Навьи Узы

Глава 1. Ночь на Ивана Купала.

Разорванная нить...

Воздух пах летом.

Не тем городским летом, пропахшим бензином и асфальтовой пылью, а настоящим — травами, нагретой землей, водой, в которой отражаются звезды. Марина стояла на краю старого озера, вдыхала этот запах полной грудью и чувствовала, как что-то, затянутое узлами в груди, начинает потихоньку распускаться.

Она приехала сюда три дня назад. Взяла отпуск — первый за два года, села в электричку, доехала до станции с названием, которое никто из ее коллег не смог бы произнести правильно, и пошла пешком туда, где в детстве бабушка брала ее за руку и говорила: «Здесь сила, Маринка. Чувствуешь? Вода здесь живая».

Тогда она чувствовала. В семь лет — остро, ярко, до мурашек на коже. Сейчас, в двадцать семь, ей казалось, что способность чувствовать живую воду осталась где-то в детстве, вместе с бабушкиными сказками, плетеными венками и верой в то, что в ночь на Ивана Купала сбываются самые заветные желания.

Она опустилась на траву у самой воды. Озеро было старым, глубоким, с темной, почти черной водой, которая даже в самый жаркий день оставалась холодной. Местные обходили его стороной — говорили, что оно бездонное, что на дне лежат утопленники, что в полнолуние из воды выходят русалки. Марина в детстве верила. Потом выросла, закончила исторический факультет, написала диплом по славянской мифологии, научилась отделять факты от вымысла, источники от интерпретаций.

Или только думала, что научилась.

Рядом с ней лежали цветы — полевые ромашки, васильки, ветки папоротника, которые она нарвала на опушке, пока солнце не село. По бабушкиному рецепту, венок на Ивана Купала нужно плести в одиночестве, молча, загадывая желание на каждый стебель.

— Глупость, — сказала она вслух, беря в руки ромашки. — Полная глупость.

Но пальцы уже начали переплетать стебли.

Она не знала, зачем это делает. Может быть, от одиночества, которое заполнило ее жизнь так плотно, что она перестала замечать его границы. Три года в архиве, среди пыльных документов и чужих судеб. Два неудачных романа, после которых она разучилась верить в то, что кто-то может остаться. Бесконечные вечера в пустой квартире, когда телевизор работает фоном, а в голове — тишина.

«Я хочу изменить свою жизнь», — подумала она, вплетая василек. «Я хочу чувствовать. Хочу живого. Хочу…»

Она не знала, чего хотела. Может быть, поэтому и приехала сюда — в надежде, что вода, помнящая бабушкины сказки, подскажет.

Венок получался красивым. Полевые цветы переплетались с ветками папоротника, и в сумерках они казались не просто цветами, а чем-то живым, светящимся изнутри. Марина поднесла его к лицу — пахло травами, медом, озерной свежестью.

Она достала из кармана свечу. Тонкую, восковую, купленную в церковной лавке — бабушка говорила, что в эту ночь не важно, каким богам молиться, важно, чтобы сердце было открыто. Марина воткнула свечу в центр венка, зажгла спичку.

Огонек вспыхнул маленьким, трепетным язычком, отразился в черной воде, и на мгновение Марине показалось, что там, в глубине, кто-то смотрит на нее. Она тряхнула головой — показалось. Просто нервы, темнота, одиночество.

Она поднялась на ноги, подошла к самой кромке воды. Венок со свечой лежал на ее ладонях — теплый, живой, пульсирующий в такт ее сердцу.

— Бабушка говорила, — произнесла она тихо, обращаясь к темной воде, — что в эту ночь вода помнит всё. Помнит тех, кто был до нас. Помнит желания, которые мы загадываем. Помнит… правду.

Ветер стих. Даже трава перестала шелестеть. Тишина опустилась на озеро такая плотная, что Марина слышала, как бьется ее собственное сердце.

Она закрыла глаза. Загадала желание. Не громкое, не «стать миллионершей» или «встретить принца». Простое. Честное.

«Я хочу изменить свою судьбу. Я хочу почувствовать, что живу. Я хочу… чтобы что-то случилось. Что угодно. Только не это. Не пустота».

Она опустилась на колени, наклонилась и бережно поставила венок на воду.

Он поплыл. Медленно, плавно, свеча горела ровно, не мигая, и ее отражение тянулось по черной глади золотой дорожкой. Марина смотрела, как венок удаляется от берега, как цветы кружатся в медленном танце, как огонек становится все меньше, превращаясь в точку.

— Сбудется? — прошептала она в тишину.

Озеро не ответило.

Она сидела на берегу, обхватив колени руками, и смотрела на воду. Ночь опускалась быстро — сумерки сгустились в темноту, звезды высыпали на небо крупной россыпью, и луна, почти полная, висела низко, отражаясь в озере серебряным пятном.

Венок уплыл далеко. Огонек свечи стал крошечным, но не гас, и Марине казалось, что он зовет ее, тянет к себе, как в детстве тянули бабушкины руки.

— Глупости, — сказала она снова, но голос прозвучал неуверенно.

Она поднялась, отряхнула джинсы, собралась идти к домику, который сняла у местной старухи на краю деревни. Но ноги не слушались. Они сами понесли ее к воде, ближе, еще ближе, пока подошвы кроссовок не коснулись влажного песка.

Озеро дышало.

Она чувствовала это всем телом — как вода пульсирует, как от нее идет волна за волной, теплая, тягучая, обволакивающая. Это было неправильно — озеро всегда было холодным, даже летом, даже в самый зной. Но сейчас вода казалась теплой. Живой.

Марина скинула кроссовки. Носки. Опустила ноги в воду.

Тепло поднялось от ступней к коленям, от коленей к бедрам, разлилось по животу, сжало грудь. Это было похоже на объятия. На те, которых ей так не хватало.

— Что со мной? — прошептала она, чувствуя, как вода поднимается выше, как тянет ее вперед, в глубину.

Она сделала шаг. Второй. Вода дошла до пояса, пропитывая джинсы, прилипая к телу тяжелой тканью. Третий шаг — вода поднялась к груди. Четвертый — она уже не чувствовала дна.

Она плыла. Не понимая зачем, не контролируя себя, просто двигалась туда, где все еще горел огонек свечи на венке из полевых цветов. Вода была теплой, мягкой, и Марине казалось, что она плывет не в озере, а в чем-то большем — в самой себе, в своих забытых желаниях, в темноте, которую она носила внутри столько лет, что перестала замечать.

Глава 2. Хищный бог

Дверь из живой тьмы расступилась перед ней, как вода перед пловцом, и Марина шагнула внутрь.

Чертог, в который она попала, не походил ни на что, виденное ею прежде. Он был огромным — настолько, что своды терялись в черноте где-то высоко-высоко, и там, наверху, мерцали огни, похожие на звезды, но холодные, мертвые, не дающие тепла. Пол выстилал черный камень, отполированный до зеркального блеска, и в его глубине двигались тени — живые, беспокойные, шепчущие.

В центре чертога, на возвышении из черного обсидиана, стоял трон. Он был выточен из цельного куска камня, и его поверхность покрывали руны — те же, что Марина видела в древних манускриптах, те, которые переводила в своей диссертации, не веря до конца в их силу. Руны пульсировали тусклым алым светом, и этот свет разгонял тьму на несколько шагов вокруг трона, создавая ореол багрового сияния.

На троне сидел он.

Марина замерла, и время остановилось.

Она читала о нем сотни страниц научных трудов, переводила древние тексты, изучала фольклорные источники. Она знала его имена: Чернобог, Черный Змей, Владыка Нави, Князь Тьмы. Она знала его функции: бог смерти, холода, хаоса, противник Белобога, властитель подземного мира. Она знала всё, что можно было узнать из книг.

Книги врали.

Потому что то, что сидело перед ней, нельзя было описать словами. Это можно было только чувствовать — всем телом, каждой клеткой, каждым вздохом.

Чернобог был прекрасен. Не человеческой красотой, не той, к которой привык глаз, а красотой хищника, красотой стихии, красотой того, что стоит на вершине пищевой цепи и не знает равных.

Его волосы — длинные, густые, цвета застывшей лавы — падали на плечи тяжелыми волнами, переливались в багровом свете рун, отливали медью и кровью. Они закрывали часть лица, но Марина видела его скулы — острые, как лезвия, линию челюсти — жесткую, бескомпромиссную, и губы — тонкие, изогнутые в ленивой, насмешливой улыбке.

Его глаза были закрыты. И это было самым страшным — ожидание того момента, когда они откроются.

Тело его было обнажено по пояс, и Марина не могла отвести взгляд. Каждая мышца была проработана, как у статуи, которую ваял гениальный скульптор, знавший анатомию до совершенства. Но это была не мертвая красота мрамора — кожа Чернобога была живой, бледной, с синеватым отливом, и по ней, по всему торсу, по рукам, по шее, тянулись руны. Они не были татуировками — они были частью его, такими же естественными, как веснушки на человеческом лице. Тени сгущались в линиях рун, создавая причудливые узоры, которые двигались, перетекали, жили своей жизнью.

Он сидел, откинувшись на спинку трона, положив одну руку на подлокотник, другой играя с цепочкой темных кристаллов, свисавшей с пояса черных штанов. Его пальцы — длинные, тонкие, с идеальными ногтями — перебирали кристаллы, и от этого движения в воздухе возникали искры — холодные, синие, мгновенно гаснущие.

Марина стояла на пороге, не решаясь сделать шаг. Русалки, приведшие ее, остались за дверью — она чувствовала их присутствие, их любопытство, их зависть. Но сейчас ей было всё равно.

Она смотрела на бога, и внутри нее боролись два чувства: животный страх, заставляющий колени подгибаться и разум кричать «беги», и странное, необъяснимое притяжение, которое тянуло ее вперед, ближе, к этому трону, к этому телу, к этим закрытым глазам.

— Подойди.

Голос раздался в ее голове и в воздухе одновременно. Низкий, текучий, как ртуть, обволакивающий, как дым. В нем не было приказа — была констатация факта, от которой невозможно отказаться.

Марина сделала шаг. Второй. Ноги скользили по черному камню, и она чувствовала, как руны на полу пульсируют в такт ее сердцебиению — или ее сердце билось в такт рунам?

Она остановилась на расстоянии нескольких шагов от трона. Достаточно близко, чтобы видеть, как руны на его груди пульсируют в такт дыханию. Достаточно близко, чтобы чувствовать запах — дым, горелая гвоздика, что-то острое, мужское, древнее.

— Смотри на меня, — сказал он.

Она уже смотрела. И не могла отвести взгляда.

Он открыл глаза.

Марина ожидала чего угодно — красного огня, черной тьмы, золотого свечения. Но то, что она увидела, было страшнее и прекраснее любых ожиданий. Его глаза были черными. Не темно-карими, не серо-черными, а абсолютно, бесконечно черными, как сама пустота между звездами. В них не отражался свет — они вбирали его в себя без остатка, и глядя в них, Марина чувствовала, как ее собственная душа начинает проваливаться в эту черноту, растворяться, исчезать.

Он смотрел на нее. Медленно, изучающе, как смотрит хищник на добычу, которую еще не решил, стоит ли убивать. Его взгляд скользнул по ее лицу — по темным волосам, по карим глазам, по губам, которые она закусила от волнения, — затем опустился ниже, по шее, по ключицам, по груди, которую едва прикрывала прозрачная ткань.

Марина чувствовала этот взгляд физически. Там, где он касался, кожа начинала гореть, хотя от самого Чернобога веяло холодом, от которого замерзала вода в чашах у подножия трона.

— Теплая, — произнес он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на брезгливость. — Пахнешь солнцем. Травой. Жизнью. Это… раздражает.

Он подался вперед, и руны на его теле вспыхнули ярче. Марина почувствовала, как воздух между ними становится плотнее, тяжелее, как давление возрастает, заставляя ее сделать шаг назад.

— Не смей отступать, — приказал он, и в голосе появилась сталь.

Она замерла. Не потому, что испугалась — потому что ноги перестали слушаться.

Чернобог поднялся с трона. Движения его были плавными, текучими, как у хищника, готовящегося к прыжку, но в них не было спешки. Он не шел — он тек к ней, обнаженный торс, узкие бедра, обтянутые черной тканью, босые ступни, ступающие по каменному полу, который под его ногами покрывался тонкой коркой льда.

Он остановился в шаге от нее. Так близко, что Марина чувствовала его дыхание — холодное, обжигающее. Так близко, что видела, как в черных глазах вспыхивают и гаснут алые искры.

Глава 3. Ткацкая старухи

Путь к Макоши занял вечность. Или мгновение. Марина уже перестала различать время в Нави — здесь не было ни дня, ни ночи, ни часов, ни минут. Только бесконечный сумрак, холодный камень под босыми ногами и тишина, нарушаемая лишь шепотом теней.

Русалки вели ее молча. Сереброволосая — впереди, темноволосая — сзади, их пальцы сжимали ее запястья с нечеловеческой силой, не позволяя ни ускориться, ни замедлиться. Марина не сопротивлялась. Она шла, переставляя ноги, и думала.

Он сказал, что она умерла. Что утонула в озере. Что ее нет в живых. Но она чувствовала свое сердце — оно билось, ровно, сильно, живо. Она чувствовала кровь — она текла по венам, горячая, живая. Она дышала. Она была жива. Или это только казалось?

Они шли по коридорам, которые становились все уже, все ниже, и стены здесь были не черными, а серыми, шершавыми, покрытыми паутиной. Паутина свисала с потолка длинными седыми прядями, и в ней запутались маленькие, светящиеся мошки, похожие на искры.

— Макошь старая, — сказала сереброволосая, заметив взгляд Марины. — Она любит темноту. И тишину.

— И пауков? — спросила Марина, кивнув на паутину.

— И пауков, — подтвердила темноволосая. — Она прядет нити судеб. Пауки — ее помощники.

Наконец они остановились перед дверью, которая не была дверью. Это был просто проход — арка из серого камня, за которой клубилась тьма, густая, непроглядная. Русалки отпустили ее руки.

— Иди, — сказала сереброволосая. — Она ждет.

— Вы не пойдете со мной?

— Нас не звали, — ответила темноволосая, и в ее голосе прозвучала странная нотка — не то страх, не то уважение. — Иди одна.

Марина сделала шаг. Второй. И тьма поглотила ее.

Пещера Макоши была не похожа на чертоги Чернобога. Там был холодный, величественный мрак, полированный камень, багровые руны. Здесь была древность. Глубокая, седая, почти забытая.

Стены пещеры были неровными, естественными, покрытыми паутиной и мхом, который светился тусклым зеленым светом. С потолка свисали сталактиты, и на каждом висели нити — сотни, тысячи, миллионы нитей. Они были разного цвета — белые, черные, красные, золотые, серебряные, — и все они пульсировали, переплетались, расходились, сходились, создавая причудливую, невообразимо сложную паутину.

В центре пещеры, на низком камне, покрытом шкурами, сидела старуха.

Макошь не была похожа на богиню — по крайней мере, на ту, которую Марина представляла по книгам. Это была маленькая, сгорбленная женщина с лицом, скрытым глубокими морщинами, и руками, которые двигались с пугающей быстротой, перебирая нити, завязая узлы, распутывая сплетения. Ее волосы были седыми, длинными, и они струились по плечам, смешиваясь с паутиной, свисавшей с потолка.

Она не подняла головы, когда Марина вошла. Не обернулась. Только руки продолжали свое бесконечное движение, и нити пульсировали в такт ее пальцам.

— Садись, дитя Яви, — голос Макоши скрипел, как старые половицы, но в нем было что-то успокаивающее. — Не дрожи. Я не кусаюсь.

— Я не дрожу, — сказала Марина, но руки предательски тряслись. Холод в пещере был сильнее, чем в чертогах Чернобога, — не ледяной, а какой-то сырой, пронизывающий до костей.

— Дрожишь, — усмехнулась старуха, поднимая голову. Ее глаза — светлые, выцветшие, с длинными белыми ресницами — смотрели на Марину с любопытством. — И правильно делаешь. Здесь всё дрожит. Даже боги. Особенно боги.

Она указала узловатым пальцем на камень напротив себя.

— Садись, говорю. Ноги отнимутся стоять.

Марина села. Камень был холодным, но не таким, как пол в чертогах, — он был живым, теплым, как будто под ним билось сердце.

— Ты знаешь, кто я? — спросила Макошь, не прекращая перебирать нити.

— Макошь. Богиня судьбы. Та, что прядет нити. Та, что решает, кому жить, а кому умереть.

— Решает, — старуха хмыкнула. — Ничего я не решаю. Я только плету. Судьбу плетут поступки, выборы, желания. Я лишь фиксирую. Придаю форму. Как нить на веретене.

Она наклонилась ближе, и Марина почувствовала запах — старых трав, сухих цветов, чего-то сладкого, приторного, как мед.

— Ты интересная, — сказала Макошь, разглядывая ее. — Я видела многих, кто падал в Навь. Но ты… в тебе есть что-то. Стержень. Ты не сломалась. Не заплакала. Не стала молить.

— Я не умею молить, — ответила Марина.

— Это хорошо, — старуха кивнула. — Чернобог не любит мольбы. Они напоминают ему о том, что он — бог смерти. А он хочет быть кем-то другим. Или не хочет. Или не знает. Старый дурак.

Марина удивилась такому фамильярному тону.

— Ты знаешь его?

— Знаю, — Макошь усмехнулась. — Я знаю всех. Я плету нити для всех. И для него тоже. Он думает, что он хозяин своей судьбы. А он всего лишь марионетка. Как и все.

Она замолчала, перебирая нити, и Марина смотрела на ее руки. Они были старыми, узловатыми, с распухшими суставами, но двигались с такой грацией, такой точностью, что завораживали.

— Зачем я здесь? — спросила Марина. — Зачем я упала в это озеро? Зачем Чернобог хочет меня?

— Вопросов много, — ответила Макошь. — Ответов мало. Но на некоторые я могу ответить.

Она подняла руку и указала на одну из нитей, свисавших с потолка. Та была тонкой, почти прозрачной, и пульсировала тусклым золотым светом.

— Это твоя нить, — сказала старуха. — Та, что была сплетена при твоем рождении. Она вела тебя по жизни — к родителям, к учебе, к одиночеству, к озеру. Она привела тебя сюда.

— Зачем?

— Затем, что твоя старая нить истончилась, — Макошь щелкнула пальцами, и нить задрожала. — Видишь? Она почти порвалась. Еще немного — и ты бы умерла по-настоящему. Засохла бы, как цветок без воды. А Чернобог… ему нужен живой огонь.

— Живой огонь?

— Он — холод, — сказала Макошь, и в ее голосе послышалась грусть. — Тысячелетия холода, тьмы, смерти. Он замерзает изнутри. Становится камнем. Статуей. Ему нужно тепло, чтобы помнить, что он живой. Тепло, которое не гаснет. Которое борется. Которое не сдается.

Глава 4. Гаремная школа

Зеркальный грот встретил Марину влажным, тяжелым воздухом и тихим, переливчатым звоном — будто где-то далеко падали капли воды на хрусталь. Она переступила порог и замерла.

Это было огромное подземное озеро, заключенное в каменные берега, но вода в нем не была черной, как в остальной Нави. Она светилась — тусклым, зеленовато-голубым светом, исходящим откуда-то из глубины, и в этом свете каждая капля, падающая со сводов, превращалась в бриллиант. Стены грота были покрыты кристаллами — острыми, сияющими, они отражали свет воды, множили его, создавая иллюзию бесконечности.

В центре озера возвышался остров — не каменный, а живой, из черного дерева и белого мха, на котором стояли ложа, покрытые шкурами и шелками. Там, на острове, Марина увидела их.

Русалки.

Их было много — десятки, может быть, сотни. Они сидели на берегу, плавали в воде, лежали на ложах, и все они смотрели на Марину. Их глаза — перламутровые, без зрачков, светящиеся в полумраке, — впились в нее, как иглы.

— Иди, — шепнула сереброволосая русалка, та, что привела ее сюда. — Теперь ты одна из нас.

Она толкнула Марину в спину, и та шагнула на мост из черного камня, ведший к острову. Каждый шаг отдавался звоном — будто она шла по стеклу, которое вот-вот треснет.

Русалки зашевелились. Они поднимались с мест, скользили к мосту, окружали Марину со всех сторон. Их тела были обнажены — только длинные волосы прикрывали грудь, и эти волосы струились за ними, как водоросли, как шелк, как сети, в которых запутываются глупые рыбы.

— Смотрите, — пропела одна из них, с волосами цвета воронова крыла. Ее звали Тиса, как позже узнала Марина. — Смотрите, кого привел к нам хозяин. Живая. Теплая. Пахнет солнцем.

Она подошла вплотную и втянула носом воздух возле шеи Марины. Ее дыхание было холодным, как зимний ветер, но в нем чувствовался странный, сладковатый запах — водорослей, тины, чего-то древнего и голодного.

— Отойди, — сказала Марина, отступая на шаг.

— Обидчивая, — усмехнулась Тиса. — Это пройдет.

— Тиса, оставь ее, — раздался голос с острова. Спокойный, властный, текучий. — Хозяин не велел ее трогать. Пока.

Русалки расступились, пропуская ту, кто говорила. Она вышла из воды, и Марина увидела ее.

Лиана была прекрасна той красотой, которая не нуждается в подтверждении. Ее волосы были серебряными — не седыми, а именно серебряными, они струились до пояса, переливаясь в тусклом свете, как расплавленный металл. Ее тело было идеальным — длинные ноги, узкая талия, высокая грудь, — и на нем не было ни единого изъяна. Только глаза — перламутровые, пустые, в которых не было ничего, кроме древней, выжженной мудрости.

Она подошла к Марине, остановилась в шаге, рассматривая ее с головы до ног. Ее взгляд скользил по лицу, по шее, по груди, задерживаясь на каждом изгибе, и в этом взгляде не было ни зависти, ни злобы. Только холодное, хищное любопытство.

— Меня зовут Лиана, — сказала она. — Я здесь главная. То, что я говорю, — закон. То, что я приказываю, — исполняется. Ты поняла?

— Поняла, — ответила Марина, смотря ей в глаза.

— Хорошо, — Лиана кивнула. — Тогда слушай. И запоминай. В Зеркальном гроте действуют правила. Первое: хозяин всегда прав. Второе: если хозяин позвал — идешь сразу, не задумываясь, не собираясь, не сопротивляясь. Третье: ты не смотришь на других наложниц. Ты не разговариваешь с другими наложницами. Ты не трогаешь других наложниц. Четвертое: если хозяин не позвал — ты не высовываешься. Сиди в воде, молчи, жди. Пятое: если ты нарушила правила — тебя наказывают. Наказание определяю я.

— И какое наказание? — спросила Марина.

Лиана улыбнулась. В ее улыбке не было тепла — только лед.

— Посмотри на дно, — сказала она.

Марина посмотрела. Вода в озере была прозрачной — неожиданно прозрачной для Нави, — и на дне, глубоко-глубоко, она увидела их. Статуи. Женские фигуры, застывшие в странных, неестественных позах — кто с вытянутыми руками, кто с открытым ртом, кто с зажмуренными глазами. Они были белыми, как мрамор, и в их перламутровых глазах не было жизни.

— Что это? — прошептала Марина.

— Те, кто надоел хозяину, — ответила Лиана. — Те, кто нарушил правила. Те, кто посмел думать, что они — особенные. Хозяин не любит, когда думают. Хозяин любит, когда подчиняются.

Она подошла ближе, и ее пальцы коснулись подбородка Марины, заставляя поднять голову.

— Ты думаешь, что ты особенная, — сказала Лиана, вглядываясь в ее лицо. — Ты думаешь, что раз он назвал тебя по имени, то ты — не такая, как мы. Ты ошибаешься. Все они думали так же. И все они теперь на дне.

Она отпустила подбородок и отошла.

— Запомни это, Марина из Яви. И, может быть, проживешь дольше других.

Первые часы в гареме были пыткой. Не физической — моральной.

Русалки не трогали Марину — Лиана запретила, — но они смотрели. Их взгляды преследовали ее повсюду: когда она сидела на берегу, когда пила воду из источника, когда пыталась уснуть на жестком ложе, покрытом мхом. Они шептались за ее спиной, и их шепот был похож на шум прибоя — далекий, угрожающий, неразборчивый.

— Смотрите, как она сидит, — шипела Тиса, проходя мимо. — Как человек. Неуклюжая. Смешная.

— И кожа, — подхватывала другая русалка, с рыжими волосами. — Коричневая. Как у крестьянки. Хозяин любит белых.

— Хозяин любит холодных, — поправляла третья. — А она — теплая. Как дохлая рыба на солнце.

Марина сжимала кулаки и молчала. Она знала, что если ответит — проиграет. Если ударит — умрет. Она видела статуи на дне, их застывшие лица, их открытые рты, закричавшие в последний раз и так и не закрывшиеся. Она не хотела стать одной из них.

Но молчать было трудно. Каждое слово впивалось в нее, как игла, оставляя кровоточащие ранки на самолюбии.

— Отстаньте от нее, — сказала вдруг одна из русалок.

Марина подняла голову. Это была та, что стояла в стороне от других, у самого края воды. Ее волосы были золотистыми — не желтыми, а именно золотыми, они отливали теплом, которого не было в остальных. Ее глаза — перламутровые, как у всех, — смотрели на Марину с чем-то, похожим на сочувствие.