Наследник Севера

Пролог

Тишина в Зачарованном лесу никогда не была полной. Она была живой, дышащей, сотканной из тысячи мелких звуков, умещавшихся в ладонь. Скрип векового дуба, где сова прятала птенцов. Шуршание полевки под ковром прошлогоднего папоротника. Ровное, влажное бульканье ручья подо льдом, что еще держался у берегов. Лилит знала их все. Слышала сердцем, как другие слышат голоса родных.

Она шла, не оставляя следов. Ноги в мягких мокасинах из лосиной кожи ступали между корней, обходили хрупкий лед на лужах. В плетеной корзине за спиной лежало сокровище: кора ивы – от лихорадки, лишайник уснея – для ран, горсть сушеной черники – на краску. И кое-что еще, завернутое в отдельный лоскут бересты: нежные, бледно-лиловые цветки сладкосна. Отец, Харло, строго-настрого запрещал их собирать. «Это власть не для людей, дочка, – говорил он, ковыряя трубку. – Снотворное для раненого оленя – милость. В малую щепотку – забвение боли. В большую – вечный сон. Грань тоньше паутинки».

Но Лилит собирала. Знание без умения им пользоваться было пустым звуком, как меч без рукояти. Она знала грань. Чувствовала её в тяжести цветка на ладони, в горьковато-сладком запахе, от которого слегка кружилась голова. Власть требовала уважения, а не страха.

Она присела на корточки у подножия сосны, сдвинув платок со лба. Здесь рос болиголов. Ядовитый, страшный в своей безобидной похожести на петрушку. Его соком, смешанным с жиром, травили волков, резавших овец. Но в микроскопической дозе, под контролем знающего травника, он мог унять внутреннюю дрожь, остановить панический ужас. Лекарство и яд были братьями-близнецами, и Лилит умела различать их в темноте.

Лес был ее алтарем, аптекой, домом. Она читала его, как мать читает по лицу ребенка. След кабана – глубокий, размашистый. Рядом – легкие, осторожные точки лисьих лап. Здесь лиса караулила кабана, надеясь поживиться остатками его трапезы. Жизнь, смерть, голод, выживание – всё было написано на снегу и земле, открытое для того, кто умел видеть.

Откуда-то издалека, с опушки, донесся человеческий голос. Грубый, пьяный смех. Лилит замерла, слившись со стволом сосны. Солдаты. Опять. Не Болтоны, скорее всего, а чьи-то наемники, бродячие рыцари без сеньора. Они иногда заходили в деревню, требуя еды и пива, щипали девушек за щеки, громко рассказывали страшные истории у камина. От них-то она и слышала.

Слово «Бастард».
Слово «Дредфорт».
Фразу «играет с пленниками, как кошка с мышью».
И самое странное, самое нелепое: «заставляет их кричать в свою флейту».

Лилит не понимала, что это значит. Но то, как смеялись после этих слов мужчины – не весело, а гнусно, по-поросячьи визгливо, – заставляло поежиться. Это были сказки. Страшилки для темных вечеров, чтобы дети не шлялись за околицу. В этих историях не было правды леса – только грязь и жестокость, лишенные даже практического смысла, той суровой логики, по которой жил волк, убивающий оленя.

Она выпрямилась, отряхнув ладони о шерстяные штаны. Солнце, бледное и холодное, пробивалось сквозь частокол ветвей, обещая еще один короткий зимний день. Нужно было проверить силки на зайцев, принести отцу свежего мха для конопатки щелей в срубе. Жизнь была кругом, четкой и понятной: забота о доме, знание леса, тихая сила, что росла в ней с каждым годом.

Она бросила последний взгляд на поляну со сладкосном, пометив её в памяти. Царица моего арсенала, думала она без высокомерия, с холодной признательностью охотника к острому клинку. Затем развернулась и пошла домой, растворяясь в узорчатой тени от голых ветвей. Она была Лилит, дочь лесничего Харло. Ее мир был здесь. Он пах хвоей, сырой землей и дымком из трубы её дома. Все остальное – далекие, невнятные слухи о каких-то жестоких людях – было не реальнее, чем сказки о Белых Ходоках. Мгла за стеной деревьев.

Она не знала, что стена уже рухнула. Что охотник, о котором шли те самые грязные слухи, уже свежевал свою первую дичь в другом лесу. Что его взгляд, бледный и жадный, уже искал новую игру. И что судьба, холодная и неумолимая, как речной лед, уже вела его сюда, к её поляне, к её дому, к её коже.

Она шла, и ветер трепал ее темные волосы. Она была последним мгновением покоя. Последним вдохом перед криком. Сама того не ведая, она уже собирала не только травы, но и свою невинность, аккуратно складывая её в корзину, чтобы вскоре выбросить навсегда на растоптанную, кровавую землю.