Наследник сточной канавы

Глава 1. Клеймо трущоб

В Каменном Гетто, которое сами жители называли «Гнилой язвой» королевства, утро никогда не приносило свежести. Вместо солнечного света в узкое окно, затянутое мутной ветошью, пробивался лишь серый туман, пахнущий дешевым элем и нечистотами.

Генри Келес Уорингтон сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и слушал, как за тонкой перегородкой кашляет мать. Ему исполнилось двадцать, и всё, что он нажил к этому возрасту — это громкое, почти аристократическое имя, которое звучало здесь как злая шутка, и мозоли на руках.

Его мать, некогда, возможно, красивая женщина, теперь напоминала лишь тень самой себя. Её руки всегда были красными и распухшими от ледяной воды и щелочного мыла, которым она драла полы в трактирах. Но мытье полов приносило лишь жалкие гроши, которых едва хватало на корку хлеба и налог за конуру, которую они называли домом.

Генри сжал кулаки, когда услышал тяжелые шаги на лестнице. Он знал этот звук. К ним шел очередной «гость». В этом месте женщина, оставшаяся без защиты мужчины, быстро понимала: чтобы выжить и прокормить сына, одних чистых полов недостаточно.

— Генри, сынок... — голос матери из-за занавески был хриплым и виноватым. — Сходи за водой к колодцу. И не возвращайся, пока... пока колокол не пробьет дважды.

Он встал, глядя на свои поношенные сапоги. Ему хотелось закричать, выхватить ржавый нож и прогнать любого, кто посмеет переступить их порог. Но голод в животе и страх увидеть мать мертвой от истощения были сильнее гордости.

Юноша взял треснувшее ведро и вышел в коридор, столкнувшись в дверях с тучным мужчиной, от которого разило перегаром. Тот окинул Генри презрительным взглядом и, не говоря ни слова, вошел внутрь.

Дверь со скрипом закрылась. Генри Уорингтон, человек с именем лорда и судьбой крысы, вышел на грязную улицу, пообещав себе, что этот день в Гнилой язве станет для него последним.

Генри выделялся среди обитателей Гетто. Природа будто посмеялась над ним, наградив его статью, которой позавидовал бы любой столичный щеголь. Он был высок и хорошо сложен — тяжелый физический труд не превратил его в калеку, а лишь закалил тело, сделав его жилистым и крепким. От матери ему достались густые, черные как смоль волосы, которые он постоянно отбрасывал со лба резким движением головы.

Фамилия «Уорингтон» была единственным наследством, которое он получил. Мать никогда не говорила об его отце правду. Для того безвестного мужчины она была лишь случайным эпизодом, мимолетным товаром, купленным за пару медных монет. Скорее всего, он даже не запомнил её лица. Но она, желая сыну иной доли, выдумала эту фамилию — звонкую, тяжелую, отдающую старинными замками и гербами.

— Уорингтоны не склоняют головы, Генри, — шептала она ему в детстве, когда укладывала спать на соломенный матрас.

Генри знал, что это ложь. Красивая сказка, сплетенная из безысходности. Но каждый раз, когда он проходил мимо мутных витрин лавок и видел свое отражение — высокого черноволосого юношу с жестким взглядом, — он невольно расправлял плечи.

Спускаясь по разбитым ступеням на улицу, он поправил ворот старой рубахи. Сегодня в его глазах горело не просто отчаяние, а нечто более опасное. У него не было прошлого, а его настоящее пахло дешевым пойлом и сыростью. Значит, оставалось только одно — самому вырвать у судьбы будущее, которого его лишили еще до рождения.

Сила Генри была его главным инструментом выживания. В Гетто не спрашивали разрешения — там забирали свое кулаками. Юноша быстро научился пускать в ход свои крепкие плечи и тяжелые руки. Он не был простым грабителем; в его разбоях была холодная ярость. Он грабил пьяных надсмотрщиков, обчищал кареты, рискнувшие заехать слишком глубоко в трущобы, и всегда выходил сухим из воды. Уличные драки научили его двигаться быстро и бить наповал.

Но в тот вечер всё изменилось.

Генри вернулся домой, пряча за пазухой кошелек, срезанный у зазевавшегося торговца, и застал мать не за работой. Она не мыла пол и не ждала «гостя». Она стояла посреди комнаты, сжимая в руках старый узел с вещами. Её лицо, обычно бледное и усталое, сегодня казалось застывшей маской.

— Собирайся, Генри, — сказала она голосом, в котором не было места для возражений. — Бери всё, что у нас есть. Мы уходим.

— Куда? — Генри нахмурился, не снимая руки с рукояти ножа за поясом. — Опять бежим от стражи? Я могу разобраться с ними, мама.

— Нет, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде он впервые увидел тень той гордости, которую она вкладывала в его фамилию. — Мы идем в замок. В Верхний Город.

Генри застыл. Замок был для него другим миром — неприступной скалой из белого камня, где жили те, кто презирал таких, как он. Для обитателя Гетто явиться туда без приглашения означало либо рабство, либо виселицу.

— Зачем нам туда? — глухо спросил он. — Нас развернут у первых же ворот.

Мать лишь туже затянула узел и поправила свои черные волосы, которые в полумраке комнаты блеснули точно так же, как у сына.

— Не развернут. Пришло время, Генри. Твоя фамилия... настала пора ей зазвучать не в сточной канаве, а там, где ей место.

Путь к замку казался Генри переходом в иную реальность. Гнилой запах трущоб сменился ароматом жареного мяса и свежевыпеченного хлеба, доносившимся из лавок Верхнего города. Но Генри не смотрел по сторонам. Он смотрел в спину матери, которая шла вперед с неестественно прямой спиной.

У массивных кованых ворот, ведущих во внутренний двор цитадели, толпились десятки людей. Там проводился набор прислуги. За порядком следил сэр Освальд Блэквуд — грузный мужчина в помятом нагруднике, чье лицо было исчерчено шрамами и сеткой лопнувших сосудов от беспробудного пьянства. Он лениво оглядывал кандидатов, тыча пальцем в тех, кто выглядел достаточно крепким для черной работы.

Когда очередь дошла до них, Освальд скривился, глядя на поношенную одежду Генри.

— Еще один оборванец? — прохрипел рыцарь. — Нам нужны те, кто умеет пахать, а не воровать кошельки.