Наследство которое нельзя получить.

Пролог.

Пролог

Утро в мастерской всегда пахло по-разному.
В дождливые дни — мокрой древесиной, холодным железом и кофе, который остывал быстрее, чем Ливия успевала про него вспомнить. В солнечные — тёплой пылью, льняным маслом, свежей стружкой и металлом, нагретым до такого состояния, когда он уже не обжигает, но ещё хранит в себе чужое прикосновение. Сегодня пахло и тем и другим сразу. За высокими окнами моросил мелкий мартовский дождь, но сквозь серую пелену всё равно пробивался свет, и полосы его ложились по верстаку, по связкам инструментов, по банкам с гвоздями, болтами, шайбами, по тяжёлому чугунному тиску, по деревянным заготовкам, прислонённым к стене.
Ливия Морелли стояла у длинного стола в старой мужской рубашке, закатанной до локтей, и шлифовала ладонью край деревянной панели. Панель была резная, с узором из виноградной лозы и морских волн. Вчера она закончила металл — тонкие, почти кружевные накладки из воронёной стали. Сегодня нужно было довести дерево до того состояния, когда ему уже не хочется сопротивляться руке.
Она работала молча, чуть наклонив голову. Тёмные волосы, собранные кое-как, всё равно выбивались у висков и щекотали щёку. На переносице сидела пыль. На правой руке, ближе к запястью, виднелся старый белёсый шрам — память о том времени, когда ей было двадцать три, она верила, что усталость придумали ленивые, а болгарка — вещь простая и дружелюбная.
Ничего простого и дружелюбного в болгарке не было. Как, впрочем, и в людях.
— Лив, ты хоть спала? — донёсся от двери голос.
Она не обернулась.
— Это вопрос из вежливости или ты действительно собираешься выслушивать правду?
— Уже жалею, что спросила.
Сабрина прошла в мастерскую, держа в одной руке бумажный пакет с тёплыми круассанами, а в другой — телефон, которым привычно управлялась одним большим пальцем. На ней был светлый плащ, на туго завязанном хвосте блестели дождевые капли, а лицо выражало ту решительность, с которой в мастерскую обычно входили либо кураторы выставок, либо люди, решившие за чужой счёт сделать жизнь красивее.
Сабрина была куратором выставок. И старой подругой. Иногда одно утомляло сильнее другого.
— Я принесла еду, потому что знаю тебя, — сказала она, ставя пакет на край стола. — И кофе. И новость, которая тебе не понравится.
— Тогда с чего начнём? С трагедии или с выпечки?
— С кофе. Чтобы ты не кинула в меня стамеской.
Ливия положила шлифовальный брусок, сняла перчатки и взяла бумажный стакан. Кофе был крепкий, горький и слишком горячий. Идеальный.
— Говори.
Сабрина вздохнула.
— Сегодня на открытии будет Ринальди.
Ливия сделала глоток и очень спокойно поставила стакан обратно.
— Как жаль.
— Я не шучу.
— А я, по-твоему, смеюсь?
Сабрина посмотрела на неё с тем осторожным сочувствием, которое Ливия терпеть не могла.
— Он не просто будет. Он один из спонсоров. И он хочет говорить с тобой лично.
— Значит, я научусь исчезать между стендом с керамикой и дамами, которые изображают интерес к современному ремеслу.
— Он уже звонил мне три раза.
— Надо же. Значит, возраст и деньги не лечат навязчивость.
Сабрина поджала губы, но в глазах мелькнул смешок. Она давно знала: чем спокойнее звучит голос Ливии, тем осторожнее надо к ней подходить. У Ливии был странный дар — не повышать тон тогда, когда большинство уже швырнуло бы чашку в стену. Она не кричала. Она просто начинала говорить так, что у собеседника медленно портилось настроение и самоуважение.
— Лив, он может купить половину экспозиции, — осторожно сказала Сабрина. — И он хочет, чтобы ты сделала для его нового отеля серию декоративных панелей, светильников и, кажется, центральную лестничную композицию.
— Пусть закажет себе золотого павлина в полный рост. Я не возражаю. Но не у меня.
— Это большие деньги.
— Большие деньги — это прекрасно. Почти так же прекрасно, как не работать с человеком, который однажды сказал мне, что у женщины с молотком «очень пикантный вид».
Сабрина поморщилась.
— Он идиот.
— Нет, Сабрина. Идиот — это случайность. А он человек системы. Просто привык, что всё продаётся. Особенно чужие нервы.
Она снова взяла брусок и провела по краю панели, ловя пальцами гладкость. Дерево отвечало тихим сухим шорохом.
Мастерская занимала бывший склад в старом квартале у гавани. Потолки здесь были высокие, стены — кирпичные, под потолком тянулись металлические балки, а старые окна выходили на узкую улицу, по которой с утра до вечера ходили курьеры, туристы и местные старухи с сумками на колёсиках. С улицы тянуло мокрым камнем, дизелем, морем и свежим хлебом от пекарни за углом. Сюда Ливия переехала четыре года назад, после того как окончательно поняла: ей нужен не просто угол, где можно работать, а место, где слышно, как материал думает.
Да, материал думать не умеет. Но если прожить среди дерева и металла достаточно долго, начинаешь различать упрямство дуба, каприз ореха, честность стали и подлость дешёвых сплавов.
Ливия вообще больше доверяла материалам, чем людям.
Впрочем, людей она понимала неплохо. Особенно тех, кто начинал разговор со слов «Вы же творческий человек, вам это в удовольствие».
— Ты поедешь? — спросила Сабрина.
— На открытие? Конечно. Я слишком много работала, чтобы дать всем этим загорелым меценатам право смотреть на мои вещи без меня.
— А с Ринальди?
— А с Ринальди я поговорю. У меня есть рот. И бабушкино воспитание, которое в минуты опасности становится оружием массового поражения.
Сабрина усмехнулась.
— Вот за это я тебя люблю.
— За угрозы?
— За честность.
— Это не честность. Это усталость.
Но это была ложь. Усталость у неё, конечно, была. Последние три недели она спала по четыре-пять часов, допиливала заказ для ресторана на побережье, заканчивала серию светильников для выставки и параллельно пыталась убедить бухгалтера, что слово «авторский» не означает «можно платить меньше». Однако дело было не только в усталости. Просто характер у Ливии был именно такой — ровный до определённого предела. Она не спорила из любви к спору, не лезла на рожон, не играла в валькирию с болгаркой наперевес. Могла промолчать, отойти, переждать. Но если её начинали прижимать, толкать, объяснять сверху вниз, как ей жить, работать и улыбаться, в ней просыпалось то, что её покойная бабушка называла «родовое жало».
Бабушка, синьора Элена, была маленькая, сухая, с идеальной осанкой и языком, которым можно было снимать штукатурку со стен. Она всегда говорила: «Запомни, Ливия, кричат те, у кого слов мало. А ты сперва смотри. Потом думай. А потом одним предложением делай человеку больно, но законно».
Ливия усвоила урок.
К полудню мастерская зажила привычной дневной жизнью. Пришёл Марко, ученик из художественного колледжа, принёс пачку распечаток и новость о том, что его девушка снова решила стать веганкой, буддисткой и дизайнером украшений одновременно. Ливия, не отвлекаясь от работы, сказала, что это всё ещё лучше, чем стать брокером криптовалют, и велела ему не путать латунные крепления с бронзовыми, если он хочет дожить до диплома.
Марко её побаивался и обожал одновременно. Она не сюсюкала, не гладила по голове и не говорила, что у него «свой путь». Она показывала, как держать инструмент, где давить, где не спешить и почему красивый эскиз сам по себе ничего не стоит, если ты не умеешь сделать так, чтобы вещь не развалилась через месяц. От неё пахло деревом, кофе, дымом от сварки и каким-то очень слабым, почти незаметным цитрусовым мылом. На выставках люди часто принимали её за модель, заказчицу или жену мастера. А потом видели её руки — сильные, с короткими ногтями, царапинами, следами шлифовки и ожогов — и выражение у них становилось то неловким, то уважительным.
После двух часов дня она закрыла ноутбук, вымыла руки в глубокой металлической раковине, смахнула с рубашки пыль и поднялась на антресоль, где в углу за ширмой стоял старый шкаф. Там висели вещи для тех случаев, когда от мастера внезапно требовалось выглядеть не как человек, только что споривший с листом железа.
Платье она выбрала тёмно-зелёное, без излишков, с мягкой линией плеч и длинными рукавами. Волосы собрала заново, оставив несколько прядей свободно лежать у лица. На шею надела тонкую цепочку с маленьким серебряным молотком — подарок от отца. Не ювелирная роскошь, не девичья милота, а вещь с характером. Отец говорил, что молоток — честный символ. Им можно строить, можно чинить, можно защищаться. Главное — держать в руках правильно.
На минуту она задержалась перед узким зеркалом в деревянной раме.
Из зеркала на неё смотрела женщина лет тридцати семи, высокая, с тёмными глазами и тем особенным выражением лица, которое делает человека либо красивым, либо неудобным — в зависимости от того, кто смотрит. Лицо у неё не было кукольным. Скулы выражены, рот слишком упрямый, подбородок прямой. Но в целом всё сходилось в то, что мужчины называли привлекательностью, а женщины — «слишком уверенный взгляд».
Ливия поправила серьгу и криво усмехнулась своему отражению.
— Постарайся никого не убить, — сказала она самой себе.
Зеркало, к счастью, промолчало.
Выставка проходила в бывшем арсенале, переделанном в культурное пространство. Огромный зал с белыми стенами, металлическими фермами под потолком и старым каменным полом был уже полон людей. Пахло парфюмом, шампанским, мокрыми пальто, свежей краской каталогов и лёгким нервным возбуждением, которым всегда пахнут места, где люди пришли одновременно смотреть искусство и друг на друга.
Работы Ливии занимали левую часть главного зала. Серия называлась просто: «Дом, который держится». Без надрыва, без претензии на философскую революцию. Дерево, железо, свет. Стенные панели с резьбой и металлическими вкраплениями, светильники в форме морских фонарей, декоративные решётки, где узор из виноградных лоз постепенно переходил в линии волн и ветра. На одном столе стояли небольшие предметы — подсвечники, коробки, фигурные крепления для полок, ручки для дверей, крючки, накладки, вещи вроде бы утилитарные, но сделанные так, что рука сама тянулась потрогать.
Люди трогали.
— Это можно купить? — спрашивали они.
— Это можно заказать?
— А это точно ручная работа?
Последний вопрос Ливия ненавидела особенно. Обычно он означал, что человек только что попытался отличить работу живого мастера от фабричного каталога, не справился и решил переложить ответственность на автора.
— Нет, — сказала она сухощавой даме в белом костюме, которая с сомнением рассматривала резную накладку. — Ночью здесь работает обученная белка.
Дама моргнула.
Сабрина, стоявшая рядом, кашлянула в ладонь и поспешно вмешалась, но Ливия уже улыбнулась — вежливо, почти ласково. Так, чтобы стало ясно: шутка была, но последствия тоже возможны.
До встречи с Ринальди оставалось ровно одиннадцать минут, когда он появился.
Сначала его заметили женщины — по лёгкому движению голов, по вниманию, по тому, как вокруг него сразу образовалось то пустое пространство, которое всегда образуется вокруг мужчин, привыкших входить в помещение так, словно оно построено специально для них. Потом его увидела Ливия.
Он шёл медленно, в тёмно-сером костюме, идеально сидевшем на широких плечах. Лет сорок пять, ухоженный, уверенный, с красивым хищным лицом и той манерой смотреть, от которой сразу ясно: этот человек давно не слышал слова «нет» и считает это естественным порядком мира. Рядом с ним двигались двое мужчин помоложе, кто-то из администрации и тонкая светловолосая женщина с лицом, натренированным на выражение заинтересованного согласия.
Ринальди остановился у её центральной панели.
— Синьора Морелли, — сказал он, не глядя на табличку. — Наконец-то.
— Вы так говорите, будто меня долго искали в горах.
— Не пришлось бы искать, если бы вы отвечали на предложения.
— Я отвечаю. Не всегда вслух.
Он повернулся к ней. Глаза у него были серые, холодные и очень внимательные. Такими глазами смотрят не на вещи, а на ценники и сопротивление.
— Мне нравится ваш характер, — сказал он.
— А мне ваш — нет. Но мы оба как-то живём.
Светловолосая женщина едва заметно вздрогнула. Кто-то за спиной Ринальди сдавленно кашлянул.
Он не обиделся. Наоборот. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на азарт.
— Вы делаете красивые вещи, синьора Морелли. Я предлагаю вам большой проект. Отель на побережье. Старый монастырь, превращённый в закрытую резиденцию. Мне нужен стиль, которого ни у кого нет. Деньги — не вопрос.
— Обычно после этой фразы начинаются вопросы.
— Со мной не начинаются.
— Прекрасно. Тогда я сэкономлю вам время. Я не работаю с людьми, которые называют женщин «пикантным элементом интерьера».
Светловолосая женщина побледнела. Один из молодых мужчин резко уставился в каталог, будто там внезапно обнаружился смысл жизни.
Ринальди прищурился.
— Значит, вы запомнили.
— Я умею.
— Это была шутка.
— Шутка — это когда смешно обоим.
Он чуть склонил голову, рассматривая её уже не как мастера, а как задачу. Ливия видела этот взгляд не впервые. Такой взгляд бывает у тех, кто привык проверять прочность чужих границ. Дотронулся, надавил, отметил, где трещит.
— Вы обижаетесь на пустяки, — сказал он.
— Нет. На пустяки я зеваю. На хамство я реагирую.
— Вы слишком эмоциональны для делового разговора.
Ливия мягко улыбнулась. Очень мягко. Сабрина, стоявшая в стороне, едва заметно отвернулась. Она уже знала, что сейчас будет.
— Синьор Ринальди, — произнесла Ливия тихо, — мужчины вроде вас почему-то очень любят называть эмоцией любое слово, которое им не понравилось. Это, вероятно, удобно. Позволяет не думать.
Вокруг стало совсем тихо.
Он смотрел на неё несколько секунд. Потом усмехнулся.
— Я всё равно получу то, что хочу.
— Возможно. Но не сегодня и не у меня.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
— Жаль.
— Мне тоже. Ваш отель, вероятно, мог бы выглядеть лучше.
Она развернулась раньше, чем он успел ответить, и пошла вдоль стенда, чувствуя спиной чужие взгляды. Сердце билось ровно, ладони были тёплыми, лицо спокойным. Вот и всё. Никакой истерики. Никакого скандала. Просто разговор. Обычный разговор, после которого обычно у мужчин вроде Ринальди портился аппетит.
Через пять минут Сабрина догнала её у стола с каталогами.
— Ты ненормальная, — прошипела она, но в голосе звучало восхищение.
— Очень вероятно.
— Он мог тебя уничтожить.
— За что? За то, что я умею говорить предложениями?
— За то, что ты ему отказала при свидетелях.
Ливия взяла бокал воды и отпила.
— Тогда у него слишком хрупкое достоинство для человека с такими часами.
Сабрина закрыла глаза.
— Твоя бабушка, наверное, сейчас аплодирует с небес.
— Бабушка сказала бы, что я была недостаточно точна.
Вечер закончился позже, чем ей хотелось. Были разговоры, визитки, знакомство с архитектором из Неаполя, который долго рассказывал о «новой чувственности ремесла», пока Ливия не спросила, умеет ли он отличать дуб от ясеня на ощупь. Он не умел. После этого разговор заметно сократился.
К мастерской она вернулась уже в начале одиннадцатого. Дождь кончился, мостовая блестела, от моря тянуло холодом и солью. На углу продавали жареные каштаны, и их сладковатый дым смешивался с запахом бензина и мокрого камня. Город после дождя всегда казался умытым, чуть усталым и красивым каким-то взрослым образом — без глянца, но с достоинством.
Внутри мастерской было тихо. Ливия включила боковой свет, разулась прямо у двери, прошла к верстаку и села на высокий табурет. Платье тянуло в плечах, волосы ныли от шпилек, голова гудела. Она сняла серьги, положила их рядом с чертежами и вытянула ноги.
Вот в такие минуты она особенно любила своё одиночество.
Не пустоту — одиночество. Пространство, в котором никто не спрашивает, почему ты такая упрямая, почему не вышла замуж, почему работаешь руками, зачем тебе этот склад, зачем тебе столько железа, почему ты не открыла «что-нибудь более женственное». В молодости её это бесило. К тридцати пяти начало смешить. К тридцати семи стало просто фоном, как шум вытяжки или крики чаек по утрам.
Она встала, переоделась в старые джинсы и свитер, собрала волосы заново и полезла на антресоль за коробкой с новыми эскизами. Коробка была тяжёлая, картон царапал пальцы. Внутри лежали чертежи, куски ткани, фотографии старых дверей, элементы ковки, деревянные образцы, а между ними — конверт с бабушкиным почерком.
Ливия замерла.
Конверт был старый, кремовый, со слегка пожелтевшими краями. Она помнила его. Бабушка отдала ей этот пакет за неделю до смерти, велела не выбрасывать и не читать, когда злится. «Злость — плохой советчик, — сказала она тогда, поправляя на коленях плед. — Читай, когда устанешь. В усталости человек честнее».
Ливия села прямо на пол у стеллажа, поджав одну ногу, и осторожно раскрыла конверт.
Внутри лежала фотография: бабушка молодая, в платке, стоит у верстака рядом со своим отцом, а за спиной — деревянная мельничка для сада, кованые петли, ведро с резными обручами, железная вывеска в форме виноградной ветви. И короткая записка.
Не думай, что мягкость — это слабость. Мягкое дерево гнётся, а сухое ломается. Но если кто-то решил пустить тебя на щепки — бей первой. И ещё: никогда не работай с людьми, которые смотрят на мастера сверху вниз. Они потом и на твою душу поставят цену.
Ливия невольно рассмеялась. Тихо, устало.
— Спасибо, бабуля, — прошептала она.
Снизу в дверь постучали.
Не позвонили, не толкнули, а именно постучали. Поздно. Нехорошо.
Она спустилась, не спеша взяла с верстака тяжёлый фонарь и только потом подошла к двери.
За стеклом силуэт казался расплывчатым. Мужчина. Высокий. Пальто. Мокрые плечи.
Ливия приоткрыла дверь на длину цепочки.
— Закрыто.
— Я знаю, — ответил знакомый голос.
Ринальди.
Она прикрыла глаза на секунду. Потом снова открыла.
— Вы преследуете всех мастеров или только тех, кто вам отказал?
— Я хотел поговорить без публики.
— А я — поужинать и лечь спать. Видите, как жизнь жестока.
Он смотрел на неё через щель спокойно, почти даже вежливо, но от этой вежливости у неё по спине шёл холодок. Не потому, что она его боялась. Потому, что инстинкт подсказывал: этот человек опасен не кулаками и не криком. Такие умеют ломать жизнь документами, звонками, договорами и улыбками.
— Пять минут, — сказал он.
— Нет.
— Вы даже не знаете, что я хочу предложить.
— Вы уже предлагали. Мне не понравилось.
— Это другое предложение.
— Какая жалость, что меня это не волнует.
Она уже хотела закрыть дверь, но он произнёс:
— Я могу сделать так, чтобы после сегодняшнего вечера вам стало гораздо труднее получать хорошие заказы.
Ливия замерла. Совсем чуть-чуть. Потом медленно подняла взгляд.
— А я могу сделать так, — сказала она очень тихо, — что вы запомните этот разговор надолго. Потому что угрожать женщине ночью у двери её мастерской — это уже не пикантность. Это дешевизна.
В его лице что-то изменилось. Не страх. Не раскаяние. Просто интерес стал холоднее.
— Вы всё усложняете.
— Нет. Я просто не даю вам упрощать меня.
Она захлопнула дверь. Цепочка звякнула, засов встал с сухим металлическим звуком. Несколько секунд по ту сторону было тихо. Потом шаги удалились.
Ливия ещё немного постояла у двери, чувствуя, как внутри поднимается знакомая дрожь — не слабость, не паника, а злое, ясное напряжение. Вот оно. То самое состояние, когда ей лучше было не мешать. В такие минуты она становилась особенно собранной. Мир сужался до линий, решений и прочности креплений.
Она вернулась к столу, достала телефон и написала Сабрине короткое сообщение: Если завтра этот павлин начнёт рассказывать, что я истеричка, передай ему от меня искреннюю благодарность. Я люблю, когда мужчины рекламируют мою несговорчивость бесплатно.
Ответ пришёл почти сразу: Я тебя боюсь.
Ливия усмехнулась.
Потом выключила большой свет, оставив только лампу над верстаком. Тёплый круг света упал на металлическую накладку в виде переплетённых ветвей. На бумаге рядом лежал новый эскиз — балконная решётка, в которой морская волна переходила в лилию. Узор был почти готов, но чего-то не хватало. Она взяла карандаш, наклонилась и, задумавшись, добавила к линии маленький скрытый крюк — такой, который с первого взгляда не заметишь, зато он будет держать всю тяжесть конструкции.
Вот. Так лучше.
За окном снова начал накрапывать дождь. Водяные струйки стекали по стеклу, делая огни улицы мутными и дрожащими. Где-то вдалеке прогудел корабль. От этого низкого, густого звука по коже всегда проходила слабая дрожь. Ливия любила море не так, как любят его туристы. Без романтических глупостей. Она любила его за честность. Море никогда не обещает удобства. Оно красивое, да. Но чужой слабости не щадит.
В половине первого она наконец собралась домой. Закрыла окна, накрыла тканью готовые работы, погасила свет и вышла на улицу. Дождь был уже сильнее. Воздух пах солью, асфальтом, мокрым железом перил и чем-то острым, электрическим, как бывает перед грозой, хотя небо над городом было просто тёмным, без молний.
Её квартира находилась в пятнадцати минутах пешком — выше, на тихой улице, откуда по утрам был виден порт. Но сегодня она пошла не домой.
Ноги сами вынесли её к набережной.
Море ночью было почти чёрным. Только по гребням волн шла бледная серебряная кайма, и редкие огни на пирсах дрожали длинными дорожками в воде. Ветер трепал волосы, задувал под ворот пальто, пах солью и холодом. Ливия остановилась у каменного парапета и обхватила ладонями бумажный стаканчик с чаем, который купила по дороге в круглосуточном киоске.
Ей часто говорили, что она слишком самостоятельная. Будто самостоятельность — это причуда, вроде любви к горькому кофе или привычки читать договоры до конца. На самом деле всё было проще. Она просто рано поняла: если хочешь, чтобы вещь стояла крепко, не рассчитывай на подпорки из чужих обещаний.
Ветер ударил сильнее. На губах осталась соль.
Ливия сделала глоток остывающего чая и подумала, что завтра с утра надо будет позвонить столяру из Вероны насчёт старого дуба, потом заехать к поставщику металла, потом проверить крепления на трёх светильниках, потом… потом…
Позади неё кто-то быстро окликнул:
— Осторожно!
Она обернулась на голос — и увидела, как по мокрым плитам набережной, сорвавшись с тормоза, несётся тяжёлая тележка с закреплёнными на ней металлическими профилями. Кто-то наверху, у спуска к причалу, кричал, бежал, махал руками. Стальные прутья, связанные ремнями, дрожали, тележка подпрыгивала на швах камня и неслась прямо на неё и на пожилую женщину с собачкой, которая застыла в двух шагах от парапета, не понимая, куда деваться.
Ливия среагировала раньше, чем подумала.
Она рванулась вперёд, толкнула женщину в сторону, успев увидеть её круглые от ужаса глаза, белый воротник, мокрую шерсть маленькой собаки, которая визгливо сорвалась с поводка. Следующим движением Ливия попыталась уйти сама — но каблук скользнул по мокрому камню. Мир дёрнулся. Тележка пронеслась в каком-то нечеловечески громком грохоте железа, ударилась о край парапета, и что-то тяжёлое, острое, ледяное врезалось ей в плечо.
Воздух вышибло из груди.
На один короткий миг она увидела всё сразу с невозможной ясностью: чёрную воду внизу, белую пену у камней, оранжевый фонарь, перевёрнутый стаканчик, пар, уходящий из него в ночь, чужие лица, искажённые криком, дождь, блестящий на перилах, и собственную ладонь — раскрытую, пустую, беспомощно соскальзывающую с мокрого камня.
А потом под ногами больше не стало ничего.
Холод ударил мгновенно. Не как вода — как стена. Как если бы тебя со всего размаха вбили в ледяное стекло. Солёная тьма захлопнулась над головой, пальто тяжело потянуло вниз, в рот хлынула вода, жгучая, горькая, чужая. Ливия дёрнулась, пытаясь нащупать верх и свет, но вместо света увидела только темноту, густую, вязкую, полную глухого гула.
И в этой темноте, странно отчётливо, словно кто-то стоял совсем рядом и говорил ей прямо в ухо, прозвучал бабушкин голос:
— Если тебе дадут второй шанс, девочка, не вздумай прожить его тихо.
Ливия хотела выругаться.
Но море уже забрало у неё и воздух, и голос.

Глава 1.

Глава 1

Ливия не сразу поняла, что она жива.
Сначала была только тяжесть. Не та глухая, ватная тяжесть, что придавливает человека после дурного сна или удара, а плотная, чужая, как крышка сундука, поставленная прямо на грудь. Воздуха не хватало. Он был не воздухом, а сырой тряпкой, пропитанной воском, ладаном, влажной известью и чем-то сладковато-гнилым, от чего к горлу медленно, лениво поднималась тошнота.
Она хотела вдохнуть глубже — и тут же поняла, что не может.
Над лицом было слишком низко. Настолько низко, что ресницы почти задевали тьму. Руки не поднимались свободно. Плечи упирались во что-то жёсткое, тесное. Локоть скользнул по гладкой ткани. Пальцы — по дереву. Очень близко. Так близко, что от ужаса по животу прошла ледяная волна, и Ливия рванулась вверх прежде, чем успела подумать.
Лоб с глухим стуком ударился во что-то твёрдое.
Боль вспыхнула ослепительно. Из груди вырвался сиплый, рваный звук — не крик, а хрип, грубый, животный. Ливия замерла, вцепившись ладонями в тесные стенки вокруг себя. Сердце ударило один раз. Второй. Третий. Так сильно, что, казалось, вот-вот пробьёт ей рёбра изнутри.
Темнота давила сверху.
Пахло свечным жиром. Мокрым камнем. Запертой сыростью. Тканью, которую слишком долго держали рядом с мёртвым телом.
Мёртвым.
Мысль не успела оформиться до конца, как память ударила обрывком — чёрная вода, мокрый камень набережной, грохот железа, чьё-то далёкое «Осторожно!», резкий ледяной удар и море, захлопнувшееся над головой. Соль на языке. Темнота. Невозможный холод. Бабушкин голос, странно отчётливый посреди воды, как будто она стояла рядом, а не лежала в земле уже много лет.
Если тебе дадут второй шанс, девочка, не вздумай прожить его тихо.
Ливия судорожно втянула носом этот чужой, жуткий воздух и, уже понимая, уже почти не сомневаясь, что находится в гробу, упёрлась обеими ладонями в крышку.
Дерево не сдвинулось.
Она не закричала. Крик — это роскошь, когда у тебя есть воздух и место для него. У неё не было ни того, ни другого. Вместо этого она прикусила внутреннюю сторону щеки так сильно, что почувствовала солоноватый вкус крови, снова упёрлась и толкнула. Раз. Ещё. Ещё.
Снаружи что-то дрогнуло.
Совсем чуть-чуть. Или ей показалось.
Ливия замерла, прислушалась. Сквозь собственный хриплый, частый вдох ей послышался звук. Очень слабый. Похожий на всхлип. Потом шорох ткани. Потом женский голос — глухой, сдавленный, словно его зажали в ладонях.
— Santa Madre… Святая Матерь…
Другой голос, моложе, тоньше, сорвался почти сразу:
— Тётушка Бьянка… тётушка… Господи, она…
Ливия ударила в крышку уже кулаком.
Снаружи раздался пронзительный, порезанный страхом крик. Что-то тяжело звякнуло, будто на каменный пол упал подсвечник. Потом послышался топот, шуршание юбок, рыдание, торопливый шёпот — сбивчивый, почти нечленораздельный. Кто-то зацарапал по крышке с той стороны дрожащими пальцами.
— Панна… панна Ливия?.. — Голос был старый, хриплый, как сухая ткань. — Матерь Божья, это… это ты?..
Ливия не знала, кто такая панна Ливия, но сейчас было не до уточнений. Она снова стукнула ладонью.
— Откройте, — выдохнула она хрипло, сама не узнавая собственного голоса. — Ради Бога… откройте…
Снаружи застонали так, будто у человека одновременно остановилось и снова пошло сердце. Звук был настолько полный ужаса, неверия и любви, что у Ливии по спине пробежал мороз даже сквозь чужое онемение тела.
— Живая… Святая Дева… живая… Марта, ключ! Ключ, дурочка, не стой столбом, ключ!
— Я… я уронила… я сейчас… сейчас…
Шорох, лязг металла, чьи-то дрожащие пальцы, бьющиеся о железную скобу. Ливия снова упёрлась в крышку, на этот раз чувствуя, что та и правда держится не наглухо, а просто заперта. В висках стучало так, что мир сужался до этого стука, до деревянной тесноты, до невозможной жажды воздуха.
Замок наконец щёлкнул.
Крышка приподнялась на толщину пальца. В щель ударил холодный сырой воздух, пахнущий воском, слезами и каменной пылью. Этот воздух был отвратительный — затхлый, тяжёлый — но после гробовой тесноты он показался Ливии почти весенним ветром.
Она вцепилась в край крышки изнутри и сама помогла откинуть её вверх.
Свет был слабый — всего несколько свечей, трепещущих в бронзовых подсвечниках у стен, — но после темноты он полоснул по глазам так, что пришлось зажмуриться. Холодный каменный свод плыл над головой, серый, влажный, с пятнами соли и копоти. Где-то сверху капала вода — медленно, с равными промежутками. Кап. Кап. Кап. На стенах тускло белели мраморные плиты с высеченными именами. Пол был выложен крупным камнем, истёртым в середине. В углу темнели две тяжёлые ниши, похожие на открытые рты. Между ними горела лампада. Воздух пах так, словно здесь столетиями держали вместе смерть, молитву и морскую сырость.
Над ней склонились две женщины.
Одна — старая, маленькая, сухая, в чёрном платке, завязанном под подбородком. Лицо её было морщинистым, как печёное яблоко, глаза красные от слёз, но живые, цепкие. Руки — узловатые, сильные, с выступившими голубыми венами. Она прижимала к груди большой железный ключ, будто не доверяла ни Богу, ни себе, ни миру в целом.
Вторая — молодая, лет двадцати с небольшим, в тёмном платье и сером шерстяном плаще. Лицо бледное, с испуганно распахнутыми глазами и припухшими от плача веками. Из-под чепца выбивались русые пряди. Она то крестилась дрожащими пальцами, то прижимала ладони ко рту, будто боялась, что закричит снова.
Обе смотрели на Ливию так, как смотрят на чудо, от которого страшнее, чем от беды.
Ливия попыталась сесть.
Тело ответило не сразу. Чужое, тяжёлое, вялое, словно принадлежало человеку, который долго болел и только что поднялся после лихорадки. Каждая мышца отзывалась слабостью. Плечи ломило. Голова кружилась. Под платьем — длинным, тяжёлым, чёрным — ноги казались тонкими и ватными, будто не держали её уже много дней. Но сесть всё-таки удалось.
Под ней шуршала гладкая ткань савана. На груди лежал тонкий деревянный крестик. Пальцы были маленькие, слишком узкие, с бледной, почти прозрачной кожей. На запястье синел едва заметный след, будто от сильного ушиба. И ещё — под левой ключицей тупо ныло место, словно там недавно пришёлся удар.
Ливия посмотрела на свои руки и не сразу, но всё-таки поняла.
Это были не её руки.
Похожая форма ладони, да. Длинные пальцы — тоже. Но запястья тоньше, ногти более округлые, кожа нежнее, ладонь не так огрубела от инструмента. На тыльной стороне — крошечные веснушки, которых у неё никогда не было. И шрам на правом запястье, оставшийся после болгарки, исчез.
Тошнота подступила к горлу уже не от запаха.
Она подняла взгляд. Старая женщина всхлипнула и опустилась на колени прямо на каменный пол.
— Панна Ливия… дитя моё… — шёпотом сказала она и осторожно, почти не веря, дотронулась до края гроба. — Господь сжалился… Господь услышал…
Молодая тоже упала на колени, только не так плавно, а неловко, со стуком, словно ноги подломились.
— Я знала, тётушка Бьянка, я знала, что нельзя было её оставлять… — Она плакала уже не тихо, а мелко, беззвучно, слёзы текли по лицу, но она даже не вытирала их. — Я говорила, что нельзя…
Имя — Ливия — отозвалось внутри странным, болезненным дрожанием. Словно кто-то открыл дверь в чужую тёмную комнату, и оттуда сразу пахнуло страхом, лихорадкой, мокрой подушкой, травяными отварами, отцовской рукой на волосах и постоянным, с детства, знанием: ты слабее всех, тебя легко сломать, ты всегда кому-то мешаешь. Ощущение было не мыслью, а целым комком чужой памяти, чужих чувств, чужой прожитой жизни, слишком резких, чтобы быть сном, и слишком обрывочных, чтобы стать понятными.
Отец. Высокий мужчина с усталым лицом и тяжёлой печатью заботы между бровей. Рука на голове. Шёпот: Не бойся, мой воробушек. Всё твоё. Никто тебя не выгонит. Я записал. Я всё записал.
Мачеха. Запах густых духов и уксуса. Белые, красивые руки, поправляющие манжет. Холодный голос: Опять в постели? Конечно. Когда другим нужно жить, тебе нужно кашлять.
Лестница. Тёмный коридор. Край каменной ступени. Вспышка боли. Нечеловеческий ужас. И чья-то рука, убирающаяся слишком быстро, чтобы удержать.
Ливия закрыла глаза на миг. Только на миг. Чтобы не захлебнуться этим всем сразу.
Когда она открыла их снова, старая женщина всё ещё смотрела на неё так, будто боялась, что она исчезнет, если моргнуть.
— Воды, — сказала Ливия, потому что голосу надо было на что-то опереться. — Пожалуйста.
Старая женщина ожила мгновенно. Зашуршала юбками, вскочила неожиданно легко для своих лет, потянулась к кувшину у стены. Молодая дрожащими руками подала оловянную чашку. Вода была ледяная, пахла камнем и железом, и Ливия выпила её почти залпом, хотя половина всё равно потекла по подбородку на чёрный ворот платья.
— Медленнее, панна… — прошептала молодая. — Вы… вы очень бледная…
Панна. Значит, не крестьянка. Не монастырь. Не больница. И не морг, в который, по идее, она должна была попасть, если бы вообще выжила после падения в воду.
Ливия поставила чашку. Руки дрожали. Не от истерики — от слабости и от того звериного напряжения, которое приходит, когда разум ещё не успел всё разложить, а тело уже понимает: опасность никуда не делась.
— Кто вы? — спросила она.
Обе женщины переглянулись так, словно земля у них под ногами сдвинулась ещё раз.
— Это я, панна… — старая робко приложила ладонь к груди. — Бьянка. Ваша Бьянка. Нянюшка ваша… с тех пор, как вы ещё в ладошку мне помещались. А это Марта, моя сестреница дочка… вы её помните… при вас была с прошлого лета… шила вам, читала, ночами сидела, когда кашель душил…
Короткие вспышки снова ударили изнутри. Тёплые руки, пахнущие хлебом и мятой. Грубоватая колыбельная. Ночами — мокрый платок на лбу. Тонкая девушка у кровати, штопающая рубашку при свече. Чужая благодарность, смешанная со стыдом за собственную беспомощность.
Ливия медленно кивнула. Не потому, что понимала всё, а потому, что сейчас было безопаснее принять это, чем отрицать.
— Хорошо, — сказала она тихо.
Старая Бьянка опять всхлипнула и перекрестилась.
— Господь вернул вам разум…
«Разум» — отметила Ливия. Значит, были основания бояться, что не вернётся. Возможно, после удара. Возможно, по другой причине. Возможно, прежнюю Ливию все и так считали слишком слабой и болезненной, чтобы ожидать от неё ясной головы.
Она осторожно опустила ноги из гроба.
Пол был ледяной даже сквозь подошвы мягких туфель. Как только ступни коснулись камня, по спине прошёл такой холод, будто её снова окунули в море. Колени дрогнули. Бьянка и Марта кинулись поддерживать её с двух сторон. От их рук пахло шерстью, свечным дымом и страхом.
— Не спешите… — шептала Бьянка. — Панночка, вы и так от смерти ушли…
— Где мы? — спросила Ливия, оглядываясь.
— В родовой усыпальнице, синьорина, — прошептала Марта, глотая слёзы. — Под часовней святого Иеронима… при замке… вас… вас сюда вечером принесли… до утреннего отпевания…
Замок. Усыпальница. Отпевание. И это не игра.
Ливия медленно провела взглядом по каменным плитам, по нишам, по тяжёлой дубовой двери, обитой железом, по крошечному оконцу под самым сводом, в которое едва сочился сизый предрассветный свет. За окном, кажется, было ещё темно. Или уже серело. В таком месте время вообще теряло смысл.
— Кто меня сюда принёс?
Бьянка опустила глаза. Марта всхлипнула.
— Из дома принесли, — ответила старая после паузы. — Синьора Изабелла приказала. Сказала, что вы… — голос её дрогнул, — что вы после падения не дышали. Лекарь потрогал запястье, посмотрел в глаза, велел готовить… вот это всё.
Изабелла.
Имя отозвалось мерзким холодом, словно под ворот платья капнули уксусом. Мачеха. Красивая. Сдержанная. Никогда не повышала голоса при посторонних. И потому была страшнее всех, кто умеет кричать.
Ещё один обрывок памяти — сильнее, резче остальных: тяжёлое небо за узким окном, звон посуды где-то внизу, каменная лестница, головокружение после долгой лихорадки, рука на локте, слишком вежливое: Осторожнее, дитя. Потом лёгкий, почти незаметный толчок. И мгновенное, животное понимание — тебя не удержат.
Ливия сглотнула.
Значит, прежнюю хозяйку этого тела убили.
А её — Ливию Морелли — море выбросило… куда? Когда? Как? Ни единого разумного объяснения не было. И ни одно из них сейчас не помогало.
Помогало другое: не паниковать.
Потому что если тебя похоронили живой, а потом закрыли пустой крышкой и собираются утром отпевать, мир вокруг не станет нормальнее от того, что ты назовёшь вещи своими именами. Он просто успеет убить тебя второй раз.
— Слушайте меня, — сказала Ливия тихо, но так, что обе женщины сразу вытянулись. — Очень внимательно. Я… многое помню смутно. Голова тяжёлая. Мне нельзя сейчас возвращаться в дом.
Слова пришли почти сами. Не из памяти, а из инстинкта, который у неё всегда работал лучше логики в первые минуты опасности.
Бьянка закрыла рот ладонью и испуганно закивала.
— Нельзя, нельзя, дитятко, конечно нельзя. Я как увидела, что вы вздохнули, так сразу и поняла — если синьора узнает, не доживёте вы до рассвета…
Марта побледнела ещё сильнее.
— Она снова попытается?..
— А ты как думаешь? — впервые резко отрезала Бьянка и тут же виновато покосилась на Ливию. — Простите, панна… Господи, простите… язык мой…
Но Ливия только медленно вдохнула. Воздух склепа был холодный и густой, однако теперь хотя бы хватало места для вдоха.
— Хорошо, — сказала она. — Значит, мы уходим. Сейчас.
Обе женщины замерли.
— Сейчас? — шёпотом повторила Марта. — Но… но как? Наверху часовня. Ключи у сторожа. И если нас увидят…
— Кто должен прийти первым?
— Брат Маттео, — ответила Бьянка мгновенно. — Он всегда к заутрене идёт раньше других. Потом уже звонарь, потом слуги… если праздник или похороны.
— До него сколько?
Старая прищурилась, привычно считая не часами, а молитвами, звуками и светом.
— С четверть часа… может, с полчаса. Петухов уже слышно было, когда мы спустились. Тьма не полная. На востоке светлеет.
Ливия медленно кивнула. В теле было ощущение, будто её долго били слабостью, недоеданием и болезнью. Но голова, к счастью, начинала работать. Чётко. Сухо. По одному шагу.
— Мне нужна одежда теплее, — сказала она. — Платок. Плащ. Всё, что есть. И объясните: отсюда есть другой выход?
Бьянка замялась.
— Для мёртвых — нет. А для живых… — Она оглянулась на дальнюю стену, где между двумя плитами темнела узкая железная дверца, почти неразличимая в сумраке. — Есть старая ходовая, панна. Ещё ваш дед велел сделать, чтоб в шторм сюда воду можно было отводить и чтоб сторожам не таскать всё через часовню. К морской стене выходит, под террасой. Но там лестница скверная, сырая… и запор тяжёлый.
— Значит, туда и пойдём.
Марта ахнула.
— Вы не дойдёте.
— Дойду.
На самом деле она не была уверена. Колени всё ещё дрожали. Голова кружилась. Внутри плыло мерзкое чувство — будто тело долго лежало неподвижно и ещё не решило, хочет ли вообще снова принадлежать жизни. Но оставаться здесь было нельзя. Возвращаться наверх, где мачеха уже, скорее всего, приготовила похороны и раздел имущества, — ещё хуже.
Бьянка будто услышала не голос, а что-то другое — нечто в самой постановке плеч, в тоне, в том, как Ливия посмотрела на дверь. Старая женщина коротко, резко перекрестилась и вытерла мокрые щёки ладонью.
— Идём, — сказала она уже без прежнего причитания. — Марта, давай плащ. И чулки сухие. И мой тёплый платок. Быстро. Не реви.
Марта сорвалась с места. Бьянка помогла Ливии подняться из гроба окончательно. Когда та встала, на секунду в глазах потемнело, и склеп качнулся вместе с лампадой, плитами, свечами. Пришлось вцепиться в край каменного саркофага, пережидая приступ слабости.
Тело было очень лёгким. Не в смысле удобства — наоборот. Лёгкость болезненная, пустая, как у человека, которого долго держали на бульонах, молитвах и запретах. Под тяжёлым платьем грудная клетка казалась узкой, талия — тонкой до жалости, плечи — слишком хрупкими. Волосы, длинные, густые, тёмные, тяжёлой волной спадали ниже талии. Ливия поймала прядь пальцами и машинально сжала. Настоящие. Не её. Но теперь уже её.
Марта вернулась с маленьким узлом. Внутри оказался шерстяной плащ, серый платок, тёплые чулки и старые башмаки на мягкой подошве — явно не господские, а деревенские. И слава Богу.
— Это мои, — шепнула Марта, протягивая башмаки. — Вам сейчас лучше не в атласных…
Ливия коротко кивнула. Раздеться в склепе полностью было невозможно, но они справились как могли. Бьянка ловко подхватила подол траурного платья, Марта помогла натянуть поверх тонких чулок тёплые, завернула плечи в шерстяной плащ, укрыла волосы платком, спрятав блеск тёмных кос. С каждой минутой Ливия всё отчётливее понимала: эти две женщины не просто плачут над ней. Они уже выбрали сторону. Её сторону. И знают, чем рискуют.
Это было важнее любых объяснений.
Когда Бьянка осторожно провела пальцами по её лбу, проверяя жар, Ливия вдруг очень ясно почувствовала что-то, чего ещё не успела ни осознать, ни назвать. Не свою память. Не своей жизни. Чужую привычку к этой ладони. Детскую, глубокую, почти животную уверенность, что если Бьянка здесь, значит, совсем не пропадёшь. От этого неожиданного ощущения сердце кольнуло так остро, что пришлось отвернуться.
— Не плачьте, — тихо сказала она, хотя плакала не она, а Бьянка.
— Это я от радости, панна… — всхлипнула та. — И от страха. Больше от страха, если по правде.
— Тогда бояться будем потом.
Бьянка посмотрела на неё — и глаза её вдруг изменились. В них появилось не только изумление, но и внимательность. Будто старая нянька увидела, что из гроба поднялась вроде бы её девочка… и в то же время не совсем та, что легла туда вечером. Не чужая. Но другая. Слишком тихая, слишком собранная, слишком сухая в словах.
Ливия выдержала этот взгляд спокойно.
Старая ничего не сказала. Только перекрестила её ещё раз, будто решала для себя, что даже если чудо пришло странное, это всё равно чудо.
Железная дверца в дальней стене открылась с трудом. Сначала Бьянка долго возилась с засовом, забитым солью и ржавчиной. Потом все трое навалились плечами. Металл застонал. В узкую щель дохнуло таким холодом, что свечи почти погасли.
За дверцей оказалась лестница. Не парадная, не хозяйственная — какая-то полудикая, будто её вырубили в толще стены и с тех пор лишь иногда латали. Каменные ступени были узкие, сырые, скользкие по краям. Стены — шероховатые, потемневшие от влаги. Оттуда пахло морем уже сильнее, чем в склепе: солью, мокрыми водорослями, ночной сыростью и старым железом.
— Держитесь за меня, — прошептала Бьянка.
— За меня тоже, синьорина, — добавила Марта.
Ливия взяла их под руки. Ирония ситуации была в том, что в прошлой — или уже не прошлой? — жизни она сама вытаскивала доски, таскала металл, поднималась по лестницам с болгаркой и ящиками крепежа. А теперь едва могла спуститься на три ступени, не почувствовав, как сердце бьётся в висках от простого усилия.
Но спускалась.
Медленно. Осторожно. Переставляя ноги так, будто учится заново. Один раз башмак соскользнул по мокрому краю, и Ливия инстинктивно вжалась плечом в стену. Камень был ледяной. Марта всхлипнула. Бьянка сжала её локоть так крепко, что стало больно.
— Тише… тише… — бормотала старая больше себе, чем другим. — Почти дошли… вот же сатанинская лестница…
Внизу лестница кончилась коротким коридором, где потолок был ещё ниже. На правой стене серебрилась тонкая полоска света — не дневного, а какого-то предрассветного, распластанного по щели. В конце коридора чернела вторая дверь, уже деревянная, окованная железными полосами.
За ней шумело море.
Не романтично, не певуче — тяжело, густо, как дышит большое живое тело во сне. Удар волны о камень. Отступление. Снова удар. И ветер где-то наверху, проходящий сквозь бойницы или щели.
Бьянка отодвинула последний засов.
Дверь распахнулась наружу с таким воем, будто сама не верила, что её открыли.
Холодный воздух ударил в лицо сразу. Живой. Солёный. Ночной.
Ливия замерла на пороге.
Перед ними была узкая каменная площадка у самой замковой стены. Слева, выше, поднималась тёмная громада башни. Справа уходил вниз обрыв, и далеко внизу пенилась чёрная вода, разбиваясь о скалы. Над морем серело небо — ещё не свет, но уже не полная ночь. Горизонт был тяжёлый, сизый, и только на самом краю его лежала бледная полоса, как если бы кто-то провёл ножом по мокрому свинцу.
Воздух пах солью, холодным известняком, мокрой травой, штормом, который ушёл ночью, и рассветом, который ещё не решился начаться.
В другой ситуации Ливия остановилась бы только для того, чтобы запомнить этот вид. Она умела смотреть на пространство не глазами туриста, а глазами человека, который замечает, где камень треснул от влаги, где парапет держится на честном слове, как устроен отвод воды, где можно спрятать дверь, какую древесину ставили на ставни и каким ветром здесь точит металл.
Но сейчас вид лишь подтвердил: замок стоит у моря, и море это не декоративный фон. Оно здесь везде — в камне, в соли, в запахе, в мокрых пятнах под стеной, в ржавчине на кольцах, в холоде, забирающемся под шерсть плаща.
— Туда, — прошептала Бьянка, указывая на узкую тропу, идущую вдоль наружной стены к садовой террасе. — Если повезёт, караульный ещё на дворе, а здесь никого…
Ливия не успела спросить, что будет, если не повезёт.
Где-то наверху, со стороны часовни, ударил колокол.
Один раз.
Потом второй.
Бьянка побледнела так, что её лицо стало почти серым.
— Раньше… — прошептала она. — Проклятие. Брат Маттео раньше пошёл.
— Тогда не стоим, — сказала Ливия.
И они пошли.
Тропа была настолько узкой, что приходилось идти боком, прижимаясь к стене. Камень под ногами скользил. Плащ бился о колени. Ветер норовил сорвать платок. Марта дрожала не только от холода — у неё стучали зубы. Бьянка, наоборот, стала какой-то жёсткой, собранной, сухой, будто из старой няньки за одну минуту выветрился возраст, а остался только инстинкт сохранить ребёнка.
Они почти добрались до угла башни, когда сверху раздались крики.
Сначала один — удивлённый, мужской. Потом ещё. Затем чей-то пронзительный женский голос. Не слова — ещё нет, просто звук, в котором уже было и возмущение, и страх. И почти сразу вслед за ним — другой, более низкий, сдержанный. Женщина, привыкшая говорить тихо, но так, чтобы её слушали.
Мачеха.
Ливия не могла бы поклясться, что узнала её по-настоящему, если бы внутри не сжалось всё то чужое, болезненное, что осталось от прежней Ливии. Не воспоминание. Реакция. Как у животного, учуявшего запах того, кто его бил.
Она остановилась на секунду. Только на секунду. Но Марта сразу почувствовала это и обернулась.
— Панна?..
Ливия взяла себя в руки раньше, чем паника успела поднять голову.
— Не сейчас, — очень тихо сказала она. — Потом.
Наверху закричали громче. До них донеслись уже отдельные слова.
— …гроб…
— …пусто!..
— …святотатство…
— …не могла же сама…
— …закрыть ворота!
Бьянка перекрестилась на ходу.
— Ищут.
— Пусть ищут, — ответила Ливия.
И сама удивилась тому, как спокойно прозвучал её голос.
Спокойствие было не храбростью. Просто выбора не было.
Они обогнули башню. За ней тропа расширялась и переходила в старую террасу, с которой когда-то, вероятно, спускались к саду. Сейчас сад темнел ниже по склону, за каменной оградой. Деревья стояли голые, мокрые после ночной влаги, кусты роз были тщательно укрыты соломой. Дальше, сквозь ветви, едва виднелись хозяйственные постройки, конюшня, тёмные крыши слугинских домов и длинная дорожка к воротам.
Замок в предрассветном свете казался ещё больше, чем был. Серый, высокий, с узкими окнами, с четырьмя башнями, с центральным крылом, где когда-то, судя по сохранившейся лепнине и пропорциям, жили богато и широко. Даже отсюда было видно, что его не столько разрушило время, сколько обглодала жадность. Где-то сорваны медные водостоки. Где-то выбиты стёкла. Где-то обнажился камень под слоем штукатурки. Дом, который привык быть богатым, ещё держал спину, но уже чувствовал, что его начали распродавать по кускам.
У Ливии мелькнула странная, неуместная мысль: Крыша над левым крылом потечёт первой. И северную стену надо бы стянуть железными скобами.
Мысль была такой же естественной, как вдох. Она почти рассердилась на себя за это. Сейчас не до крыш.
Но именно это внезапно помогло. Когда ум цепляется за конкретное — трещину в камне, наклон балки, мокрый известковый шов, — страх перестаёт расползаться. У него появляются края.
Они добрались до маленькой калитки в садовой стене. Бьянка достала из кармана ещё один ключ — связка у неё, похоже, была на все грехи этого дома. Калитка отворилась без скрипа. За ней шла узкая тропа между мокрыми кустами, потом — заросшая аллея, потом огородные гряды и низкий сарай.
Отсюда уже можно было бежать.
Но тело Ливии решило иначе.
Как только опасность чуть-чуть отдалилась, ноги у неё подогнулись. Просто взяли и перестали держать. Мир качнулся. Бьянка что-то вскрикнула. Марта успела подхватить под локоть, но сама была слишком лёгкая. В итоге все трое почти рухнули на скамью у сарая — старую, мокрую, пахнущую прелыми листьями.
Перед глазами Ливии поплыло.
— Воды… — шепнула Марта.
— Нет, погодь… — Бьянка уже шарила по карманам, доставая маленькую плоскую флягу. — Это покрепче воды. Панна, глоточек. Только один.
Жидкость оказалась резкой, травяной, обжигающей. Что-то вроде крепкой настойки на анисе и ещё на чём-то горьком. Горло вспыхнуло. Зато голова чуть прояснилась.
Сквозь шум в ушах Ливия услышала, как по двору замка уже бегают люди. Лают собаки. Кто-то орёт на конюхов. Где-то хлопнула дверь. Женский голос — не Бьянки и не Марты — визгливо требовал проверить конюшню.
Ищут не мёртвую. Ищут проблему, — подумала Ливия.
Это почему-то показалось важным.
Если бы прежняя Ливия просто «воскресла» у всех на глазах, это было бы чудом. Шоком. Ужасом. Но если она исчезла из запертого гроба, оставив после себя пустую ткань, чужие крики и пустоту — это уже не чудо, а угроза. Скандал. Подозрение. Беда для тех, кто спешил её похоронить.
Значит, мачеха сделает всё, чтобы найти её раньше, чем она заговорит.
— Бьянка, — сказала Ливия, уже увереннее. — До вашего посёлка… далеко?
— Пешком — неделя, если с телегой и не спешить. Верхом — дня три. До рыбачьей слободы у мыса — полдня, если обойти виноградники и выйти к старой дороге. Там мой кум живёт. У него лодка и две комнаты над сараем. Он молчун. За деньги и за память о старом графе поможет.
Граф. Отец.
Чужая память дёрнулась снова: широкие плечи, запах кожи и табака, голос, который редко повышался, но всегда заставлял слуг выпрямляться. И ещё — усталость. Вина. Как будто он слишком поздно понял, кого привёл в дом после смерти первой жены.
— Тогда сначала к куму, — сказала Ливия. — И быстро.
Бьянка посмотрела на неё странно. Удивлённо и вместе с тем с каким-то новым уважением.
— Как прикажете, панна.
Ливия уже хотела ответить, что приказывать ей рано, когда сверху раздался новый крик — громче, ближе. И почти сразу за ним на дорожке, ведущей от бокового крыла к саду, появился человек.
Мужчина в плаще до колен, с фонарём в руке. На голове — шаперон. Двигался быстро, но не как слуга, а как человек, привыкший, что перед ним отступают. Свет фонаря качнулся по кустам, по мокрому камню, по калитке. Ещё секунда — и он увидит их.
— Сюда! — прошипела Марта и потянула Ливию с лавки.
Они втроём юркнули за сарай, в узкий промежуток между стеной и кучей пустых бочек. Бочки пахли вином, сырой дубовой клёпкой и плесенью. Ливия вжалась в стену, чувствуя, как стучит сердце — не в груди, а будто в самом воздухе вокруг.
Шаги приблизились.
Фонарь скользнул по углу сарая. Свет остановился так близко, что Ливия увидела на досках выступившую смолу и крохотного паука, спрятавшегося в щели.
— Кто там? — раздался мужской голос.
Не грубый. Молодой. Настороженный.
Бьянка задержала дыхание так шумно, что Ливия почти услышала этот звук отдельно от всего остального мира.
— Я слышал, что здесь кто-то есть, — сказал голос.
Шаги. Ещё ближе.
Ливия медленно, очень медленно опустила ладонь вниз и нащупала у стены что-то тяжёлое, холодное. Железный крюк. Старый. Ржавый. Если мужчина заглянет за угол, бить надо сразу. В висок или в кисть, чтобы выбить фонарь и выиграть секунду.
Она не успела додумать.
С другой стороны двора кто-то закричал:
— Пьетро! Сюда! В конюшне следы!
Шаги остановились. Мужчина тихо выругался себе под нос.
— Иду!
Свет качнулся и ушёл.
Они ещё несколько секунд не двигались. Потом Марта начала дрожать всем телом, и Бьянка почти беззвучно зашептала молитву.
Ливия всё ещё держала в руке железный крюк.
Когда опасность отступила, она посмотрела на него. Потом медленно положила обратно. Пальцы были белые от напряжения.
— Хорошо, — сказала она. — Теперь совсем быстро.
Они выбрались через низкую ограду сада в оливковую рощу. За ней шли террасы виноградников, мокрая от росы трава, редкие каменные межи. Небо светлело. Уже различались цвета: серебристые листья олив, чёрная земля, серые камни, рыжая крыша сторожки внизу. Воздух был такой холодный, что лёгкие ныли. Но в нём была свобода. Пока ещё крошечная. Пока ещё хрупкая, как первая трещина в замке.
Ливия оглянулась только один раз.
Замок на холме поднимался над морем тёмной громадой. Из часовни тянулся тонкий дымок. Во дворе бегали люди. Где-то на верхней галерее мелькнула женская фигура в тёмном — тонкая, прямая, неподвижная, как кинжал.
Изабелла.
Даже отсюда Ливия почувствовала тот холод, что остался в памяти тела не мыслью, а шрамом.
Не сейчас, — повторила она себе.
Месть — это роскошь сильных. А она пока едва стояла на ногах.
Тропа вела вниз, к морю, потом сворачивала в сторону мыса. Бьянка шла первой, не по годам уверенно. Марта поддерживала Ливию справа. С каждым десятком шагов замок оставался позади. С каждым шагом подол тяжёлого траурного платья намокал от травы, плащ тяжелел от соли, башмаки натирали пятки, а тело напоминало, что у него нет ни силы, ни привычки к дороге. Но Ливия шла.
Когда солнце наконец прорезало край неба тонкой бледно-золотой полосой, они спустились к маленькой бухте. Там стояло всего несколько домов — низких, каменных, с крытыми черепицей крышами. У причала качались три лодки. У одной из них копошился мужчина, подтягивая сети.
Бьянка подняла руку.
— Джулио! — негромко позвала она. — Джулио, сынок!
Мужчина обернулся.
Он был коренастый, смуглый, с короткой бородой и плечами, которые сразу говорили о работе с морем, а не с книгами. На нём была грубая куртка, пахнущая рыбой, солью и дёгтем. Глаза — серо-зелёные, настороженные. Он успел нахмуриться, сделать шаг к ним… и замер, увидев, кого Бьянка ведёт под руку.
Лицо у него стало такое, будто он увидел покойницу на рассвете.
Что, собственно, было не так уж далеко от правды.
— Santa Maria… — выдохнул он. — Бьянка… ты кого…
— Не ори, — отрезала старая неожиданно жёстко. — И не крестись так, будто тебя самого уже кладут. Это панна Ливия. Живая. И если язык тебе дорог, он останется за зубами.
Джулио открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Но… в замке колокол…
— Вот именно. Колокол там, а она здесь. В дом нас впусти.
Он посмотрел на Ливию. Долго. Взгляд его скользнул по бледному лицу, по траурному платью, по серому платку, по рукам, сжавшим край плаща. Потом что-то в нём смягчилось — не от жалости, а от той простонародной верности, что переживает страх, если человек ещё помнит, кому должен.
— В дом, — коротко сказал он. — Быстро.
Комната над сараем оказалась низкой, но тёплой. Там пахло дымом, рыбой, хлебом и влажным деревом. У стены стояла широкая кровать под грубым шерстяным покрывалом, у окна — стол, у печи — сундук и два стула. На подоконнике лежали сети, штопаные так аккуратно, словно кто-то делал кружево, а не ремонтировал снасть.
Как только дверь за ними закрылась, ноги у Ливии окончательно отказали. Она села на край кровати и поняла, что если сейчас ляжет, то уснёт мгновенно. А может, потеряет сознание. А может, снова проснётся неизвестно где.
Она не легла.
Джулио поставил на стол кувшин, хлеб, нож, миску с тушёной фасолью и какую-то рыбную похлёбку, пахнущую чесноком и травами. От горячего запаха у Ливии свело желудок так, словно тело вспомнило, что давно не ело.
Бьянка села рядом, не спуская с неё глаз.
— Панна… послушайте меня. Сейчас поедите, поспите немного, а после решим, что делать. Но в замок вам нельзя. Пока нельзя.
— Я знаю.
— И… — Бьянка замялась. — Простите старуху, если глупость скажу. Вы… вы как будто и вы… и не вы.
Марта ахнула и уставилась на тётку.
Ливия посмотрела в морщинистое, усталое лицо Бьянки. На эти глаза, в которых было всё — страх, любовь, верность и упрямое желание понять.
Она могла солгать. Сказать, что просто ударилась. Что память путается. Что ей дурно. И это было бы даже разумно. Но в душе поднималось ясное, твёрдое чувство: этой женщине надо дать хоть что-то, за что она сможет держаться.
— Бог дал мне ещё одну жизнь, — сказала Ливия тихо, подбирая слова не для истины, а для выживания. — А у тех, кого вытаскивают с того света, голова не сразу становится прежней. Что-то я помню. Что-то будто в тумане. Но одно знаю точно: обратно я не вернусь, чтобы меня положили в тот гроб снова.
Бьянка закрыла глаза. По лицу её медленно потекли слёзы, но рот при этом сжался так решительно, что Ливия невольно подумала: вот на ком в этом мире и держатся дома, дети и память. Не на графах. Не на священниках. На таких вот старухах, которые плачут, но если надо — ночью вытащат покойницу из семейного склепа и проведут через ползамка.
— И не вернётесь, — сказала Бьянка. — Пока я жива, не вернётесь туда слабой.
Слабой.
Слово легло между ними тяжело. Не как обида. Как приговор прежней жизни этой Ливии.
Ливия медленно взяла ложку. Похлёбка была горячая, слишком солёная, чесночная, грубая. И лучше любой ресторанной еды, потому что возвращала телу тепло. После третьей ложки перестали дрожать пальцы. После пятой — голова начала проясняться так, что можно было уже не просто смотреть, а думать.
И первая мысль была холодной и точной.
У мачехи, скорее всего, есть бумаги. Или она думает, что есть. Возможно, завещание. Возможно, доступ к сундукам. Возможно, ключи, печати, люди. Она уже объявила смерть. Уже начала действовать. И теперь не остановится.
Значит, Ливии нужно не чудо. Не праведный гнев. Не бег с криком «это моё».
Ей нужны время, имя, деньги и опора.
Она подняла глаза на окно. За стеклом уже светало окончательно. Море стало серо-голубым. Над крышей сарая кричали чайки. Внизу стукнуло весло о борт лодки. Всё было так буднично, будто никакая покойница этой ночью не выбралась из гроба.
Ливия положила ложку.
— Бьянка, — спросила она, — в посёлке… кузнец хороший есть?
И по тому, как старуха моргнула, по тому, как Марта перестала всхлипывать и уставилась на неё, по тому, как Джулио медленно обернулся от двери, Ливия поняла: прежняя Ливия такого вопроса не задала бы никогда.
Тем лучше.
Потому что прежняя лежала бы сейчас в склепе.
А эта собиралась жить.

Глава 2.

Глава 2

Ливия проснулась от собственного дыхания.
Не от шума — от его странной, непривычной тяжести. Как будто грудь забыла, как это делается, и теперь осторожно училась заново: вдох — медленный, с паузой, словно проверка; выдох — чуть длиннее, будто тело не до конца уверено, что его не прервут.
Она не открывала глаза.
Не потому что боялась — страх был где-то глубже, ещё не оформленный в мысль.
Просто… не спешила.
Сначала нужно было понять.
Под спиной — не доски. Не ткань. Камень.
Холодный, плотный, сырой. Он не просто касался — он тянул из неё тепло, впитывал, словно губка. И этот холод был знакомым, но не из её жизни.
Запах.
Он был первым, что стало по-настоящему чётким.
Воск. Сырость. Камень. И что-то ещё — сладковато-тяжёлое, как цветы, которые слишком долго стояли в закрытом помещении. И под этим — еле заметный, но отчётливый запах… старой ткани. Той, что лежала на теле не день и не два.
Мысль пришла спокойно.
Слишком спокойно.
Я была в гробу.
Она не дернулась.
Не вскрикнула.
Не открыла глаза.
Просто приняла это как факт, который уже случился и не требует реакции.
Дыхание стало чуть глубже.
Значит, не там.
Значит, вытащили.
Значит… жива.
Или почти.
Она медленно, очень медленно пошевелила пальцами.
Сначала — одним. Потом вторым. Суставы откликнулись с задержкой, будто заржавели. Лёгкое покалывание, как от застоя крови, прокатилось по ладони.
Работает.
Хорошо.
Она позволила себе открыть глаза.
Свет был мягким.
Не дневным — приглушённым, колеблющимся. Несколько свечей стояли чуть в стороне, их огонь дрожал, отражаясь в камне и создавая живые тени, которые двигались, как будто сами по себе.
Потолок был низким.
Каменным.
С трещинами, в которых скапливалась темнота.
Она не сразу поняла, где находится. Точнее — тело поняло быстрее, чем разум.
Склеп.
Но уже не внутри гроба.
Она лежала на узкой каменной плите, укрытая тканью до груди. Ткань была тяжёлая, шероховатая, пахла тем же — воском и временем.
Голова чуть повернулась.
И только тогда она увидела их.
Женщина.
Седые волосы, убранные под тёмный платок. Лицо — усталое, изрезанное морщинами, но не старое в привычном смысле. Скорее — прожитое. Она сидела, склонившись вперёд, руки сжаты, губы шевелятся — шепчет молитву.
Рядом — девушка. Лет шестнадцать, не больше. С красными от слёз глазами, сжатым ртом, пальцы цепляются за край скамьи, как будто это единственное, что держит её в реальности.
Они не смотрели на неё.
Пока.
Ливия наблюдала.
Не спеша.
Не выдавая себя.
Сначала — оценка.
Кто они.
Опасны ли.
И… что делать.
В груди стало теплее. Мысль — чётче.
Не показывать сразу.
Это было первое решение.
Не потому что она хитрая.
Потому что живая.
Она знала слишком хорошо: если тебя уже похоронили — значит, кому-то это было нужно.
А значит — возвращаться туда, где тебя «убрали», — глупость.
Она слегка вдохнула глубже.
Этого оказалось достаточно.
Женщина подняла голову.
Их взгляды встретились.
Мир на секунду остановился.
Не от пафоса.
От настоящего шока.
Глаза женщины расширились — не красиво, не театрально, а резко, живо. Руки дрогнули. Она не закричала. Только вдохнула — резко, сдавленно, будто воздух ударил в горло.
— …святые небеса… — выдохнула она едва слышно.
Девушка обернулась.
И вот она уже не выдержала.
— Тётушка… — шёпотом, сорвавшимся в писк.
Она вскочила, но не побежала. Застыла, не решаясь подойти.
Ливия не двигалась.
Смотрела.
Спокойно.
Слишком спокойно для той, кого только что «вернули с того света».
И именно это заставило женщину прийти в себя быстрее.
Она поднялась.
Медленно.
С осторожностью, как подходят к чему-то хрупкому… или опасному.
— Дитя… — тихо, почти ласково.
Ливия моргнула.
Один раз.
И только потом позволила себе чуть приподнять голову.
Мир качнулся.
Не сильно. Но достаточно, чтобы понять — тело слабое. Очень.
Она не стала делать вид, что всё в порядке.
Наоборот.
Пусть думают, что она слаба.
Это выгодно.
— Воды… — голос вышел хриплым, тихим.
Настоящим.
И это было лучшее, что она могла сейчас сказать.
Девушка сорвалась с места.
— Сейчас! Сейчас!
Шаги — быстрые, неровные.
Женщина осталась.
Села ближе.
Смотрела.
Не на «чудо».
На неё.
Внимательно.
Слишком внимательно.
— Ты слышишь меня? — тихо.
Ливия посмотрела на неё.
И в этот момент в голове что-то щёлкнуло.
Не воспоминание.
Отголосок.
Чужое.
Няня.
Слово пришло само.
Она не стала его озвучивать.
Просто кивнула.
Слабо.
Женщина выдохнула.
И только теперь позволила себе коснуться её руки.
Тёплой ладонью.
Живой.
— Господь милостив… — прошептала она, но в голосе не было восторга. Было облегчение. И тревога.
Большая тревога.
Ливия это почувствовала сразу.
И правильно.
Потому что через минуту она уже знала — почему.
— Никому… — тихо, почти не двигая губами, сказала женщина, наклоняясь ближе. — Ты понимаешь? Никому.
Ливия смотрела на неё.
И кивнула.
Сразу.
Без вопросов.
И это было второе правильное решение.
Девушка вернулась с чашкой.
Вода пахла глиной и чем-то металлическим.
Ливия сделала глоток.
Маленький.
Горло отозвалось болью.
Хорошо.
Жива.
Она закрыла глаза на секунду.
И позволила себе подумать.
Коротко.
Чётко.
Меня убрали.
Меня похоронили.
Я вернулась.
И если я вернусь туда — меня добьют.
Вывод был прост.
И не требовал эмоций.
Она открыла глаза.
Посмотрела на женщину.
И впервые сказала чуть больше, чем нужно:
— Я не вернусь туда.
Тишина.
Густая.
Девушка замерла.
Женщина смотрела на неё долго.
Очень.
А потом медленно кивнула.
— Я знаю.
И в этих двух словах было больше, чем объяснение.
Там была правда.
Значит — она не ошиблась.
Ливия выдохнула.
Слабо.
Но внутри — впервые стало спокойно.
Не потому что безопасно.
Потому что понятно.
Она жива.
Но не для того, чтобы жить как раньше.
Она осторожно приподнялась.
С трудом.
Тело протестовало, но слушалось.
Хорошо.
Очень хорошо.
— Сколько… — голос всё ещё хрипел, — времени?
— Три дня, — тихо ответила женщина.
Три дня.
Ливия кивнула.
Значит — там уже всё решили.
Тем лучше.
Она снова легла.
На этот раз — осознанно.
И позволила себе улыбнуться.
Едва заметно.
— Тогда… — прошептала она, — пусть хоронят.
Девушка вздрогнула.
Женщина — нет.
Она смотрела.
И впервые в её взгляде появилось не только беспокойство.
Интерес.
И осторожное… уважение.
— Как тебя звать, дитя? — тихо.
Ливия посмотрела на неё.
И ответила сразу.
Не задумываясь.
— Ливия.
И только потом добавила, чуть тише:
— Так и было.
Она не сказала «будет».
Потому что знала.
Теперь — будет иначе.
Свеча треснула.
Капля воска медленно потекла вниз.
Где-то наверху, за толстыми стенами, был мир.
А здесь — начало.
Не возвращения.
А новой жизни.
И в этот раз — она не собиралась её отдавать.