Наследник. Брак по принуждению

Глава 1

Ритмичный, монотонный писк кардиомонитора — единственный звук в этом стерильном аду, который держит меня на самом краю зияющей пропасти. Зеленая ломаная линия на черном экране отмеряет удары сердца моей сестры, доказывая, что она все еще борется. Соня лежит на больничной койке, такая крошечная, бледная, почти прозрачная на фоне белоснежных больничных простыней. Ей всего десять лет, но сейчас, опутанная проводами и прозрачными трубками капельниц, она кажется совсем невесомой, словно готовой раствориться в воздухе от любого моего неосторожного вздоха.

Я боюсь даже моргать.

Я сижу на жестком пластиковом стуле, крепко сжимая ее тонкую, ледяную ладошку двумя руками. Отчаянно пытаюсь передать ей хотя бы каплю своего тепла, которого во мне самой почти не осталось.

Спина ноет от чудовищной усталости.

Страх стал моим постоянным, липким спутником в этот проклятый последний месяц. С того самого дня, как отцовский бизнес рухнул в одночасье, а сам он погиб при тех самых странных обстоятельствах, о которых так сухо и равнодушно сообщил мне следователь. В ту секунду моя жизнь беспечной студентки закончилась, и началось жестокое выживание на руинах, где каждый новый день приносит лишь свежую порцию боли и новые угрозы от кредиторов.

Внезапно оглушительный грохот разрывает тишину палаты.

Дверь распахивается с такой дикой силой, что металлическая ручка с противным лязгом впечатывается в окрашенную стену. Я вздрагиваю всем телом, инстинктивно роняя руку Сони, и резко вскакиваю со стула.

Ноги мгновенно становятся ватными.

К горлу подступает горький, удушливый ком паники. В палату тяжелым, уверенным шагом входят двое мужчин. Их здесь категорически не должно быть. Это отделение реанимации, сюда пускают только по специальным пропускам, но этим двоим плевать на любые правила и замки. От них отвратительно веет сыростью осенней улицы, дорогой кожей и явной, ничем не прикрытой угрозой.

Люди Артура Завьялова.

Я узнаю эту породу сразу, инстинктивно считывая их звериную, расслабленную наглость. Один из них, бритый наголо, с массивной квадратной челюстью и потухшим, совершенно мертвым взглядом, даже не смотрит в мою сторону. Он направляется прямиком к кровати моей сестры, оставляя грязные следы на безупречно чистом линолеуме.

Я слежу за каждым его шагом.

Внутри меня все сжимается в тугой, болезненный узел. Липкий, ледяной ужас заползает прямо под кожу, парализуя нервные окончания и лишая способности мыслить рационально. Мужчина останавливается у аппарата жизнеобеспечения, его огромная фигура нависает над хрупким телом Сони, как черная туча.

Его волосатая рука тянется к оборудованию.

– Что вы делаете? – мой голос предательски дрожит, звучит жалко и надломленно.

Мужчина не обращает на мои слова ни малейшего внимания. Его толстые пальцы медленно, почти лениво ложатся на толстый черный шнур питания. Тот самый шнур, который уходит в розетку и питает машину, непрерывно качающую кислород в легкие моей маленькой сестры.

Тошнота подкатывает к горлу с новой силой.

– Твой папаша крупно задолжал Артуру Эдуардовичу, куколка, – произносит бритый. Его голос звучит как скрежет ржавого металла по стеклу, низкий и вибрирующий откровенной угрозой. – Месяц прошел. Время вышло. Завьялов не благотворительный фонд.

– У меня ничего нет! – кричу я, отступая на полшага, чувствуя, как невидимая удавка сжимается на моей шее. – Вы забрали все! Счета арестованы!

Бритый ухмыляется, обнажая неровные, прокуренные зубы. Эта улыбка не предвещает ничего, кроме абсолютного кошмара. Его пальцы еще крепче сжимают черный провод. Одно движение. Всего один резкий рывок, и экран погаснет.

Пульс бьет в висках набатом.

– Значит, найдешь, – бросает он с абсолютным, леденящим кровь равнодушием. – Иначе эта гудящая коробка заткнется навсегда. Я просто выдерну вилку, и твоя мелкая тихо отойдет. Врачи спишут на сбой в сети.

Этот человек не шутит.

Осознание обрушивается на меня безжалостной лавиной. Мой воспаленный мозг фиксирует картину с пугающей, кристальной четкостью: его напряженная рука, натянутый шнур, мертвенно-бледное лицо Сони. Если он потянет на себя эту резиновую змею, моя сестра просто перестанет дышать. Мой единственный родной человек умрет на моих глазах.

Животный инстинкт самосохранения отключается мгновенно.

На его место приходит слепая, первобытная ярость и отчаянное, иррациональное желание защитить свое любой ценой. Я не думаю о последствиях. Не думаю о том, что он весит в два раза больше меня и может переломать мне кости одним ударом. Я просто действую.

Я срываюсь с места.

– Не смей ее трогать! – дикий вопль вырывается из моей груди хриплым, сорванным рыданием, обжигая связки.

Мои руки с размаху врезаются в его широкую грудь, обтянутую жесткой кожаной курткой. Я отчаянно, изо всех оставшихся сил отталкиваю его от аппарата. Пальцы скользят по гладкой поверхности его одежды. Удушливый запах чужого пота и терпкого, дешевого парфюма бьет в нос, вызывая болезненный спазм в пустом желудке. Отвращение смешивается с парализующим ужасом.

Я вклиниваюсь между ним и прибором.

Раскинув руки в стороны, я закрываю собой мигающие датчики и спасительный шнур, превращаясь в живой щит. Моя спина вжимается в холодный металл медицинской стойки. Я тяжело дышу, грудная клетка ходит ходуном, а сердце бьется так бешено, словно готово проломить ребра и вырваться наружу.

– Убирайтесь в ад! – шиплю я, глядя прямо в его бесцветные, жестокие глаза. – Я найду ваши проклятые деньги!

Лицо бандита мгновенно искажается от первобытной злости.

Наглое веселье исчезает без следа, уступая место холодной, расчетливой жестокости уличного пса. Ему не понравилось мое сопротивление. Ему не понравилось, что какая-то сопливая девчонка посмела поднять на него голос и встать у него на пути. Он делает резкий, неуловимый выпад.

Жесткие пальцы мертвой хваткой впиваются в мое предплечье.