Не бойся

Знакомство с героями

Как человек, лишенный всего, может найти в себе силы простить и начать видеть свет там, где был только мрак, и как тот, кто причинил боль, может измениться под влиянием своей жертвы.

• Лена (20 лет): Главная героиня. Студентка-филолог, подрабатывает в кофейне/библиотеке. Жизнь расписана по минутам: учеба, работа, дом, забота о матери. Добрая, ответственная, слегка наивная, но внутри очень сильная и стойкая. Ценит стабильность и семейный уют.
• Артем (около 30 лет): Главный антагонист, лидер похитителей. Холодный, расчетливый, с первого взгляда лишенный эмоций. Выглядит опасно, но при этом обладает острым умом и определенным влиянием. Возможно, у него есть своя сложная предыстория, которая привела его к такой жизни.
• Мать Лены: Единственный близкий человек. Волнуется за дочь, ее исчезновение станет для нее ударом. Символ нормальной жизни, которую Лена потеряла.
• Второстепенные похитители: Несколько безликих фигур, усиливающих чувство угрозы и изоляции.

Глава 1. Завтрак с мамой и последний трамвай

Утро Лены пахло свежесваренным кофе и чуть подгоревшими сырниками. Медовая сладость варенья из черной смородины смешивалась с легкой горчинкой крепкого эспрессо, которое мама всегда варила для нее перед учебой. Солнце, едва показавшись над крышами домов, еще не успело как следует разогнать серые, цепкие тени октябрьского рассвета, но на кухне, маленькой и уютной, уже было светло и тепло. Оранжевые шторы на окне пропускали мягкий, рассеянный свет, отчего деревянный стол казался еще теплее, а фарфоровые чашки — нежнее. Мама, в своем любимом халате с цветочками и чуть растрепанными после сна волосами, сидела за столом, помешивая сахар в чашке, ее глаза еще были немного сонными, но уже излучали привычную, обволакивающую заботу, которая была для Лены фундаментом ее мира, его незыблемой основой.

— Опять всю ночь над курсовой сидела, доченька? — голос у нее был мягкий, но в нем всегда слышалась нотка беспокойства. Мама знала, как Лена старается, как горит своей филологией, порой забывая о еде и сне, увлеченная новым открытием в старинном тексте или сложной лингвистической концепции.

Лена зевнула, потянувшись так, что приятно хрустнули позвонки, и почувствовала, как по телу разливается приятное расслабление после утренней гимнастики, которую она старалась не пропускать. — Да, мам. Там дедлайн уже горит. По Фрейду и Юнгу, их теориям архетипов в мифах древних славян. Кажется, я уже сама начинаю видеть богинь в каждом кусте и теней в подворотнях, — она улыбнулась, пытаясь развеять мамино волнение. — Но ничего, вот-завтра закончу, и можно будет выдохнуть. Или передохнуть, чтобы начать новый проект – кажется, профессор Иванов предлагал поработать над статьей по ранней русской литературе, над текстами о быличках и поверьях, которые собирали в глухих деревнях. Очень интересно.

Она откусила сырник с хрустящей корочкой, наслаждаясь контрастом нежного творога и сладкого варенья. Жизнь Лены была расписана по часам, как хорошо отлаженный механизм, словно тонкие стрелки старинных часов с боем, висящих в прихожей: утро – пары в университете, где она, будущий филолог, с упоением погружалась в мир слов и смыслов, в лабиринты грамматики и красоту древних текстов, мечтая однажды самой стать частью этого мира; день – работа бариста в маленькой, но очень душевной кофейне «БукКафе» неподалеку от кампуса, где пахло свежим кофе, старыми, пожелтевшими страницами книг, карамелью и немного ванилью; вечера – библиотека или курсовая, ночные часы – дочитать последнюю главу монографии по семиотике, дописать пару страниц эссе, чтобы утром все повторилось. Единственным неизменным якорем в этом вихре событий была мама и их маленькая, но уютная квартира. Теплое гнездышко, наполненное смехом, разговорами и запахом маминых пирогов, которое всегда ждало ее. Это был ее мир, маленький, но такой надежный, предсказуемый, оберегаемый.

— Ты главное не забывай, что сегодня поздняя смена, — напомнила мама, подвигая ей тарелку с румяными сырниками и вареньем. Ее взгляд был полон нежности, но и тревоги. — Постарайся взять такси, если будет очень поздно. Я не усну, пока не услышу, как ключ в замке повернется. Ты же знаешь, я без тебя места себе не нахожу. А эти новости... страшно по вечерам.

Лена поцеловала ее в макушку, вдыхая знакомый запах шампуня и ванили, который ассоциировался у нее с безопасностью и домом, с детством, когда мама всегда была рядом. — Все будет хорошо, мам. Мне идти всего пару кварталов от остановки, там всегда светло, фонари горят исправно. Да и мобильник всегда при мне, если что. Я тебе обязательно позвоню, как выйду с работы. Не волнуйся.

Она и правда любила эти вечерние прогулки. Город засыпал, улицы пустели, и в тишине после суматошного дня можно было собрать мысли, мечтать, планировать будущую неделю, предстоящие экзамены. Лена любила придумывать в уме сюжеты для своих будущих книг, строить диалоги, представлять героев своих историй, черпая вдохновение из окружающей жизни. Она мечтала о своей первой публикации, о возможности поехать на научную конференцию в другой город, а может быть, даже за границу – увидеть Париж, пройтись по его старым улицам, впитать его атмосферу. Но самой сокровенной и большой мечтой было то, как однажды она сама сможет купить маме небольшой, но собственный дом с садом, чтобы та наконец-то могла разводить свои любимые розы под открытым небом, а не крошечные, хотя и любимые фиалки на подоконнике. Этой мечте она посвящала все свои силы, экономя каждый рубль.

День пролетел в обычной суете. Пары, пахнущие старыми книгами и университетской пылью, заумные рассуждения о постмодернизме, потом шум кофейной машины, аромат свежей выпечки и неспешные беседы с посетителями, которые стали почти друзьями. Бабушка Нина, всегда заказывающая двойной латте с корицей, рассказывала о своих внуках и их школьных проделках; студент Вася, вечный завсегдатай, спорил с ней о политике и новой выставке в галерее. Лена улыбалась, обменивалась шутками, чувствовала себя частью этого теплого, знакомого, защищенного мира. Никаких тревог, никаких угроз – только привычное течение жизни. Вечером, когда последние клиенты разошлись, она вытерла стойку до блеска, закрыла дверь на три оборота, погасила свет и пошла на остановку. Холодный октябрьский ветер трепал волосы, забирался под легкую, но теплую куртку, но небо было усыпано яркими, колкими звездами, и Лена почувствовала приятную усталость, смешанную с ожиданием домашнего тепла.

Последний трамвай пришел почти пустой. Пара-тройка спящих пассажиров, уткнувшихся в свои смартфоны, кондуктор, утомленно проверяющая билеты и выглядящая так, словно вот-вот заснет. Лена села у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, наблюдая, как мимо проносятся редкие фонари, отражаясь в мокрых от недавнего дождя улицах, превращаясь в золотистые змейки, бегущие вдаль. В голове уже вертелись мысли о курсовой: "Деконструкция мифа о герое в ранней русской поэзии", о том, как бы лучше сформулировать вывод, чтобы он был не только логичным, но и изящным. Осталось всего пара остановок. В окне их квартиры всегда горел ночник в коридоре – маленький маяк, который мама оставляла для нее, даже если сама уже спала. Его свет был для Лены незримой нитью, связывающей ее с домом, с безопасностью, с ее миром.

Она вышла из трамвая, глубоко вдохнула ночной, озонный воздух, пахнущий свежестью и чуть прелыми листьями, хрустящими под ногами. Улица была необычно тихой, даже для этого позднего часа. Звуки города приглушились, стали далеким, неясным гулом, доносящимся откуда-то издалека. Фонарь на углу мерцал, то загораясь, то гаснув, словно стараясь запутать, создать жутковатые тени, которые плясали на стенах домов и по асфальту. Лена ускорила шаг. Ей вдруг стало не по себе. Необъяснимое, острое чувство тревоги сдавило грудь, словно кто-то невидимый наблюдал за ней из темноты. Она оглянулась – никого. Только пустые окна домов и тени от деревьев, которые качались под порывами ветра, принимая причудливые, зловещие формы, похожие на исполинские руки. "Просто устала, – подумала она, – нервы шалят. Кофе слишком много выпила, вот и мерещится всякое". Она постаралась отмахнуться от этих мыслей, сосредоточившись на теплом свете маяка, который теперь был виден чуть отчетливее.

Шаг, еще шаг. Вот уже виден знакомый поворот к дому. Маяк в окне горит. Еще немного. Сердце почему-то стучало быстрее, чем обычно, глухо отбивая тревожный ритм в груди, словно предупреждая о чем-то. Холодный воздух щипал щеки, но она не чувствовала его, все ее внимание было приковано к дому. Она уже представляла, как мама встретит ее на пороге, как они выпьют чаю на кухне.

Внезапно сбоку, откуда-то из-за поворота, раздался глухой шум, и на дорогу вылетела темная машина – черный внедорожник, словно призрак, возникший из ниоткуда, беззвучно, как хищник. Она резко затормозила прямо перед Леной, преграждая путь, отрезая ей дорогу к спасению. Фары на мгновение ослепили, выхватив ее фигуру из темноты, превращая ее в мишень. Дверца распахнулась с противным, скрипучим звуком, похожим на стон. Из нее выпрыгнули две темные, массивные фигуры в капюшонах и темной одежде, их лица были скрыты, неразличимы в свете фар.

Все произошло слишком быстро, чтобы Лена успела среагировать. Она только успела вскрикнуть, но звук застрял где-то в горле, прерванный ударом. Грубая рука, пахнущая машинным маслом и чем-то резким, синтетическим, схватила ее за плечо так крепко, что тут же выступила боль, вторая – за рот, не давая закричать, заблокировав любой звук. В нос ударил резкий, приторный запах, похожий на что-то химическое, едкое, удушающее. Он проникал в легкие, обжигал слизистую, вызывая моментальное головокружение.

Лена попыталась вывернуться, ударить, сопротивляться изо всех сил, но ее тело мгновенно обмякло, мышцы перестали слушаться, превращаясь в бесполезную вату. Мир закружился, превращаясь в размытые пятна света и тени, звуки стали глухими, нереальными, словно доносящимися из-под воды. Последнее, что она увидела, было мерцание фонаря на углу, затем все погрузилось во мрак, в черную, бездонную пустоту.

Глава 2. Мгновение до темноты

Сквозь нарастающий туман забвения, словно из глубокого, вязкого сна, Лена слышала обрывки фраз, похожие на грубые команды, произнесенные низкими, глухими, безликими голосами. Она чувствовала, как ее небрежно поднимают, словно неодушевленный предмет, кусок груза, и бросают на что-то жесткое, обшитое потертой тканью. Запах чего-то несвежего, затхлого, пропитанного пылью и старым табаком, смешанный с едким металлическим привкусом и остатками приторного химического аромата, который все еще висел в воздухе, ударил в нос, вызывая тошноту. На секунду она очнулась, пытаясь осознать, что происходит, но веки были слишком тяжелы, а сознание отказывалось собирать осколки реальности воедино.

Затем мир закружился с новой силой. Машина, в которой она лежала, тряслась на ухабах, словно двигаясь по разбитой грунтовке или старому бездорожью. Каждый поворот отзывался глухой, ноющей болью в голове и сильной тошнотой, которая подкатывала к горлу, угрожая вырваться наружу. Грубое, прерывистое дыхание кого-то рядом, монотонный стук колес, обрывки разговоров, которые казались неразборчивым гулом, проникали сквозь ватную пелену, которая окутала ее разум. В носу все еще стоял приторный запах, лишавший воли и сил. Голова раскалывалась от тупой, ноющей боли, словно внутри бился молот. На шее что-то давило, а руки и ноги были связаны, ощущались жесткие, тугие путы, врезающиеся в кожу, причиняя боль при малейшем движении. Во рту – плотный кляп, сделанный из грубой ткани, не дающий издать ни звука, ни стона, даже когда паника захлестывала с головой. На глазах – тугая, шершавая повязка, которая не пропускала ни единого лучика света, погружая ее в абсолютную, осязаемую, беспросветную тьму.

Она попыталась пошевелиться, почувствовать свое тело, убедиться, что это не кошмар, не страшный сон, который вот-вот закончится. Но каждая попытка вызывала только жгучую боль в связанных конечностях и ощущение полной беспомощности. Мышцы были ватными, словно чужими, не принадлежащими ей, не подчиняющимися ее воле. Мозг лихорадочно перебирал варианты: шутка? Розыгрыш? Ошибка? Какое-то безумное приключение? Нет, это был обычный октябрьский вечер, да и в ощущениях не было ничего от игры, от забавы. Это было реально. Ужасающе реально. Ее трясло от холода и страха, по спине бежали мурашки. По щекам катились слезы, но никто их не видел, и они терялись под повязкой.

Паника охватила ее с новой силой, словно ледяная волна, поднявшаяся из глубины океана. Мама. Маяк в окне. Сытники на тарелке. Ее обычная, такая понятная, безопасная, размеренная жизнь. Что с ней? Что сейчас с мамой? Наверняка она уже волнуется, не спит, смотрит в окно, набирает ее номер. Куда ее везут? Почему? Эти вопросы бились в голове, не находя ответов, с каждым мгновением становясь все более отчаянными. Кто мог желать ей зла? Она ведь никому ничего плохого не делала. Это какая-то чудовищная ошибка.

Дрожащими пальцами, насколько позволяли путы, Лена попыталась нащупать что-то знакомое, но вокруг была только холодная, шершавая ткань сиденья, казавшаяся пропитанной грязью и чем-то неприятным, липким. Она попыталась вывернуть запястья из веревок, но те были слишком крепки, а узлы затянуты слишком туго. Ничего не помогало. Отчаяние росло, как снежный ком. Сердце бешено колотилось в груди, угрожая вырваться наружу, отбивая сумасшедший, неровный ритм. Отчаяние. Страх. Ощущение ледяного холода, пробирающего до самых костей. И ужасное, всепоглощающее понимание, что ее привычная жизнь закончилась. В один миг, в один резкий, приторный запах. И она даже не знала, почему.

Машина, после долгого, утомляющего пути, который казался бесконечным, словно они ехали на край света, наконец остановилась. Двигатель затих, и в образовавшейся тишине Лена услышала глухой щелчок дверцы. Оттуда, откуда-то сбоку, распахнулась дверь, впуская потоки ледяного, сырого воздуха, который обжег легкие, пахнущий землей, сыростью и чем-то гнилостным, затхлым. Ее грубо схватили и вытащили наружу, почти волоком, не заботясь о том, насколько ей больно. Ноги не слушались, были словно чужими, онемевшими, не держащими тело. Она споткнулась, упала, почувствовав под ладонями что-то холодное, мокрое и твердое, похожее на крупный гравий или острый щебень, впивающийся в кожу. Но ее тут же подняли. Чьи-то сильные руки, такие же грубые и безликие, как и голоса, держали ее, не давая упасть снова.

Затем ее толкнули вперед. Она почувствовала под ногами что-то твердое, неровное, казалось, что она идет по земляному или бетонному полу, покрытому неровностями и какой-то скользкой грязью. Откуда-то донесся резкий, удушающий запах сырости, плесени, застоявшегося воздуха и старого, ржавого металла. И тишина. Гнетущая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь ее собственным прерывистым, судорожным дыханием. И эхом ее собственного, бешеного сердцебиения, которое отдавалось в ушах.

Она чувствовала, как ее ведут, или скорее тащат, по длинному коридору. Шаги были глухими, эхо от них гуляло по замкнутому, невидимому пространству, многократно отражаясь от стен. Она слышала, как открывается и закрывается массивная дверь, с тяжелым, металлическим скрежетом. Затем ее снова толкнули, сильнее, чем раньше. Она упала на что-то жесткое и холодное. Снова. На этот раз это был, кажется, голый бетонный пол. Она свернулась в комок, пытаясь защититься от невидимого врага, от неведомой, страшной судьбы, от всего этого ужаса. В мозгу билась одна-единственная мысль, горячая и отчаянная, которая пульсировала вместе с болью в голове: "Я хочу к маме. Пожалуйста, пусть это закончится. Пусть я проснусь."

Но мамы здесь не было. И никто не ответит на ее крик.
Лена была одна. В полной, беспросветной темноте. И с этого момента она понимала, что ее жизнь разделилась на "до" и "после", на до похищения и после. Граница была проведена грубо, безвозвратно. Ее мир рухнул.

Глава 3. Где-то в темноте

Очнулась Лена резко, словно ее выдернули из глубокого, липкого, черного болота, где не было ни света, ни звука, ни малейшего ощущения времени. Каждый мускул ее тела отзывался тупой болью, словно она пережила падение с большой высоты. Голова раскалывалась на части, каждый удар пульса отзывался тупым, ноющим эхом в висках, словно тысячи мелких молоточков стучали изнутри, угрожая разрушить черепную коробку. Во рту был невыносимый привкус меди и горечи, сухость такая, что язык казался наждачной бумагой, прилипшей к небу, а горло – иссушенным руслом реки. Холод пробирал до самых костей, проникая сквозь легкую одежду – джинсы, свитер, – в которой она была похищена, забираясь под кожу, вызывая неконтролируемую дрожь, мелкую и постоянную. Все тело ныло от напряжения и неизвестности, от позы, в которой она лежала, словно ее били, но прикосновений к коже, кроме жестких пут, она не помнила, что само по себе было пугающе странным и дезориентирующим.

На глаза все еще давила плотная повязка, сделанная из какой-то грубой, колючей, шерстяной ткани, которая неприятно царапала кожу. Она погружала ее в абсолютную, непроглядную, звенящую, осязаемую тьму, настолько плотную, что казалось, ее можно было потрогать руками. Руки и ноги были связаны за спиной, теперь уже не тонкой веревкой, а чем-то более широким и тугим, словно кожаными ремнями или широкими бинтами, намотанными в несколько слоев. Они врезались в запястья и лодыжки, лишая даже малейшей возможности пошевелиться, изменить позу, ослабить давление. Кляп во рту был влажным от ее слюны, но все такой же плотный, сделанный, кажется, из плотного куска ткани, не дающий издать ни звука, ни стона, ни даже прерывистого вздоха. Он давил на язык, вызывая нестерпимые рвотные позывы, которые она едва сдерживала.

Лена лежала на чем-то твердом, неровном и нестерпимо холодном. Кажется, это был голый бетонный пол. Она попыталась ощупать его пальцами ног, насколько могла: шершавый, с мелкими камешками, впивающимися в кожу. Под щекой чувствовалась какая-то сыпучая грязь, смешанная с пылью. Запах. Резкий, затхлый, тяжелый, гнетущий запах сырости, плесени и застоявшегося воздуха, который, казалось, тысячу лет не видел солнца, не вдыхал свежести. Он смешивался с едким металлическим привкусом, словно вокруг ржавели трубы или старые, заброшенные механизмы, источающие коррозию. Где-то, совсем близко, возможно, за невидимой стеной, мерно, с пугающей регулярностью, капала вода – "кап-кап-кап", этот звук, казалось, был единственным постоянным, единственным живым в ее новом, пугающем мире. Он отсчитывал секунды ее заточения, часы ее отчаяния, минуты ее нарастающего безумия.

Паника, заглушенная ранее дурманом, теперь хлынула с новой, сокрушительной силой, накрывая ее с головой, словно волна цунами. Лена попыталась двинуть руками, напрягая все мышцы, до боли в каждом суставе, но путы были крепки, словно стальные цепи. Попыталась пошевелить ногами, подтянуть их к себе, сжаться – безрезультатно, тело было парализовано. Захотела закричать – кляп не дал, только отчаянный, заглушенный стон, больше похожий на хрип, вырвался из ее груди, обрывая остатки надежды. Ее охватил приступ клаустрофобии и ужаса. "Где я? Что со мной? Что они хотят? Зачем я здесь? Кто они?" – эти вопросы бились в голове, словно обезумевшая птица в клетке, из последних сил бьющаяся о прутья, пытаясь выбраться.

Она прислушалась. Тишина. Гнетущая, давящая, оглушающая тишина. Ни человеческих голосов, ни шагов, ни привычного шума города, который всегда был фоном ее жизни. Только ее собственное сбивчивое, прерывистое дыхание, раздувающее легкие от страха, и это вечное, монотонное "кап-кап-кап". Может быть, она одна? Совсем одна в этом склепе? От этой мысли стало еще страшнее, чем от присутствия похитителей. Одиночество в такой ситуации было хуже любой компании, оно лишало последней надежды на помощь, на спасение, на чье-то сочувствие.

Слезы полились из-под повязки, горячие, обжигающие, они струились по щекам, впитываясь в грубую ткань, теряясь в ней. Она плакала беззвучно, без надежды на то, что кто-то ее услышит, без возможности излить горе, без облегчения. Мама... Боже мой, мама. Что сейчас с ней? Наверняка уже все службы подняла на уши, обзвонила всех знакомых, подняла на ноги соседей. Ищет ее, сходит с ума от неизвестности, от страха. Молится. Это чувство вины, что она так безответственно пошла по темной улице, что не взяла такси, как просила мама, навалилось на нее всей тяжестью, словно бетонная плита. Если бы она послушала! Если бы была осторожнее! Если бы хоть раз отступила от своей привычной рутины! Но теперь было поздно. Поздно что-либо изменить. Только отчаяние и боль, и чувство безвозвратной утраты.

Спустя, как ей показалось, целую вечность, хотя это могли быть всего лишь часы или даже минуты – время здесь потеряло всякий смысл – Лена попыталась сосредоточиться на окружающих ощущениях, чтобы не сойти с ума, чтобы хоть как-то зацепиться за реальность. Температура. Холод. Пронизывающий, колючий, пробирающий до костей холод. Влажность. Она чувствовала, как сырость проникает в одежду, как волосы липнут к шее, а кожа покрывается мелкими мурашками, стоящими дыбом. Под головой было что-то жесткое и неровное – возможно, ком сухой земли или маленький, острый камень, впивающийся в затылок, причиняя еще больше боли. Она попыталась вытянуть шею, чтобы изменить положение, но тело было словно каменным, неподвижным, скованным страхом и путами.

Ее обоняние обострилось до предела, компенсируя отсутствие зрения. Помимо плесени и металла, она уловила еще один запах – отдаленный, но четкий. Запах дизельного топлива? Или чего-то еще, похожего на выхлопные газы, на жженую резину, на машинное масло, на что-то горючее. Это дало ей крошечный намек: возможно, она где-то под землей, в каком-то бункере или подвале большого промышленного здания, старого склада, заброшенной фабрики. И, возможно, там есть генератор или машина, которая иногда заводится, источая эти запахи. Это означало, что здесь не полная заброшка. Здесь кто-то есть. Они здесь. Недалеко. И они живые.

Мысли метались. Кто эти люди? Бандиты? Террористы? Чего они от нее хотят? Выкуп? Но ее семья не была богатой. Она обычная студентка, подрабатывающая бариста, живущая от стипендии до зарплаты, откладывающая на учебу и мечты мамы. У нее нет влиятельных связей. Может, ошибка? Перепутали с кем-то? Эта надежда на ошибку давала крошечный, почти невидимый лучик света в беспросветной тьме, цепляясь за который, она пыталась выжить. Если это ошибка, значит, ее отпустят, как только поймут. Значит, у нее есть шанс.

Но другая, более прагматичная, более темная часть сознания, шептала жестокую правду: они не просто так ее схватили. Они ждали. Они выслеживали. Они знали ее маршрут. Ее привычки. Ее жизнь. Это было не случайно. Ни один элемент их действий, от выбора места до дурмана, не был похож на ошибку.

Часы тянулись. Или минуты? Или дни? Лена потеряла всякое ощущение времени, оно растворилось, стало бессмысленным. Ей казалось, что прошли уже недели, а может, и месяцы. Усталость была такой сильной, что она проваливалась в короткие, тревожные сны, полные кошмаров и обрывков ее прошлой жизни, которые мелькали перед глазами, дразня своей нормальностью и недоступностью. Мама, университет, кофейня, книги – все это кружилось в голове, а потом исчезало, оставляя после себя лишь пустоту и боль, и жуткое чувство вины, что она все это потеряла. Она просыпалась от собственного дрожащего дыхания, от нарастающей боли в теле, от осознания того, где находится.

Когда она проснулась в очередной раз, ее рот был невыносимо сухим, словно в нем была пустыня, а горло болело от запекшейся слюны. Кляп давил, вызывая рвотные позывы и чувство удушья, словно ее медленно душили. Вода. Еда. Простейшие потребности организма заявляли о себе с неистовой силой, подчиняя все мысли, все желания. Она попыталась застонать, но звук был заглушен, превратившись в хрип, который никто неуслышит.

Внезапно она услышала шаги. Глухие, размеренные, тяжелые, неторопливые. Не "кап-кап-кап", а твердые, человеческие шаги, приближающиеся откуда-то издалека, по тому же неровному полу, звук которых усиливался с каждым мгновением. Сердце Лены замерло, затем забилось как сумасшедшее, барабаня в ребра, готовое выпрыгнуть из груди. Это они. Они идут.
Шаги становились громче, отчетливее, приближались. Лена сжалась, пытаясь стать как можно меньше, почти слиться с холодным бетоном, стать невидимой. Страх был настолько силен, что сводил судорогой мышцы, парализуя ее, лишая возможности пошевелиться. Она затаила дыхание, ожидая своей участи, готовясь к самому худшему.

Дверь, должно быть, открылась, потому что она почувствовала легкое движение воздуха, сквозняк, холоднее обычного, словно кто-то вошел в ее темницу. Запах плесени стал сильнее, а металлический привкус – острее, едким. Она слышала, как шаги остановились совсем рядом. Кто-то стоял прямо над ней. Она чувствовала его присутствие, его тяжелое, ровное дыхание, почти неслышное, но ощутимое кожей. Ее невидимый мучитель.

Время остановилось. Лена ждала. Ждала чего угодно: удара, вопроса, объяснения, слова, хоть чего-то. Но была только тишина. Гнетущая. Зловещая. Абсолютная.

Глава 4. Первое знакомство с тюрьмой

Время в этом проклятом месте остановилось, застыло в ледяном, пропитанном плесенью воздухе подвала, словно вмороженное в вечность. Каждый вдох Лены был тяжелым, ее легкие отказывались подчиняться, казалось, они сейчас лопнут от недостатка кислорода или от переизбытка страха. Каждый нерв в ее теле был натянут до предела, словно тонкая, вибрирующая струна, готовая порваться от малейшего прикосновения. Присутствие кого-то рядом было физически ощутимо, словно невидимая стена, давящая на нее, отнимающая воздух, лишающая возможности свободно дышать, сдавливающая грудную клетку. Она ждала, что сейчас произойдет. Удар? Жестокий вопрос? Угроза? Но была лишь гнетущая, затяжная тишина, нарушаемая лишь ее собственным, дрожащим, прерывистым дыханием и пульсацией крови в ушах, которая отдавалась глухим гулом. Эта игра в молчание была еще страшнее, чем любые угрозы, она доводила до безумия, высасывая последние крохи надежды.

Затем она услышала скрип. Негромкий, но отчетливый, металлический, словно терлись друг о друга две ржавые детали. Словно кто-то присел рядом на корточки, а его тяжелая, возможно, военная обувь скользнула по неровному, грязному полу. Потом шелест ткани – возможно, движение рук или тяжелой, плотной одежды. И снова тишина. Эта пауза была невыносимой, она тянулась, растягиваясь до бесконечности, наполняя каждый миг ожиданием ужаса.

Чьи-то пальцы, холодные и сухие, безжизненные, словно сделанные из камня, коснулись ее затылка, затем повязки, завязанной на затылке. Лена вздрогнула всем телом, словно ее ударило током, а по спине пробежал ледяной холод. Попыталась дернуться, но это было бесполезно – тело не слушалось, а путы были слишком крепки, удерживая ее в железных объятиях, словно в тисках. Пальцы медленно, почти нежно, но с неумолимой, давящей решимостью, развязали узел на повязке. Затем она почувствовала, как грубая, колючая ткань медленно сползает с глаз, открывая путь свету.

Яркий, резкий, беспощадный свет от голых, бьющих в глаза лампочек, свисающих с низкого потолка, ударил в глаза. Лена зажмурилась, болезненно морщась, словно от сильной боли, слезы навернулись на глазах от непривычки и боли, словно в них насыпали песка. Глаза, привыкшие к абсолютной, беспросветной темноте, болезненно реагировали на малейшее освещение, они пульсировали, а зрачки не могли сузиться, пропуская слишком много света, причиняя физическую муку. Она попыталась их открыть, но зрение было расплывчатым, словно она смотрела сквозь толщу мутной воды, все вокруг плыло и двоилось, создавая сюрреалистическую, ужасающую картину.

Постепенно, очень медленно, мучительно долго, очертания комнаты начали проявляться, выплывая из молочной пелены. Это была небольшая, квадратная, почти идеальной формы комната без окон, словно специально построенная для изоляции. Стены из серого, необработанного бетона, грубые на вид и на ощупь, были покрыты зловещими, безобразными пятнами влаги и черной, разросшейся плесени, похожими на карту чудовищной болезни, разъедающей все живое, или на отвратительные паучьи сети. Пол такой же бетонный, с глубокими, ветвистыми трещинами, из которых, казалось, тянулись невидимые щупальца, готовые схватить ее. Потолок низкий, настолько низкий, что, казалось, давил на голову, с несколькими голыми лампочками без плафонов, которые сейчас были включены и больно резали глаза, отбрасывая резкие, неестественные тени, которые плясали по стенам, превращаясь в причудливых монстров в ее измученном сознании. В одном углу стояло ржавое, помятое, грязное ведро, из которого доносился тот самый, монотонный, сводящий с ума звук капающей воды – "кап-кап-кап". Ни мебели, ни предметов, кроме ведра, только голые, мрачные стены, покрытые сыростью и безнадежностью. И холод. Пронизывающий, давящий, всепоглощающий, липкий, сырой холод, который ощущался каждой клеточкой кожи, проникал до костей, заставляя дрожать.

Напротив нее, присев на корточки, сидела фигура. Мужчина. Высокий, широкоплечий, мощного телосложения, от него веяло физической силой и скрытой угрозой. Он был в темной, закрытой одежде, похожей на рабочую форму, только без опознавательных знаков, без единого логотипа или нашивки, что делало его еще более безликим и пугающим. Его лицо было скрыто в глубокой тени от капюшона, но Лена могла разглядеть резкие, жесткие черты – острый подбородок, тонкие губы, плотно сжатые в прямую линию, и тяжелый, пристальный, изучающий взгляд, который она чувствовала на себе, словно тысячи булавок, впивающихся в ее кожу. От него исходила аура холодной, контролируемой силы, почти звериной, дикой, но при этом разумной и расчетливой. Это был не один из тех безликих охранников. Это был... кто-то главный. Тот, кто управлял всем этим кошмаром, кто был хозяином ее жизни и смерти.

Он молчал, просто смотрел на нее, не мигая, его взгляд был подобен взгляду хищника, оценивающего свою жертву. Его глаза, казалось, были способны видеть сквозь нее. Его взгляд был тяжелым, проникающим, словно он пытался заглянуть ей в душу, разглядеть ее внутренности, узнать все ее тайны, прочитать ее мысли. Лена чувствовала себя под микроскопом, словно она была каким-то лабораторным объектом для изучения, а не живым, чувствующим человеком. Он изучал ее, каждую ее реакцию, каждый нервный тик, каждое подрагивание век, оценивая ее страх, ее волю к сопротивлению.

Через минуту, которая показалась вечностью, он заговорил. Голос был низким, ровным, без малейших интонаций, словно механический, синтетический, лишенный живых эмоций. Он звучал так, словно его владелец давно разучился проявлять эмоции, или намеренно их подавлял, превращая себя в инструмент, в машину.

— Понимаешь меня? — это был не вопрос, а скорее констатация факта, требование, не терпящее возражений, произнесенное с властным оттенком.

Лена кивнула, насколько могла, почувствовав, как больно скрипнула шея, а мышцы откликнулись спазмом. Голова все еще болела адски, а в ушах стоял нарастающий звон, заглушающий все остальные звуки.

Он протянул руку, и Лена вздрогнула всем телом, ожидая удара, зажмурилась, сжалась в комок. Но он лишь осторожно, но твердо снял кляп, вытащив его изо рта. Лена закашлялась, жадно хватая ртом воздух, который казался затхлым и тяжелым. Горло было пересохшим, язык распухшим, каждый вдох отзывался болью, словно она долго задыхалась, а затем обгорела изнутри.

— Имя, — произнес он, его голос был сухим, как песок пустыни, не допускающий пререканий.

— Лена, — прохрипела она, едва выдавив из себя звук. Голос был чужим, слабым, дрожащим, почти неразличимым, словно принадлежал не ей.

— Отлично. Меня это не интересует, — его слова были холодны, как сталь, не оставляя сомнений в его безразличии к ее личности. — Здесь ты будешь делать то, что тебе говорят. Вопросы задаю я. Отвечаешь ты. Все ясно?

Лена снова кивнула, силы стремительно покидали ее, уступая место отчаянию. Сил на слова не было, каждая мысль требовала огромных усилий.

— Не вижу выражения согласия, — его голос стал чуть громче, в нем появилась нотка угрозы, холодная и расчетливая. — Повтори. Вслух.

— Поняла, — прошептала Лена, едва слышно, но с некой внутренней решимостью, которая удивила ее саму, крошечной искрой сопротивления. Она не хотела показывать ему свою слабость, не хотела давать ему то, чего он, возможно, ждал – полного сломления и покорности.

На его лице не дрогнул ни один мускул, словно оно было высечено из камня. Он просто смотрел на нее, словно оценивая ее реакцию, ее уровень сломленности, ее способность подчиняться, ее пределы. Затем он медленно поднялся. Теперь он возвышался над ней, как огромная, зловещая, неподвижная башня, отбрасывающая на нее длинную, мрачную тень, поглощающую ее. — Еда и вода будут. Когда сочту нужным. Попытки сбежать или поднять шум — наказываются. Любые. Поняла?

Она снова кивнула, уже механически, не в силах сопротивляться. Она чувствовала его превосходство, его полную, абсолютную власть над ней, над каждым ее движением, над каждым вздохом.

Он повернулся и пошел к двери, которая, как Лена теперь видела, была массивной металлической конструкцией, без единой ручки или щели, словно часть стены, неразличимая. Она выглядела как дверь в банковское хранилище, непробиваемая, внушающая отчаяние и безысходность, не оставляющая шансов на спасение.

Он исчез за дверью, которая с глухим, дребезжащим, протяжным лязгом захлопнулась, звук которого эхом разнесся по бетонной камере. Замок щелкнул несколько раз, затем раздался еще более тяжелый, пронзительный щелчок – видимо, дополнительные засовы, цепи, подтверждающие ее заточение, запечатывающие ее судьбу. И снова тишина. Только "кап-кап-кап" из ведра, отсчитывающее ее последние надежды, и этот звук теперь казался пыткой, сводящей с ума.

Лена осталась одна. Связанная. На холодном, грязном, влажном полу. В этом сером, бетонном склепе, пахнущем смертью, сыростью и безысходностью. Свет от голых лампочек был тусклым, но постоянным, не позволяя глазам привыкнуть к темноте, но и не давая расслабиться в полумраке. Он давил на зрение, вызывая пульсирующую головную боль, не давал уснуть, погрузиться в забытье, удерживая ее в постоянном напряжении. Он был частью пытки, частью контроля, который лишал ее всего, что делало ее человеком.

Она попыталась отвлечься, сосредоточиться на деталях, чтобы сохранить остатки рассудка. Трещины на бетоне, похожие на карту неведомых дорог, на вены, расползающиеся по телу огромного монстра. Ржавые потеки, словно кровавые слезы стен, стекающие сверху вниз. Пятна плесени, похожие на жуткие, искаженные лица, смотрящие на нее из темноты, корчащиеся в безмолвном крике. Она пыталась запомнить их, как будто это могло ей помочь, как будто это было частью какой-то головоломки, которую она должна была разгадать, чтобы выжить. Но разум отказывался работать, все мысли сходились к одному: голод, жажда, холод, боль, страх.

Ее тело начало дрожать не только от холода, но и от нервного истощения, от шока, от адреналина, который бурлил в крови. Она была голодна. Невероятно голодна. И пить хотелось так сильно, что во рту пересохло до боли, а горло саднило, как после ожога. Все ее существо кричало о базовых потребностях, в которых ей отказывали, лишая ее человеческого достоинства, превращая ее в зверя, движимого лишь инстинктами.

Мысли о маме вернулись с удвоенной силой, пронзая сердце, как тысячи острых игл, каждая из которых оставляла глубокую рану. Мама, которая ждала. Которая не могла спать. Которая, возможно, уже обратилась в полицию, обзвонила всех знакомых, подняла на ноги соседей, расклеивала объявления о пропаже, рыдает сейчас, не зная, что случилось с ее единственной дочерью. Ищет ее, сходит с ума от неизвестности, от страха. Молится. Это чувство вины, что она так безответственно пошла по темной улице, что не взяла такси, как просила мама, навалилось на нее всей тяжестью, словно бетонная плита, давящая на грудь, заставляя задыхаться. Если бы она послушала! Если бы была осторожнее! Если бы хоть раз отступила от своей привычной рутины, нарушила график, избежала этой улицы! Но теперь было поздно. Поздно что-либо изменить. Только отчаяние и боль, и чувство безвозвратной утраты, потери всего, что было ей дорого.

Лена закрыла глаза, но свет пробивался сквозь веки, а перед глазами плыли цветные пятна, похожие на болезненные галлюцинации. Она попыталась сосредоточиться на своем дыхании, сделать его более ровным, глубоким, но сердце все равно колотилось как сумасшедшее, отбивая тревожную дробь. Она не знала, что будет дальше. Но она знала одно: она не умрет здесь. Она не даст им этого сделать. Она будет бороться. Она будет сопротивляться. Она найдет способ выжить.

Глава 5. Тот, кто наблюдает

День или ночь? Лена не знала. В этом подземелье всегда горел один и тот же тусклый, раздражающий, желтоватый свет, исходящий от голых, пыльных лампочек, свисающих с низкого потолка. Он лишал ее чувства времени, сбивал внутренние ритмы, делал каждый миг бесконечным, растягивая его до невыносимости. Сон не приносил покоя, лишь проваливалась в короткие, тревожные забытья, полные кошмаров и обрывков ее прошлой жизни, которые мелькали перед глазами, дразня своей нормальностью и недоступностью, а затем исчезали, оставляя лишь фантомные боли и пустоту.

Ее единственной компанией был монотонный звук капающей воды – "кап-кап-кап", который, казалось, сверлил ей мозг, и ее собственные мысли. Мысли метались, словно загнанный зверек в крошечной клетке, пытаясь найти выход. Она пыталась вспомнить каждую деталь похищения, но все было слишком быстро, слишком смазано дурманом, словно размытая фотография. Две темные фигуры. Черная машина. Резкий, приторный запах. Никаких опознавательных знаков, никаких лиц. Это было слишком профессионально, слишком хорошо спланировано, чтобы быть случайностью.

После визита того мужчины, которого она для себя мысленно назвала «Главным», никто больше не приходил. Она лежала, связанная, голодная, испытывая невыносимую жажду, которая жгла горло и язык. Каждый час, каждая минута были пыткой, настоящим испытанием на прочность. Мышцы болели от неподвижности, тело ныло, конечности немели до такой степени, что она переставала их чувствовать. Она пыталась пошевелить пальцами рук, ног, чтобы разогнать кровь, но это почти не помогало, лишь вызывало новые приступы боли.

Страх. Он был вездесущ. Он проникал в каждую клеточку ее тела, шептал ей о безнадежности, о том, что ее никто не найдет, что она здесь сгниет, что никто не узнает о ее судьбе. Этот страх был липким, тяжелым, он окутывал ее, словно саван. Но где-то глубоко внутри, в самом сердце этого страха, зародилась крошечная, но упрямая искорка гнева. Гнева на свою беспомощность, на этих людей, которые лишили ее свободы, на несправедливость, которая обрушилась на нее без всякой причины. "Я не сдамся, – поклялась она себе, чувствуя, как эта мысль придает ей сил, – я не дам им сломить меня. Я буду бороться". Это не было героическим решением, а скорее инстинктом выживания, последним бастионом ее личности, ее внутренней крепости, которую она не собиралась отдавать.

Она прислушивалась к каждому шороху, каждому звуку, пытаясь уловить хоть какую-то информацию. Ей казалось, что кто-то постоянно наблюдает за ней. Невидимый взгляд, проникающий сквозь бетонные стены, сквозь ее одежду, в самую душу. Эта мысль была одновременно и пугающей, и дающей крошечную, извращенную надежду. Если наблюдают, значит, она жива. Значит, у них есть какой-то план. А где план, там есть и возможность – возможность найти лазейку, слабость, шанс.

Иногда, в полной тишине, нарушаемой лишь звуком капающей воды, она начинала тихонько петь про себя песни, которые любила, которые знала с детства. Или читать стихи, которые помнила наизусть. Пушкин, Есенин, Цветаева. Слова становились ее броней, ее убежищем, ее связью с прошлым, с собой. Они напоминали ей о том, кто она, откуда пришла, о ее образовании, о ее мире, который теперь казался далекой, несбыточной мечтой. Это помогало не сойти с ума, сохранить свою идентичность, не раствориться в этом сером, безликом заточении.

Ей казалось, что прошел целый век, а может, и несколько дней, когда она услышала шаги снова. На этот раз их было несколько, тяжелых, размеренных. Дверь открылась с лязгом, который эхом разнесся по подвалу, заставив ее вздрогнуть. В комнату вошли три фигуры. Одна из них была «Главным», его силуэт был мгновенно узнаваем. Две другие – безликие охранники, в такой же темной одежде, их лица были скрыты в тени.

«Главный» подошел к ней. Он держал в руке пластиковую бутылку с водой и небольшую тарелку с чем-то похожим на холодную, безвкусную кашу – то ли гречневую, то ли овсяную. Лена едва не заплакала от желания. Вода. Еда. Простейшие вещи, которые теперь казались самым ценным сокровищем.

— Ешь, — произнес он тем же безэмоциональным голосом, который, казалось, исходил не из живого существа, а из металлической коробки.

Охранник развязал ее руки, но оставил связанными ноги. Лена почувствовала прилив крови к онемевшим запястьям, это было больно, словно тысячи иголок впились в кожу, но одновременно и облегчение, почти экстаз. Она тут же схватила бутылку с водой, сделала большой, жадный глоток. Вода была холодной, чистой, она потекла по пересохшему горлу, принося неимоверное облегчение, гася внутренний пожар. Затем она жадно набросилась на кашу, пытаясь есть аккуратно, но руки дрожали от слабости и предвкушения. Ей было стыдно за свою животную жадность, за то, как она набрасывается на еду, но она не могла остановиться, инстинкты брали верх.

«Главный» наблюдал за ней. Его взгляд не отрывался, он был прикован к ней. Не было ни одобрения, ни осуждения, ни сочувствия. Только холодное, отстраненное изучение, словно он проводил эксперимент. Ему было интересно, как она ест, как пьет, как она ведет себя, насколько быстро она поддается базовым инстинктам. Она чувствовала себя подопытным кроликом, лишенным всякого достоинства.

Охранник стоял чуть в стороне, молча, держа руки за спиной, его присутствие было тяжелым, угрожающим. Он был словно тень «Главного».

Когда Лена доела и допила, «Главный» кивнул охраннику. Тот подошел и снова связал ей руки, туго, безжалостно, не обращая внимания на ее едва слышный стон. Затем двое охранников быстро и без слов подняли ее, взяв под руки, и вытащили из комнаты. Они действовали слаженно, как роботы.

Лена не успела понять, куда ее ведут. Все произошло слишком быстро. Она попыталась сопротивляться, но это было бесполезно, ее тело было слишком слабым, а их – слишком сильными. Она чувствовала, как ее несут по коридорам, ее ноги волочились по полу. Запахи менялись: где-то пахло землей, где-то – сыростью, где-то – чем-то химическим, похожим на хлорку. Она пыталась запомнить каждый поворот, каждый звук, каждый запах – все, что могло дать ей хоть какую-то информацию.

Ее привели в другую комнату. Это было что-то вроде душевой. Холодный бетон, от которого шел пар, металлическая лейка над головой, ржавая решетка на полу. Один из охранников быстро, не церемонясь, снял с нее одежду – джинсы, свитер, нижнее белье. Лена вздрогнула от стыда и унижения, пытаясь прикрыть себя связанными руками, но это было бесполезно, она не могла ничего сделать. Другой охранник крепко держал ее, не давая двинуться.
Лена почувствовала, как на ее кожу падает струя ледяной воды. Она вскрикнула от шока и холода, ее тело свело судорогой. Охранники не реагировали, их лица оставались безэмоциональными масками. Они просто мыли ее, как вещь, как предмет, быстро, жестко, безмолвно, без малейшего намека на человечность. Это было еще одним унижением, еще одним способом лишить ее воли, стереть ее личность. Но она старалась держаться. Сквозь дрожь и слезы, она вцепилась в мысль: "Это всего лишь тело. Моя душа не сломлена. Я – это я".

Когда ее обтерли грубым, жестким полотенцем, которое царапало кожу, и набросили на нее новую, чистую, но безразмерную одежду (мешковатую, серую, похожую на робу, которая скрывала все очертания тела), она почувствовала себя чуть лучше. Чистота, даже такая вынужденная, давала крошечное, почти незаметное облегчение. Но унижение никуда не делось. Оно оставалось, как клеймо.

Ее снова привели в ту же комнату. И снова оставили одну. Запертой. Связанной. Но теперь она была чистой. И на ней была другая одежда. Это было странно. Жесткость и забота, пытка и облегчение, контроль и минимальный комфорт. Все это смешивалось в ее голове, не давая покоя, вызывая больше вопросов, чем ответов.

Лена закрыла глаза, пытаясь успокоиться, собрать мысли воедино. Этот «Главный». Он был не похож на остальных. Он наблюдал. Что он ищет в ней? Чего он хочет? Какова его цель?
Она поклялась себе: она будет наблюдать в ответ. Она будет искать его слабости. Она выживет. Она найдёт способ сбежать.

Глава 6. Разговор сквозь бетон

Дни или недели слились в один непрерывный поток тусклого света и угнетающей тишины. Лена продолжала свою внутреннюю борьбу. Каждый раз, когда «Главный» приходил, принося скудную еду и воду, она старалась запомнить каждую деталь. Его рост, его походку, даже едва уловимые запахи – например, легкий аромат сигарет, который иногда исходил от его одежды, и свежий, чуть мыльный запах его кожи, контрастирующий с затхлым запахом подвала. Она пыталась уловить интонации в его механическом голосе, найти в них хоть что-то человеческое. Но каждый раз она натыкалась на стену безразличия.

Во время его коротких визитов она старалась не отводить взгляд. Она смотрела прямо в тень его капюшона, пытаясь встретиться с его глазами, прочесть хоть что-то. Он ни разу не снял капюшон полностью, но иногда Лена улавливала проблеск темных глаз, в которых не было ни злобы, ни жалости – только холодное любопытство.

Ее тело постепенно адаптировалось к холоду и жесткому полу, но голод и жажда были постоянными спутниками. Она научилась растягивать порции еды, чтобы чувство голода не было таким острым. Она делала упражнения, насколько позволяли путы – напрягала и расслабляла мышцы, пыталась пошевелить запястьями, растирать их, чтобы предотвратить онемение. Ее разум был ее единственным оружием, и она цеплялась за него изо всех сил.

Однажды, после очередного кормления, когда «Главный» собирался уходить, Лена, набравшись всей оставшейся смелости, хрипло спросила:
— Зачем я здесь?

Он остановился у двери. Не повернулся. Не ответил. Просто застыл на мгновение, словно задумавшись. Затем дверь с лязгом закрылась, оставив ее с ее вопросом в тишине.

Этот отказ в ответе был хуже любого крика. Он давил на нее, лишая последней надежды на логику, на понимание. Она была пешкой в чьей-то игре, и никто не собирался объяснять ей правила.

Однако ее вопрос, казалось, имел эффект. В следующий раз, когда он пришел, он не стал сразу уходить после того, как она поела. Он снова присел на корточки напротив нее, его силуэт был словно темный монолит в тусклом свете.

— Ты много думаешь, — произнес он. Это было не вопрос, а утверждение.

Лена молчала. Что ей ответить? «Да, я думаю, потому что я живой человек, а не твоя вещь?» Она прикусила язык.

— Это хорошо, — продолжил он. — Думающие люди ценнее. Но помни: лишние вопросы... не приветствуются.

Он сделал паузу, словно давая ей возможность осознать свои слова. Лена почувствовала, как по ее спине пробегает холодок. Его слова были предупреждением.

— Кто ты? — прошептала Лена, понимая, что это может быть ее единственный шанс получить хоть какую-то информацию. Страх все еще был, но любопытство и желание понять были сильнее.

Он чуть наклонил голову, и в тени капюшона блеснули его глаза. Они были темно-карими, почти черными, и абсолютно бесстрастными.
— Это не имеет значения. Можешь называть меня... Артем.

Имя. Это было первое, что он дал ей. Артем. Простое, обычное имя, но в этом контексте оно звучало зловеще. Он не был безликим "Главным" или "Мужчиной". У него было имя. Это делало его более реальным, но и более пугающим.

— Почему я здесь, Артем? — решилась Лена, чувствуя, как дрожит ее голос.

Артем некоторое время молчал. Его взгляд блуждал по ее лицу, словно он взвешивал что-то. Затем он отвел глаза, посмотрел на стену.
— Потому что ты... нужна.

— Для чего? — Лена не могла остановиться. Внутри нее что-то щелкнуло, и страх отступил перед жаждой правды.

— Это ты узнаешь позже, — сказал он, поднимаясь. Голос его снова стал абсолютно ровным, отстраненным. — А сейчас... тебе нужно отдохнуть.

Он не стал связывать ее руки так же туго, как раньше, лишь закрепил путы, но чуть свободнее. Затем он ушел, оставив ее с новым именем и новыми, еще более загадочными вопросами.

Артем. Она нужна. Для чего? Эти слова крутились в ее голове. Она пыталась найти в них хоть какой-то смысл, хоть какую-то зацепку. Чувствовала, как его взгляд изучал ее, как его слова проникали в ее сознание. Она не была просто жертвой. Она была частью чего-то. И это"что-то" было куда более сложным, чем простое похищение ради выкупа.

Впервые с момента похищения, Лена почувствовала, что у нее появился противник. Не безликие тени, а человек с именем. Артем. И это имя дало ей новую цель: разгадать его. Разгадать его цель. И найти способ выйти из этой бетонной тюрьмы.

Простите, что пропадала, вынужденные меры.