Свеча в лампе у распятия погасла.

Её явно затушили, обычно она рассеивала темноту в комнате до самого рассвета.

Не любила спать в темноте.

Я была одна, Мари с момента моего венчания, все эти дни ночевала у себя. Тени шептались, произнося что-то бесконечно тревожное и совсем непонятное. Образы водоворотом скручивались в сознании, оставляя за собой жуткое послевкусие.

Я не помню, что мне снилось!

Сердце стучало, пытаясь вырваться из груди, и это совсем не давало мне покоя, страх обрастал новыми гранями.

Я слышала шаги.

В комнате кто-то был!

***

Несколько недель назад. Сразу после венчания: - мы заняли с герцогом покои главы дома и его супруги. Когда-то в них проживал сицилиец, наслаждаясь семейной идиллией. Наверное, в часы послеобеденного пиксолотто* и были зачаты его дочери, а, возможно, и в те мгновения, когда полная луна своим нежным светом освещала семейное ложе в спальне хозяина дома.

Эти большие уютные комнаты соединялись. Об этом знали все в доме. Дверь, которая выходила из моей спальни в небольшой будуар нового герцога де Антрага, никогда не запиралась на ключ. Она была приоткрыта всегда.

Это был наш уговор.

Та первая брачная ночь…

Он просто поранился, и несколько капель крови стали доказательством, что всё произошло между нами. Сколько было сказано в ту ночь, наверное, словами не передать... Мы осушали бокалы с вином, смотрели друг другу в глаза и старались найти общие темы для разговора, найти возможность доверять друг другу.

А после, утомлённые, но совсем не разочарованные, уснули на этой огромной кровати. А после встретили утро. Я не скажу, что в объятиях друг друга, но камердинеру он запретил входить, пока я не удалилась в смущении к себе.

Он помогал поправить пеньюар, сколоть волосы, попасть ногами в домашнюю обувь.

Старался дотронуться…

Его взгляд был необыкновенно нежным. Нельзя было играть с его чувствами.

Наверное, именно с этих мгновений началась наша дружба, одержимая только одной идеей с его стороны. Идеей добиться ответного чувства от той, которую ему обещали ещё в детстве. Я же, наблюдая за его страстью, понимала, что в этом нет ничего романтичного. Видела его глухую тоску по несбывшейся мечте и в душе жалела этого человека. А он рисовал картины в своём воображении, обращая все свои мысли к чертам моего лица, словно искал в них одобрения и не находил.

Была ли я жестока к нему?

Нет.

Я верила, что, в конце концов, наш брак состоится в том смысле, в котором его принято считать браком. И у нас появятся дети в будущем. Так живут многие и в других столетиях тоже, ведь не всегда брак, создающийся по причине безумного чувства любви со стороны молодожёнов, перерастает в уважительные и почтительные отношения в зрелые годы.

Не всегда.

Мы же начали совсем не с любви.

Но ведь начали же…

***

Альков с ложем для её светлости герцогини был очень уютным. Это была просто маленькая комнатка в большой зале. Комнатка без одной стены, в которую вплотную ко всем её трём стенам была вдвинута кровать.

Казалось, резные консоли, поддерживающие невысокий свод потолка в алькове, были выточены из слоновой кости, фрески им под стать изображали сюжеты из сказаний Древнего Рима.

Пробуждение Венеры и неспешный бег богини Дианы, нежная Афродита...

Их улыбки и грация завораживали.

Полог из светлой плотной ткани был задёрнут. Мои женские дни подходили к концу и об этом, как я понимаю, знала камеристка, и служанки. Недомогания ещё беспокоили, и я чувствовала себя в эти дни по-особенному ранимой.

Хотелось позвать кого-нибудь.

Ведь камеристка должна была спать неподалёку.

Но мне вдруг показалось, что тени с оборотной стороны полога, они приближаются.

И затаившись совсем, я не решилась спросить кто это.

Боялась зажмурить плотно глаза, вспоминая о той заточке, которую я соорудила себе в замке бабушки. Забытая всеми, она лежала где-то на дне седельной сумки, с которой я странствовала по Франции. Мне крепили её к седлу.

Старалась дышать так, как будто сплю. Глубоко и размерено. Шаги незнакомца задержались возле столика посреди комнаты. Послышался звук открываемой пробки, она туго выходила из флакона.

Именно этот звук окончательно вывел меня из состояния дрёмы. Я судорожно хотела понять, чем я смогу себя защитить, если человек, посетивший мою спальню в такое время суток решиться на крайние меры.

Глава 7

Совсем не сладкий слог - мой ироничный выпад,

он словно тихий стон чужой души...

Нередко мы смеёмся над собой, когда

находимся на грани.

Не замечая очевидного

от незнакомцев ждём любви…

Симфонией души – мы назовём отчаянье,

даря потомкам творчество на жизненном пути.

Поверив чувствам,

взлететь мы попытаемся,

совсем не зная правды о неземной любви.

Нора О.

Она отдавала себя…

Не продавалась. Нет!

Сёстры де Антрага были богаты, и Клэр это прекрасно знала. Мы не могли продавать себя, но идти по пути, который выбирали многие дамы в эпоху начала семнадцатого века, нам пришлось-таки.

Мы верили, что нас защитят! Это была цена за покой и достойное будущее.

А он, не колеблясь, принимал эту боль, не сомневался в правильности происходящего. Таков был порядок вещей — печальная невеста у алтаря.

«- Не печальная, нет», — скажут потомки, рассматривая картину маслом.

«- Она была полна романтики, ведь благородный идальго рядом с ней был действительно эталоном мужского обаяния».

Мы так думаем всегда, глядя на полотна картин старинных мастеров.

Не представляя даже себе, как сердце невесты бьётся раненой птичкой, всё же надеясь, что это к лучшему, а Он смотрел уверенно, желая произвести впечатление. Ведь холодный блеск бриллиантов и незримый вес родовых традиций испанских семей, окружавших нас, сливались в единое целое и были оградой от всего чуждого. Мы так думали. Каждый шаг сестры к алтарю пропитан ожиданием неведомого, изысканностью и неизменным благородством.

Клэр играла свою роль великолепно. В драме, где жизнь и судьба сплетались в замысловатом танце, оставляя за собой шлейф смутных тревог, она была на высоте.

И только маленький мальчик, замерший на отдалении от толпы, смотревший на своего «ангела», не верил, в счастье последнего. Он привлёк моё внимание, оттого что в сознании осел слишком уверенный в своей кажущейся правоте голос супруга.

А смысл сказанных им слов накануне, он потихоньку добирался в потаённые уголки души.

Я была рассеяна.

Жила ощущениями все эти недели.

«- Моя Донна в конце недели мы отбудем ко двору в Турин. Правитель Пьемонта ожидает нас с визитом. Сборы не должны вас задержать, всё необходимое мы купим в столице».

Совсем по-глупому думала о том, что, натолкнувшись на взгляд Франциска, наверное, опущу свой и покраснею, вспоминая прошедшие ночь и утро. Его голос будоражил мою чувственность, она отзывалась на это. Оттого было неприятно, я будто теряла себя.

«-почему в Турин, а не в Венецию, зачем вообще куда-то уезжать»?

«- Венеция была подарком…, он так вроде шептал той ночью».

Ехать откровенно не хотелось.

Причина была столь банальна, что желание умолчать о ней, перебарывало всё остальное. Не признаваться же в том, что ожидаемые критические дни задерживаются, а встретить их в пути не самое большое удовольствие. Об этом пока не знал никто.

Взгляд ребёнка, столь сильно напоминающий лицо моего мужа! Судьба словно указывала мне на что-то важное, она заходилась криком о том, что нечто подобное уже было у моего супруга.

И только его сын пережил утрату своей матери!

Не герцог. Не он.

К тому времени он уже не любил…

Её.

Ребёнок знает, что такое горе. В глазах того, кто был рождён всё же от любви двух разумных существ - ясное отражение, в котором мелькают тени пережитого им.

Как же он смотрит на Клэр!

Так, будто уже потерял. Будто она медленно умирает на его глазах.

Я вижу слезу. И она драгоценнее всех бриллиантов, которые у «его ангела» на подвенечном платье.

Удивительно.

Время остановилось и вернулось, заставляя меня испытывать смешанные чувства. В этом ребёнке я нахожу силу и одновременно прозрение. Я будто ощущаю толчок изнутри, будто чужое сознание живёт во мне. Набирает силу, моля не верить.

Можно сказать, что это было знамение!

Душою вижу песочные часы и понимаю, что драгоценные крупинки скоро полностью исчезнут и будет поздно менять что-либо. Начнётся отсчёт.

От точки невозврата вниз. В преисподнюю.

Я вижу сокола, который живёт в довольстве.

О нём заботятся…

Думая, что: - «не выживет на воле, ведь он привык, чтобы о нём заботились». Как быстро я прозрела.

Мои шаги неслышны, звуки теряются в пространстве. Ведь оно заполнено другим. Я отступаю, позволяя думать окружающим, что ослабела от долгой службы. Ведь венчание так торжественно. Мари и кормилица сторожат каждый мой шаг. Так положено. У богатой испанской сеньоры многолюдное сопровождение.

Глава 8

- Если он покинет меня в первый месяц нашего супружества, я не лягу с ним больше в постель…

Моя ладонь прикоснулась к её губам. Я закрыла сестре рот, шепча о том, что и у стен есть уши. Как же мы были близки в этот момент! Её дыхание касалось моей ладони. Две прекрасные сеньоры; богатые и знатные, осторожно ступавшие по лезвию бритвы жизни, как канатоходцы в цирке. Только вот не было у нас страховочных поясов, и каждое неверное движение могло стоить нам жизней.

- Прекрати сейчас же. Что ты говоришь? Благородная сеньора не вправе обсуждать поступки супруга. Ты что с ним собралась ехать в Турин?

Она в гневе прищурила глаза.

- Я родилась в благородной семье, но воспитывалась среди отребий. Не поеду с ним! Герцог приказал находиться возле тебя. Ты разве не слышала?

- Сейчас это главное. Турин не так порочен, как ты представляешь себе, дорогая.

- Королю Карлу в шестнадцатом веке, не нужно было воевать, они сдались ему с улыбкой, а после всё войско французского короля заболело. Определённые дамы, предоставленные в пользование завоевателям, разнесли заразу. Это было сделано специально.

- Господи, где ты находишь эти сведения?

- Синьор, который увёз своих дочерей из этих мест, оставил прекрасную библиотеку. Он будто специально собирал её для нас. Эта болезнь поражает у человека самые интересные места, Рашель. Как у женщин, так и у мужчин. Об этом говорила на берегу в Нормандии ещё матушка Фабьенн.

- Я знаю, не продолжай. Эта зараза хуже оспы, и она неизлечима.

Не хотелось думать о таком исходе наших с Клэр судеб. Мужчины всегда пользовались услугами женщин древнейшей профессии, тем более в дальних поездках. Они по природе своей таковы. В душе не было ревности. Наверное, я просто «переболела» и бронь покрыла тот орган, который отвечал во мне за чувства.

Их огонёк тлел на самом дне «бездонного колодца». Тлел, желая возродиться.

Настороженность последних недель и неверие, пропажа перстня моего деда, всё это в совокупности сыграло очень большую роль.

Ирония к тому же заключалась в том, что поход в Неаполитанское королевство за территориями, король Карл VIII благородно и совсем по-рыцарски посвящал своей возлюбленной Анне Бретонской. А в итоге он не привёз домой ничего кроме сифилиса, наградив им свою возлюбленную. Их многочисленные дети умирали во младенчестве, и это явно свидетельствовало о том, что болезнь была не долечена. И болели ею, вероятно оба родителя.

«- и топора не надо, подложить шлюху, дел-то всего, а затем вернуть неверного супруга жене» …

Положила руку на складки пышного платья, которые в будущем будут скрывать моё деликатное положение. Ещё ничего не было видно. Срок слишком маленький, но повитуха, приглашённая герцогом де Антрага’ подтвердила диагноз. Супруг расспрашивал наших придворных дам и камеристку о моих последних женских днях, о самочувствии в целом. Задавал вопросы Клэр. Просил заботиться о госпоже герцогини, и глаз с неё не спускать.

Но с отъездом в Турин герцог так решения и не принимал. Что-то удерживало его в стенах неприступной крепости. Почти уже, как неделю она была заперта на все возможные замки, потому как слухи действительно подтвердились: - военные суда французского флота застыли на рейде в Генуе.

А лекарка-травница, найденная в лесах Пьемонта, долго смотрела мне в глаза, шепча молитву. Её рекомендовали супругу в соседнем городке, тихо рассказывая, о том, что это женщина ведающая, и что она по светлому видит будущее и может предсказать, как избежать тот рок, который судьба уготовила.

«- Не ведьма, нет, ваша светлость. Молитвами лечит, у монахинь жила долгое время, не делает дурного. Она сама приходит в те места, где нужна её помощь; вот и роды приняла совсем у юной супруги графа из Богемии. А роженице было всего четырнадцать лет».

Слухи, слухи…

Женщина действительно сама пришла к нашему дому. Была чиста и достойно одета. И вот уже с нечитаемыми эмоциями на лице она кладёт мне руку на живот, осматривает грудь. Прикасается невесомо, советуя ослабить шнуровку на корсете. Говорит сдержанно. От неё пахнет травами и мёдом. И в тишине своей гостиной, среди торжественных слов молитвы я слышу то, о чём и не мечтала все эти тревожные дни последнего месяца.

- Юг Франции, монастырь святой Цецилии в Альби, так сказала та, что хотела тебя отвезти туда. Её нужно послушать. Уезжайте, ваша светлость, удобный момент, он скоро наступит.

«- откуда она знает про бабушку, про то, что та действительно планировала такую поездку»?

Старательно делаю вид, что мне всё это не важно. Однако…

- Вы поедете с нами, синьора? Прошу. Мой ребёнок, я хочу его, несмотря ни на что.

Женщина, кивнув в согласии.

- Когда придёт время, мы уедем вместе.

Она очень осторожно благодарила за эту возможность. Оборки её чепчика скрыли ото всех выражение лица лекарки, а высокий воротник чистого тёмного платья, серый фартук и непонятно для чего накинутая добротная шаль явно прибавляли возраст говорившей. Её глаза будто выгорели на ярком солнце Пьемонта. Светло-серые с зеленной на чуть смуглом лице, они мне казались удивительными. Наверное, именно их она закрывала широкими полями полотняного чепца.

Глава 9

Я знала, что это сон. Знала и очень переживала, отслеживая происходящее в нём. Сочувствие и глубокий протест наполняли сознание. А вскоре чувство, что происходящее мне снится, оно исчезло. Реальность брала всё в свои руки.

Я ждала звонка от него.

Очень.

И знала, что он не позвонит; не придёт больше никогда. Ощущение пустоты было нестерпимо жутким. Ловила себя на мысли, что мечтаю, и сама себе создаю историю о том, будто он просто задерживается, простаивая в пробке те минуты счастья, что были отведены нам судьбой. Время шло, часы, беспощадно тянулись; его шаги не затихали возле квартиры; лестничная площадка за входной дверью безмолвствовала.

Стационарный телефон в квартире, висевший на стене большой пластиковой трубкой, казался той частью интерьера, от которой зависела вся моя дальнейшая жизнь.

С каждой минутой отчаянной тишины в комнате ожидание становилось всё более угнетающим, как будто невидимая сила сжимала меня в тисках. Металась, смотря в окно на вечерний город и огни машин; на тёмное помещение совсем опустевшей кухни…

Ночь.

На диване, обложившись подушками, пыталась отстраниться и безразличием заменить это жуткое чувство одиночества.

Тщетно.

В углу комнаты пылесос, напоминал мрачную безликую черепаху, на углу стола лежал как потерянный, забытый роман.

Я не могла вырвать себя из тревожного отчаяния.

Копалась в себе.

Вспоминала.

А после, когда свет туманного утра просачивался через шторы, как напоминание о том, что мир за пределами этих стен продолжает жить и двигаться…, после долгого погружения в себя, в обиду и желания вернуть все последние месяцы своей жизни назад я, вдруг решившись, и сама набрала заветные цифры.

Гудки…

- Девушка, не звоните сюда больше никогда, Роман Николаевич улетел вчера вечером, к семье, на родину….

«- как же больно»!

«-зачем поверила его обещаниям и уступила в тот день»!

«-уехал»!

Хотелось кричать, так чтобы услышал весь мир.

«-как же жить дальше, пусть им будет так же, как и мне сейчас! Больно! Господи, я не проклинаю их, просто прошу: - он и его сестра пусть испытают ту же боль, пусть терпят её вечно! Пусть узнают момент, когда сердце не хочет биться»!

В те дни я не жила. Просто смотрела в одну точку и молчала. Отчаяние поглотило. Работа и пребывание в пустой квартире стали адом. Жизнь разграничилась на две части: - «до и после» …

И я вдруг увидела, как прошло несколько лет. Он шёл к машине, хрустел лёд на асфальте, а зимнее солнце за его спиной будто создавало красивый нимб вокруг головы.

«- Ангел, но совершенно не мой».

Подумалось вдруг.

Потому что он умер для меня в те дни. В прошлом.

Внутри зияла холодная пустота.

Его взгляд потянулся, улыбка была всё такая же.

Но не было чувств. Я ничего не могла поделать с этим.

Увидел и окликнул, назвав моё имя.

Мне бы только вспомнить его. Это имя, которым он назвал меня.

«- если вспомню, то придёт и всё остальное».

«- и я останусь возле него навечно».

«- но мне этого уже не нужно»!

Сознанием я просила его повторить моё имя.

Только сознанием.

Но он говорил о том, как много потерял в жизни, будто кто проклял его. Что все близкие так или иначе покинули…

Желание быть позванной, разрывая сознание, выталкивало из сна. А он не переставал твердить…

Понимание, что наши пути пересекутся вновь когда-нибудь, преследовало. И воронка отчаяния затягивала обратно, решив, наверное, удерживать меня вечно возле него.

«- Останься хоть ты», - кричал он мне вслед.

Но этого мне уже не нужно было…

***

Открыв резко глаза, напрягла тело. Ощутила в сумраке чужой комнаты под ладонями плотную ткань покрывала; аромат воска от горящей свечи мне показался чрезмерно насыщенным, он будто подкреплялся запахом настоек и тлевшего огня в камине. А ещё пахло совсем другим: - непривычным образом жизни совсем чужих людей.

Всё было не так, как должно было быть. Тишина на улице. Нет звука едущих машин. Жёсткое постельное бельё.

Девушка, сидящая в странном кресле с распущенными волосами, напоминала кого-то. Разглядывала незнакомку, дивясь одежде и её босым ногам, с которыми она смогла вместиться в узкое пространство кресла со скрещёнными ножками.

Фолиант, странно удерживающийся у неё на коленях, казался неподъёмным талмудом.

«- пылесборник, все давно уже перешли на электронные книги».

И вдруг!

Будто прозрела, а после поняла, где я.

И ещё пришло новое ощущение, рождённое интуицией:

Глава 10

«-если сильно захотеть, то и голой рукой можно коснуться солнца, ожидая тот самый рассвет на берегу океана».

Эта мысль, обжигая холод сомнений, приказывала не сдаваться.

Взгляд скользил по плотной каменной кладке высокого строения без окон.

«- наш новый дом и только от нас зависит будущее, и то, как мы жить будем в нём. Настоящая сила находилась внутри каждого человека, стоящего сейчас во доре – в наших мечтах, стремлениях, желаниях, которые пульсом стучали, извещая вселенную, что мы ещё живы.

В нас заложена энергия, способная разжечь огонь, интуиция, способная развернуть края необъятной реальности.

Мир ждёт. Он ждёт, когда мы протянем руку, чтобы коснуться солнца, чтобы ощутить его тепло и силу. Нужно только поверить в это».

- Ваша светлость, мы проведём в молитве некоторое время, а затем отправимся дальше.

Дядя подошёл и тихим голосом принялся объяснять наши планы. Он говорил о том, как важно подготовиться к предстоящему путешествию по реке, обрисовывая детали маршрута и возможные сложности на его пути. Его глаза светились удивительной силой, будто он действительно верил, что именно с этого момента всё выправится для нас с сестрой.

Подбежав, оторвавшись от стайки наших воспитанников, Матео обнял Клэр за ноги, прижавшись личиком к её строгой юбке. Мальчик тихим голосом просил не плакать, просил обнять его, прогоняя детские страхи. Его глаза были полны слёз, они были отражением той горечи, которая скопилась в душе мальчика за его такую короткую жизнь. Он явственно ощущал, как отчаяние Клэр смешивается с его потерями, и не знал, как лучше утешить своего Ангела.

- Клэр, - шептал он, поднимая взгляд к её лицу, - я здесь. Ты не одна. Я не уехал, спрятался, чтобы быть только с тобой.

Присев и, отняв руки от заплаканного лица, она смотрела на него, а после коснулась губами виска мальчика, будто стараясь впитать энергию невинности и той силы, которую даёт наивность и незнание того, насколько огромен мир.

- Матео, мальчик мой, - её голос был еле слышен, мы всегда будем вместе.

Время словно остановилось для нас, слёзы отчаяния, смыв верхний слой наболевшего, сменились тишиной, и в воздухе еле ощутимо появился смелый аромат надежды.

Для всех нас.

***

Итак, дорогой читатель, это действительно было только временное пристанище, и я вздохнула с облегчением, не понимая, как смогла бы выносить дитя в таких вот условиях.

«- в тюрьмах и то веселее».

Несколько маленьких окошек и каменные стены. Повсюду широкие каменные стены…

И даже полы и двор из всё того же камня.

Он повсюду- всё едино. Нет звуков прошлого, они не вибрируют в воздухе; кажется, что можно услышать только тихий шёпот странника, забредшего сюда. Эхом от шелеста страниц непрочитанных кем-то книг он кажется.

Нет ничего в пространстве.

А после наши тени на полу древнего строения; длинные, зовущие в неизвестность. Они колебались в ритме таинственного света, от зажжённых свеч и терялись между высоких колонн. Каждый шаг напоминал мне продвижение по нескончаемому каменному подземелью.

Несмелый свет от свечи вдруг показал мне решётку в стене. Попросив шевалье Фредерика д’ Латур, осветить пламенем от свечи это место, вместе с совсем похудевшим за последние месяцы мессиром Тибо, подошла ближе и увидела мраморный саркофаг возле дальней стены.

- Святые ангелы, - крестное знамение приняла и вдруг поняла, насколько это место свято.

«- чьи это останки, отчего хочется преклонить колени и просить всевышнего отпустить все грехи, хочется умолять о прощении, надеясь на его защиту».

Мы словно паломники, устроившись на широких лавках с высокими спинками в совсем неопределённой части здания, действительно осознав, что соприкоснулись с таинством великим и необыкновенным, успокоив детей, ждали. Кто-то уединялся в молитве, а затем приняв от Марка сухой паёк, запивал его чистой колодезной водой.

Ожидание не было в тягость.

Мы будто пропали для всего мира, очищая свои души от обид и невысказанных слов; упрёков и отчаяния, принимая смирение, постигая мудрость сотворения всего сущего во вселенной.

Задремав, склонив голову на плечо кормилицы, не видела снов, а придя в себя лежавшей на низкой широкой лавке, укрытой чьим-то плащом, вдруг в полной мере осознала, что не хочу мести.

Исчезло желание досадить мужу, рожая его дитя в отместку так, чтобы он не знал, когда и как это произошло. Хотелось новой жизни, и главное, безоблачного счастья материнства.

Три дня превозмогая боль; собой пренебрегая,

Любить Христа учила нас святая. Она им отдала добро своё

И молвила, их приведя к Урбану: «Услышал Бог моление моё,

Дал мне три дня сносить тройную рану, И прежде чем дышать я перестану,

Их души в руки я тебе отдам: Мой дом да будет превращён во храм».

Мурашки бежали по спине, а слова из произведения Джеффри Чосера «Кентерберийские рассказы» вдруг бередили душу.

Глава 11

Освобождённый от тёмных тканей, в которые он был уложен и таким образом сохранён в дорожном сундуке, лежащий на кровати в апартаментах, предназначенных для молодой хозяйки величественного особняка в Мадриде, венчальный наряд герцогини де Антрага’ вызывал самые противоречивые чувства.

Род де Сандовал брал свои истоки ещё с девятого века. Предок – Франциск VI Гонсало де Сандовал – конкистадор, он прославил свой род в пятнадцатом веке. Прославил, возвеличил и приблизил его к королевскому двору. А ещё он несказанно обогатил его. Потому что участвовал в поиске и захвате новых земель и богатств в неизвестном для всех мире.

Все звали этот мир - Новый Свет.

Нынешний дон де Сандовал знал, что женщины его рода носили эти драгоценные каменья, привезённые из-за океана, в день своего венчания многие века. Наряд, без сомнения, перешивался, драгоценные каменья добавлялись, обновлялись и крепились заново в таком порядке, как это было сделано изначально. Мантилья и тяжёлые гребни, удерживающие её в причёске, изготовили именно к его венчанию. Они соответствовали последней моде и, казалось, ещё хранили аромат той, что шла в них в церкви к алтарю. С того дня не прошло ещё и полгода. Уезжая из Пьемонта, в спешке, он забрал эту реликвию рода с собой. Надлежало мастерицам и вышивальщицам его матушки привести в порядок наряд, проверить крепления каменьев и разместить на хранение в специальное помещение.

Надлежало.

Отчего же чувства, которые он испытывал, после того как забрал золото своего отца, тогда, в том кабинете во Фландрии, эти чувства вновь заполоняют сознание. Будто всё, что произошло в имении его молодой супруги в Пьемонте, было подлостью с его стороны, ведь слава и близость ко двору Его Величества — это всё, чему стоит служить и к чему стоит стремиться.

Шорох от раздавшихся лёгких шагов синьоры Альберты прокатились волной раздражения по сознанию. Аромат парфюма, который она самым невероятным образом выпросила у его кормилицы на судне, прошёлся неуловимым флёром. Он проник в приоткрытую дверь, а, возможно, дама заглянула в неё любопытствуя. Женщина явно приехала с маркизом, он слышал шум его подъезжающего экипажа. Как же обманчива эта особа, умеющая втираться в доверие. Обманчива её внешность, манеры, буквально всё. Такое чувство, что всему этому её обучали многие годы ещё с самого раннего детства. Она как опиат: - усыпляет, развращает, делая из мужчины раба похоти.

Перед глазами стояло строгое лицо герцогини Рашель де Антрага’. Её слова не уходили из памяти:

«- Так кого же обвиняет эта дама, которая предоставляет мужчинам нашей многочисленной семьи услуги определённого характера? Что знает она такого, о чём не знает никто? Можно ли ей верить? Притом, если она врёт каждому из вас в лицо в те мгновения, когда склоняет вас к близости».

Благородная сеньора, разве она вправе была говорить вслух о привязанностях своего супруга? Эта взволнованная тирада Рашель в тот день вдруг отвратила его от неё. Чувство отторжения было неимоверным. Знатная французская выскочка. Ему неприятны были эти обвинения, гнев на её лице. Отсутствие определённого воспитания – всегда было отличительной чертой сестёр де Антрага’. Отчего Людовик так благотворил свою племянницу?

Сцена была скандальной, слишком много свидетелей участвовало в ней.

Он помнит, как закаменело его лицо, хотелось, чтобы жена замолчала и не ставила его в положение эдакого приживальщика в чужом доме. Хотелось доказать её виновность, найдя переписку с королём Франции. Что-то тёмное зрело внутри в тот момент, может оттого, что сам был грешен.

И вот его любовница обвиняет жену…

И всё же он скорбел все эти месяцы, вдруг осознавая и принимая тот факт, что чистота его любви к Рашель, существовала только в его прежних мечтах.

Ведь он любил…

Наверное, всегда только её.

Или только думал, что любит?

«- Останься хоть ты», - кричал он ей во сне умоляя.

И понимал, что, наверное, по-настоящему любит именно сейчас, когда потерял. Он признавался ей в чувствах когда-то, желая получить наконец-то мечту, а ещё желая исполнить приказ короля.

В душе наслаивались и сгущались воспоминания о тех днях, когда мир казался сотворённым всевышним очень правильно. Там, в Пьемонте, всё давалось очень легко, будто само ложилось в руки.

И только он сейчас понимал, что так было именно потому, что этого желала она.

Он вновь и вновь возвращался к мгновению, когда впервые увидел её, совсем уже другой. Девушка стала изысканной, придворная жизнь наложила на неё свой отпечаток. Ничего не упускающая память твердила о взгляде милых и нежных глаз, словно пыталась рассказать о том, что он совсем не ценил имея.

Опять!

Каждая её улыбка и нежный шёпот дарили ощущение чистоты во всём. Это касалось, несомненно, чувств герцогини к нему. Он будто путник в пустыне вдруг лишился главного: - источника той энергии, которая управляла им все последние годы.

Жизнь, которая ещё несколько месяцев назад казалась идеальной, распадалась на мелкие кусочки, превращаясь в существование.

Рашель не стало, не стало сына, они оставили его одного с непониманием происходящего и горькой печалью. Он часто бродил коридорам дворца Его Величества, искал её образ в лицах придворных дам. Но всё, что он находил — это пустота.