Натрамн Лири.

Туман в Селдваре был живым. Он не просто висел в воздухе, как обычная дымка; он дышал, полз по разбитым тротуарам, словно невидимый хищник, заглядывал в пустые глазницы окон заброшенных домов и нашептывал на ухо забытые страхи. Натрамн чувствовал его липкое, холодное прикосновение на коже, вдыхал его затхлый, пахнущий сырой землей, ржавчиной и чем-то неуловимо гнилостным запах. Этот город был его личным адом, и он вернулся сюда добровольно, ведомый силой, которую не мог ни понять, ни сопротивляться ей.

Все началось с головной боли. Не обычной мигрени, а раскаленного гвоздя, вбитого в череп, пульсирующего в такт с его собственным, сбившимся ритмом сердца. А потом появился список. Он просто лежал на кухонном столе в его убогой квартирке, исписанный корявым, незнакомым почерком на пожелтевшем, словно древний пергамент, листе бумаги.

1. Анна Ковач

2. Иштван Варга

3. Эстер Надь

4. ...

Имена. Просто имена, без адресов, без объяснений, без единой зацепки. Но Натрамн знал. Где-то в глубине своего расколотого сознания, в том месте, где разум граничил с безумием, он знал, что должен найти этих людей. Это было не просто желание, не любопытство, а приказ, выжженный в его мозгу, словно клеймо. Каждый удар сердца отзывался эхом этого приказа.

Первым в списке была Анна Ковач. Старые, пыльные архивы, которые он откопал в заброшенной городской библиотеке – месте, где книги рассыпались в прах от одного прикосновения, а воздух был пропитан запахом тлена и забытых историй – подсказали, что она жила в многоквартирном доме на самой окраине города. Здание, похожее на бетонный скелет, выпотрошенный временем и забвением, встретило его тишиной, настолько плотной, что она давила на барабанные перепонки. Внутри пахло плесенью, сыростью и отчаянием, которое, казалось, въелось в сами стены. Дверь в квартиру Анны была приоткрыта, словно приглашая войти в ловушку.

Комната была пуста, если не считать старого, продавленного кресла, обращенного к стене. На стене, прямо перед креслом, висела единственная фотография — выцветший снимок улыбающейся девушки, чьи глаза, казалось, следили за каждым движением Натрамна. Под ним на обоях, словно кровью, было нацарапано одно слово: «ПРОСТИ». В воздухе витал едва уловимый запах лаванды, смешанный с чем-то сладковатым, тошнотворным. Запахом разложения, который, казалось, проникал в легкие и оседал там. Натрамн обыскал квартиру, его руки дрожали, когда он касался холодных, липких поверхностей. Он нашел лишь старую куклу с выколотыми глазами, спрятанную под кроватью, и несколько пожелтевших писем, в которых не было ничего, кроме обыденных новостей. Никаких следов Анны. Только это жуткое ощущение, что она все еще здесь, незримо присутствует, наблюдает из темноты, ее невысказанная боль пропитывает каждый уголок.

Он вычеркнул ее имя. Рука дрожала так сильно, что карандаш чуть не выскользнул из пальцев.

Следующим был Иштван Варга. Он, судя по записям, работал смотрителем на старом кладбище, расположенном на холме за городом. Туман здесь был еще гуще, он цеплялся за покосившиеся могильные плиты, словно саван, окутывая их в призрачную дымку. Натрамн брел между покосившихся крестов, его фонарь выхватывал из мглы искаженные лица каменных ангелов, чьи пустые глазницы, казалось, смотрели прямо в его душу. Ветер завывал, проносясь сквозь голые ветви деревьев, и этот звук был похож на стоны тысяч неупокоенных душ.

Домик смотрителя, покосившийся и заросший плющом, стоял на отшибе, словно забытый всеми. Дверь была заперта, но замок поддался после нескольких ударов. Внутри царил хаос: перевернутая мебель, разбитая посуда, разбросанные по полу бумаги. Натрамн осторожно ступал по обломкам, его сердце колотилось в груди, предчувствуя что-то ужасное. На стене, над камином, висел старый календарь, на котором красным кружком была обведена дата – день, когда, судя по всему, Иштван исчез. Рядом с календарем, приколотый к стене ржавым гвоздем, висел рисунок: детский, неумелый, изображающий человека, стоящего на коленях перед чем-то большим и темным, с множеством глаз. Натрамн почувствовал, как по его спине пробежал холодок.

В углу комнаты, под грудой старых газет, он нашел дневник Иштвана. Почерк был неровным, нервным, словно человек писал в лихорадке. Страницы были полны бредовых записей о «шепчущих тенях», о «глазах в тумане», о «списке, который нужно завершить». Иштван писал о том, как он пытался сопротивляться, как пытался бежать, но «они» не отпускали. Последняя запись была особенно жуткой: «Они пришли за мной. Я видел их лица. Они были… моими. Моими собственными лицами, искаженными в гримасе ужаса. Я не могу больше. Список… он должен быть завершен. Прости меня, Господи». Натрамн закрыл дневник, его руки дрожали. Он вычеркнул имя Иштвана.

Эстер Надь. Ее имя было следующим. Она, как выяснилось, работала медсестрой в старой, давно заброшенной психиатрической лечебнице, расположенной на окраине Селдвара. Это место было легендой, источником самых мрачных городских баек. Говорили, что там проводились ужасные эксперименты, что души пациентов до сих пор бродят по коридорам, а стены пропитаны их криками. Натрамн чувствовал, как его собственное здравомыслие начинает давать трещину, когда он приближался к этому зданию, похожему на гигантскую, безглазую горгулью, застывшую в вечном молчании.

Ворота были распахнуты, словно приглашая войти в пасть чудовища. Внутри царил полумрак, лишь изредка пробиваемый лучами луны сквозь разбитые окна. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом медикаментов, гнили и чего-то еще, более зловещего – запахом безумия. Коридоры тянулись бесконечно, уходя в темноту, а каждый шорох, каждый скрип пола заставлял Натрамна вздрагивать. Он слышал голоса, шепот, смех, плач – все это, казалось, исходило из самих стен, из теней, танцующих в углах.

Кабинет Эстер Надь был на втором этаже. Дверь была выбита, а внутри царил полный разгром. Медицинские карты были разбросаны по полу, инструменты валялись вперемешку с разбитыми колбами. На столе, среди осколков стекла, лежала фотография Эстер – молодая, красивая женщина с добрыми глазами. Под фотографией, придавленная тяжелым пресс-папье, лежала записка, написанная ее рукой: «Я не могу больше молчать. Они приходят по ночам. Они шепчут мне имена. Я знаю, что это не просто пациенты. Это… это что-то другое. Я должна остановить это. Я должна найти того, кто начал этот список. Я знаю, что он здесь. Он… он похож на меня».