Наступит завтра

Пролог

Все события и герои вымышлены.

Любые совпадения с реальными личностями случайны

Ещё не растаял снег, когда в хмуром февральском небе зазвучали раскаты грома. Интернет тотчас запестрел вспышками молний, а на Главном канале необычному природному явлению посвятили вечерний выпуск новостей.

Граф не поддался всеобщему восторгу. Старик знал, что зимняя гроза предвещает беду. За его долгую жизнь такое случалось лишь однажды: в год Великих перемен, или, как называл его Граф, в год его великой ошибки.

Три минувших десятилетия не стерли из памяти старика события прошлого. Он помнил свержение правящей аристократии, как вчера.

Все началось с того, что Марк Штольц, юный выходец из низов, собрал единомышленников и устроил графам кровавую бойню. Уцелевшие аристократы в спешке покинули свои поместья. Марк занял почетную должность Главы и утвердил новую власть в лице Городского совета. Градуб стал независимым государством. На границах его земель быстро выросла глухая каменная стена, отрезавшая город от всего мира.

Шли годы. Новая власть объявила войну преступности. В тёмные переулки провели электричество. Служба Заботы опутала улицы паутиной из видеокамер: у каждого фонарного столба появились глаза и уши.

Похорошела городская больница. Благодаря реформе здравоохранения, медперсонал сократили, а на невыплаченные людям зарплаты сделали ремонт.

Появлялись новые предприятия, а вместе с ними сотни новых рабочих мест. Братья-близнецы, по фамилии Винтер, открыли фармацевтический завод. На этом их добродетель не закончилась: предприниматели позаботились и об умах сего города. В самом сердце Градуба близнецы построили стеклянный небоскреб и дали ему имя ученого-биотехнолога — Николая Крука. Открытие центра экспериментальных наук со всем торжеством транслировали по телевидению.

Конкуренты из малого бизнеса чахли. Братья-близнецы процветали. Со временем их предприятия объединились в корпорацию Винтер.

Изменились в лучшую сторону и районы. Верхний — застроили небоскребами. В них проживал средний класс. Центральный — облагородили инсталляциями, велодорожками и летними верандами. Вдоль Загородного шоссе грибами росли особняки, за высокими заборами которых прятались тайны богачей.

Лишь Нижнего района не коснулись изменения. Здесь, в грязных пятиэтажках, ютились простые рабочие, покорно ожидавшие перемен. Зеленой полосой через весь город тянулся лес. За годы правления Марка он превратился в ухоженный парк. «Солнечный» — гласила неоновая вывеска над коваными воротами. Граф зашел внутрь и погрузился в поток нарядных людей. На дорогую одежду и парфюм градубцы никогда не скупились. Каждый выход из дома был для них, как дефиле.

Старик свернул на тропинку и вскоре вышел к заброшенному розарию. Ветви вековых дубов скрипели под порывами ледяного ветра. Графу казалось, что в их шуме он слышит стон собственной совести.

Колючие изгороди тянулись до самого горизонта, как проволока на тюремном заборе. Наступит лето, и в саду распустятся черные розы. Право любоваться заброшенным местом, единственное, что осталось у Графа после года Великих перемен.

С тех пор много воды утекло. Старшее поколение жило настоящим, молодежь — будущим, а Граф, единственный оставшийся в городе аристократ, прошлым. Он стал посмешищем. Сумасшедшим бездомным, о котором слагали невероятные легенды.

Старик не обижался. Горожане не замечали за красивым фасадом прогнившие стены. Но Граф знал, что придёт время, и посыплется штукатурка…

Тучи разошлись. Заполыхало в последний раз рубиновое зарево. Кровавый, завораживающий до мурашек, послегрозовой закат не предвещал ничего хорошего. Бездомный знал это. За годы, проведенные на улицах, он научился дышать в унисон с родным городом.

Он колебался. «Стоит ли предупреждать жителей о грядущих бедах? Людям нравится верить в хорошие предсказания, но плохие они слышать не хотят».

Старик увидел парня, бредущего по аллее парка. «На ногах — треники. В руках — спортивная сумка. Поверит ли он? Скорее нет. Его разум озабочен прокачкой мышц ради покорения очередной цыпочки. Рассказать рыжему главврачу в окне городской больнице? Пф! Что ему катаклизмы и беды! Его катастрофа — это пустая бутылка из-под коньяка. Вот кудрявый помощник главврача — другое дело! Парень умен не по годам. Кто знает, может однажды он свершит важное научное открытие, но сейчас… Его глаза зашорены скепсисом, а разум занят диссертацией. Поведать о дурном предчувствии юной балерине? Девушка пришивает брендовую бирку к платью. Больше всего на свете ей хочется славы. И пусть весь город горит! Сказать об угрозе дочери Главы? Исключено. Она спешит на показ мод. Да и кто станет слушать бездомного? Девушка-продавец пустившая переждать непогоду в магазине? Выслушает, но не всерьез. Скорее, из жалости к промокшему старику».

Солнце скрылось за горизонтом. Стих городской шум. Последние зеваки разбрелись по квартирным норкам. Бездомный достал из чемодана клетчатое одеяло. Он любил ночевать в Заброшенном розарии. В забытом людьми месте старик видел отражение собственной судьбы.

Он стал никем. Марк Штольц присвоил поместье Графа и стер его имя из учебников. Но существование бездомного аристократа не перестало быть правдой. Как и проклятая связь, навсегда связавшая судьбу Графа с человеком, уничтожившим его личность.

Глава 1

Еня открыла ноутбук. В глаза ударила пустота белого листа. Подушечки пальцев робко коснулись прохладной клавиатуры. Эмоции внутри бурлили и искали выход в словах. «Всё получится», — подбодрила себя девушка.

Еня не была писателем, и ее блог в Лайкограме не пользовался популярностью, однако в душе девушки зеленым бутоном зрела надежда: ее послание заметят. Она начала издалека:

«Меня зовут Еня Ромашкина. По паспорту я Евгения, но так уж повелось… Мне 20 лет. Как и большинство моих ровесников, я не знаю, как жить эту жизнь. Днем я учусь, а по вечерам прозябаю на работе, которая мне не откликается, но дает хлеб. В детстве я хотела стать художницей, но с годами мечта выцвела, словно краски на старом холсте. Я не буду углубляться в причины своего карьерного выбора. Всё до тошноты пошло: свое туманное далёкое счастье я променяла на серое, но такое надежное настоящее. Не суди меня, читатель. Всю жизнь я прожила в Нижнем районе, а моя семья едва сводила концы с концами. По этой причине, к моменту совершеннолетия у меня выработался страх остаться без денег. Так что сейчас я работаю продавцом в магазине и учусь на банкира. Я ничего не смыслю в цифрах, но мама рада моему выбору. Она была ведущим экономистом города, но выбрала любовь и семью. Их брак с отцом принес множество плодов: меня, сестру, брата, скандалы, кредиты.

Мы никогда не обсуждали проблемы. За молчанием скрывалась цена семейного благополучия. Мама умеет всему давать цену. Иногда мне кажется, что при знакомстве она мысленно наклеивает ценники людям на лбы…».

Бегущая по листу строка остановилась и попятилась назад, съедая буквы. «Ближе к делу», — упрекнула себя Еня. Она убрала за ухо розовую прядь и сосредоточилась на тексте.

«Мой папа болен. Неделю назад он превратился в монстра. Мы вызвали скорую помощь, но она не приехала. Я каждый день обиваю порог городской больницы, но всё тщетно. В регистратуре говорят: ждите. Сейчас сезон гриппа, и мы перегружены. Рано или поздно и до вас доедем. Они не понимают, что может быть поздно… Я создала блог, чтобы привлечь общественность. Клянусь дать происходящему максимальную огласку».

Она вздрогнула. Чужой взгляд, цепкий и внимательный, прожигал дыру в спине. Дрожа от внезапно нахлынувшей тревоги, девушка прикрыла крышку ноутбука и резко обернулась. Угольно-черные глаза Главы пристально следили за ней через окно. Плоское, испещренное морщинами, лицо Марка Штольца сияло в лучах прожекторов. Ночь поглотила Градуб, но не массивную фигуру его отца-основателя.

Еня закрыла шторы и осталась наедине с необъяснимым, растущим внутри, липким комом страха. «Спокойно. Это всего лишь рекламный билборд».

Дрожащими руками девушка взяла в руки кружку. Горячий чай обжег губы и вернул ее к реальности. Загорелся погасший экран. Пальцы вновь застучали по клавиатуре. Преодолев первые три абзаца, мысль высвободилась из-под гнета самоцензуры и полетела свободно, словно птица из клетки.

«В то утро папа вошел на кухню в старом халате, но уже покрытый синими чешуйками. С клыками во рту. Он варил кофе в турке и насвистывал песенки, словно ничего не замечал. Мы с домочадцами переглянулись. Накануне этого удивительного превращения папу лихорадило, но он списывал всё на простуду.

Мой младший брат Дэн тут же запустил прямой эфир в Лайкограме и сообщил подписчикам, что его батя похож на ящерицу. Мама рявкнула, чтобы он выключил, и велела нам молчать. Дэн расстроился. Он жаждал поделиться с друзьями сенсацией. Мне же рассказывать семейный секрет было некому: моя единственная подруга Анжела давно отдалилась…

Родители не хотели вызывать врачей, все надеялись, что само пройдет. Они боялись поднимать шумиху. Их волновали вопросы, свойственные старшему поколению: а что люди скажут? не уволят ли с работы?

После долгих споров с семьей я сама позвонила в скорую помощь. Диспетчер ровным голосом сказал ожидать врачей и посоветовал изолировать заболевшего. Папа не возражал. Он позвонил на завод, взял отпуск и заперся в родительской спальне».

Еня оторвалась от экрана. Назойливый прожектор желтым лучом лез в комнату между штор и подсвечивал разбросанные по столу учебники. «Уборка не сделана, а значит, утром будет нагоняй от мамы. Чёрт. Нужно дописать. Лягу часом раньше или позже, уже неважно. Всё равно не высплюсь», — решила девушка.

«Потянулись дни. Мама переехала в гостиную. В целях безопасности для папы она выделила отдельную посуду. Мы оставляли тарелки с едой возле родительской спальни и кипятили их после каждого приема пищи.

Мы общались с папой по переписке. С каждым разом он отвечал всё короче, всё безучастней. Вчера он перешел на эмодзи, а сегодня замолчал. Из спальни доносится лишь бубнеж телевизора и шелест газет.

Я чувствовала, что за запертой дверью происходит нечто ужасное. Что именно — узнать не получалось. Мама заперла папу на замок и запретила нам подходить к спальне. Ощущая собственное бессилие, я пыталась жить, как прежде: есть, спать, пробивать товар на кассе, улыбаться покупателям и считать часы до окончания смены.

В те дни я вернулась к рисованию. Карандашные штрихи, мокрый след акварельных красок, образы, расцветающие на бумаге… Процесс затягивал. Я забывалась. Так прошла неделя. Скорая так и не приехала.

Дорогие читатели, может быть, среди вас есть врачи? Буду благодарна любой поддержке, каждой попытке повлиять на ситуацию. Больше мне не к кому обратиться».