Не его тип

Глава 1. Спасти семью можно было только ценой ее свободы

Мир Элис Вандерлин раскололся на «до» и «после» в тот самый миг, когда холодное золото впервые коснулось ее кожи. Не предложение, не просьба, а тихое, неоспоримое действо. Лайам Холт просто взял ее руку — без дрожи, без церемоний — и надел кольцо. Перстень. Старинный, тяжелый, чужой.

Это был не сияющий бриллиант из витрины ювелирного дома на Пятой авеню, а артефакт, выуженный из глубин антикварной лавки. Широкая полоса старого золота, чья полировка давно уступила место патине времени, а вместо камня красовался полустертый фамильный герб, линии которого она не могла разобрать. Зачем ей, Элис Вандерлин, последней в роду, чье генеалогическое древо уходило корнями в эпоху королей, чужая геральдика? Это был знак собственности, а не любви. Штемпель.

Он просто вложил капитал. Выкупил закладную на их особняк, этот ветшающий памятник былой славы на престижной улице, который уже год как шептал запахом сырости и безнадежности из-под позолоты потолков. И не просто выкупил — дал щедрый аванс.

Ее отец, сэр Реджинальд Вандерлин, уже мысленно примерял панаму, представляя яхты у побережья Средиземного моря, куда он сбежит от кредиторов и сплетен. Мать, Лаура, с лихорадочным блеском в глазах перебирала каталоги, мечтая о реставраторах для фресок и новых гардинах из французского шелка. Даже ее сестра, Фелиция, вздохнула с облегчением: теперь ее собственный, не столь блестящий жених, наконец, получит «да» от ее родителей.

Платила за всё Элис. Её будущее было разменной монетой в их спасении.

Ирония заключалась в том, что сам Лайам Холт был… привлекателен. Вульгарно, животно, непреложно привлекателен. Он входил в комнату, и пространство сжималось вокруг его широких плеч, низкого голоса, уверенности, которая не просила разрешения, а просто брала.

Он был одет с безупречной, дорогой простотой, которая стоила больше, чем весь гардероб ее отца. И при этом он ел рыбу той же вилкой, что и стейк, а десерт — изящное пирожное «Сент-Оноре» — брал пальцами, не глядя на крошки, падавшие на скатерть в десять тысяч нитей.

Он нарушал каждое неписаное правило ее мира с таким естеством, будто эти правила писались для других, менее значимых существ. И это было самое унизительное. Потому что ресторан «Ле Сигналь», где проходил их «помолвочный» ужин, принадлежал ему. Вернее, одной из его многочисленных корпораций. И потому каждое его невежественное движение встречалось не укоризненным молчанием, а почтительным полупоклоном сомелье и заискивающей улыбкой метрдотеля.

Говорить с родителями было все равно, что спорить с глухой стеной. Они видели в Лайаме не грубого выскочку, а спасителя, воплощенную надежду. Они вцепились в него, как тонущие в соломинку, притворяясь, что оказывают ему великую милость, отдавая свою тихую, бледную дочь.

Если бы она, Элис, осмелилась возмутиться, ей бы мягко, но твердо напомнили о долге. О фамилии. О том, что корабли Вандерлинов тонут, и только деловой гений Холта может их выбросить на безопасный берег.

Сама Элис за все пять их встреч едва ли произнесла ему десять связных фраз. Она ловила его взгляд — темный, оценивающий, лишенный романтического любопытства — и тут же отводила глаза, чувствуя, как слова превращаются в бессмысленный лепет.

Свиданий не было. Были визиты. Сначала в присутствии сэра Реджинальда, который говорил о политике и винах. Затем с Лаурой, обсуждавшей искусство, на которое Лайам смотрел как на выгодное вложение.

На четвертой «встрече» присутствовала Фелиция. Она, живая и общительная, мгновенно нашла с Лайамом общий язык — они смеялись над чем-то, обсуждали новые модели автомобилей, полностью забыв об Элис, сидевшей, словно дорогая, но неуместная ваза с цветами.

Когда она тихо поднялась, чтобы уйти, мать настигла ее в холле.

— Элис, это неприлично! — прошипела Лаура, ее пальцы впивались в тонкое предплечье дочери. — Он твой жених. Ты должна проявлять интерес. Хоть какой-то!

Мать привела ее обратно, к всеобщему веселью, как будто ничего не случилось.

А на пятый визит Лайам приехал без предупреждения. Он вошел в гостиную, кивнул ее ошеломленным родителям и, не говоря ни слова, подошел к Элис, стоявшей у камина.

Его пальцы были теплыми и шершавыми. Он достал кольцо не из бархатной шкатулки, а просто из кармана пиджака. Зажал его в кулаке, а потом раскрыл ладонь. Золотой ободок, холодный и немой.

Он сдул с него невидимую пыль — жест поразительной интимности и пренебрежения одновременно — и надел ей на безымянный палец.

Кольцо было невероятно тяжелым. Оно мгновенно оттянуло ее руку вниз, будто приковало к земле. Металл, сначала холодный, быстро впитал тепло ее кожи, но это не сделало его родным. Это сделало его живым. Живой цепью.

Элис посмотрела на искаженное, чужеродное лицо какого-то давно почившего дворянина на гербе, потом на Лайама. Он держал ее руку на секунду дольше необходимого, его большой палец провел по ее костяшкам.

— В самый раз, — произнес он голосом, в котором не было ни вопроса, ни восхищения. Констатация. Факт.

И в этот миг, под сдержанные, восторженные вздохи матери, под одобрительное хмыканье отца, под завистливый взгляд сестры, Элис Вандерлин поняла. Поняла со всей ясностью, от которой свело желудок.

Прежняя жизнь, та, что была полна тишины, книг, призрачных надежд и тихого увядания в стенах родового гнезда, закончилась. Началась новая.

И первой ее нотой стал глухой, металлический стук ее собственной судьбы о мрамор каминной полки, когда она неловко опустила отяжелевшую руку.

Дверь захлопнулась. Ключ повернулся.