Не его тип

Глава 1. Спасти семью можно было только ценой ее свободы

Мир Элис Вандерлин раскололся на «до» и «после» в тот самый миг, когда холодное золото впервые коснулось ее кожи. Не предложение, не просьба, а тихое, неоспоримое действо. Лайам Холт просто взял ее руку — без дрожи, без церемоний — и надел кольцо. Перстень. Старинный, тяжелый, чужой.

Это был не сияющий бриллиант из витрины ювелирного дома на Пятой авеню, а артефакт, выуженный из глубин антикварной лавки. Широкая полоса старого золота, чья полировка давно уступила место патине времени, а вместо камня красовался полустертый фамильный герб, линии которого она не могла разобрать. Зачем ей, Элис Вандерлин, последней в роду, чье генеалогическое древо уходило корнями в эпоху королей, чужая геральдика? Это был знак собственности, а не любви. Штемпель.

Он просто вложил капитал. Выкупил закладную на их особняк, этот ветшающий памятник былой славы на престижной улице, который уже год как шептал запахом сырости и безнадежности из-под позолоты потолков. И не просто выкупил — дал щедрый аванс.

Ее отец, сэр Реджинальд Вандерлин, уже мысленно примерял панаму, представляя яхты у побережья Средиземного моря, куда он сбежит от кредиторов и сплетен. Мать, Лаура, с лихорадочным блеском в глазах перебирала каталоги, мечтая о реставраторах для фресок и новых гардинах из французского шелка. Даже ее сестра, Фелиция, вздохнула с облегчением: теперь ее собственный, не столь блестящий жених, наконец, получит «да» от ее родителей.

Платила за всё Элис. Её будущее было разменной монетой в их спасении.

Ирония заключалась в том, что сам Лайам Холт был… привлекателен. Вульгарно, животно, непреложно привлекателен. Он входил в комнату, и пространство сжималось вокруг его широких плеч, низкого голоса, уверенности, которая не просила разрешения, а просто брала.

Он был одет с безупречной, дорогой простотой, которая стоила больше, чем весь гардероб ее отца. И при этом он ел рыбу той же вилкой, что и стейк, а десерт — изящное пирожное «Сент-Оноре» — брал пальцами, не глядя на крошки, падавшие на скатерть в десять тысяч нитей.

Он нарушал каждое неписаное правило ее мира с таким естеством, будто эти правила писались для других, менее значимых существ. И это было самое унизительное. Потому что ресторан «Ле Сигналь», где проходил их «помолвочный» ужин, принадлежал ему. Вернее, одной из его многочисленных корпораций. И потому каждое его невежественное движение встречалось не укоризненным молчанием, а почтительным полупоклоном сомелье и заискивающей улыбкой метрдотеля.

Говорить с родителями было все равно, что спорить с глухой стеной. Они видели в Лайаме не грубого выскочку, а спасителя, воплощенную надежду. Они вцепились в него, как тонущие в соломинку, притворяясь, что оказывают ему великую милость, отдавая свою тихую, бледную дочь.

Если бы она, Элис, осмелилась возмутиться, ей бы мягко, но твердо напомнили о долге. О фамилии. О том, что корабли Вандерлинов тонут, и только деловой гений Холта может их выбросить на безопасный берег.

Сама Элис за все пять их встреч едва ли произнесла ему десять связных фраз. Она ловила его взгляд — темный, оценивающий, лишенный романтического любопытства — и тут же отводила глаза, чувствуя, как слова превращаются в бессмысленный лепет.

Свиданий не было. Были визиты. Сначала в присутствии сэра Реджинальда, который говорил о политике и винах. Затем с Лаурой, обсуждавшей искусство, на которое Лайам смотрел как на выгодное вложение.

На четвертой «встрече» присутствовала Фелиция. Она, живая и общительная, мгновенно нашла с Лайамом общий язык — они смеялись над чем-то, обсуждали новые модели автомобилей, полностью забыв об Элис, сидевшей, словно дорогая, но неуместная ваза с цветами.

Когда она тихо поднялась, чтобы уйти, мать настигла ее в холле.

— Элис, это неприлично! — прошипела Лаура, ее пальцы впивались в тонкое предплечье дочери. — Он твой жених. Ты должна проявлять интерес. Хоть какой-то!

Мать привела ее обратно, к всеобщему веселью, как будто ничего не случилось.

А на пятый визит Лайам приехал без предупреждения. Он вошел в гостиную, кивнул ее ошеломленным родителям и, не говоря ни слова, подошел к Элис, стоявшей у камина.

Его пальцы были теплыми и шершавыми. Он достал кольцо не из бархатной шкатулки, а просто из кармана пиджака. Зажал его в кулаке, а потом раскрыл ладонь. Золотой ободок, холодный и немой.

Он сдул с него невидимую пыль — жест поразительной интимности и пренебрежения одновременно — и надел ей на безымянный палец.

Кольцо было невероятно тяжелым. Оно мгновенно оттянуло ее руку вниз, будто приковало к земле. Металл, сначала холодный, быстро впитал тепло ее кожи, но это не сделало его родным. Это сделало его живым. Живой цепью.

Элис посмотрела на искаженное, чужеродное лицо какого-то давно почившего дворянина на гербе, потом на Лайама. Он держал ее руку на секунду дольше необходимого, его большой палец провел по ее костяшкам.

— В самый раз, — произнес он голосом, в котором не было ни вопроса, ни восхищения. Констатация. Факт.

И в этот миг, под сдержанные, восторженные вздохи матери, под одобрительное хмыканье отца, под завистливый взгляд сестры, Элис Вандерлин поняла. Поняла со всей ясностью, от которой свело желудок.

Прежняя жизнь, та, что была полна тишины, книг, призрачных надежд и тихого увядания в стенах родового гнезда, закончилась. Началась новая.

И первой ее нотой стал глухой, металлический стук ее собственной судьбы о мрамор каминной полки, когда она неловко опустила отяжелевшую руку.

Дверь захлопнулась. Ключ повернулся.

Глава 2. Он женился не по любви, а по балансовому отчёту

Лайам Холт отдавал себе отчёт, что со стороны это выглядело, как минимум, странно. В XXI веке, в городе, где всё продавалось и покупалось, вручать невесте не изящное кольцо с безупречным бриллиантом, а массивный архаичный перстень — это был вызов. Осознанный и циничный. Словно он покупал не жену, а лошадь с древней родословной, ставя на нее клеймо старого завода.

Идея, впрочем, принадлежала не ему. Его мать, Майра Холт, женщина, чьё круглое румяное лицо и мягкие манеры скрывали стальную волю, была одержима одной идеей — благородством. Не тем внутренним, а тем, что можно было измерить гектарами земель в старинных документах и частицами «фон» или «де» в фамилии.

Она выросла в простой семье, но с детства бредила балами, гербами и светскими хрониками. Однажды ей удалось пролезть на благотворительный приём, где среди прочих значилось и её имя — в самом конце списка, мелким шрифтом. Вырезку из журнала она заламинировала и хранила в шкатулке, как реликвию.

— Посмотри на мои пальцы, Лайам, — часто говорила она, протягивая пухлую, ухоженную руку. — Видишь, какая удлинённая фаланга? А форма ногтя — миндалевидная. Это аристократическая форма. И у тебя такие же. Это знак. О, это неспроста!

Но как ни рылась Майра в архивах, как ни заказывала сомнительные генеалогические исследования, ни капли «голубой крови» в роду Холтов обнаружить не удалось. Тогда она перенесла свои амбиции на сына. Её мечта была проста и сложна одновременно: Лайам должен был жениться на аристократке. На самой что ни на есть настоящей, из рода, чья история насчитывает не одно столетие. Чтобы внуки Майры Холт могли с полным правом говорить о своих благородных корнях, не опираясь на фантазии и ламинированную бумажку.

Сама мысль об этом вызывала у Лайма тихое раздражение. Графы, герцоги, баронессы… В его мире, мире жёстких сделок, поглощений и балансовых отчётов, эти титулы стоили ровно столько, сколько за них были готовы заплатить на аукционе. Его устраивала его жизнь. Вернее, устраивала до недавнего времени.

София. Софи, как он называл её в минуты редкой нежности, была полной противоположностью всему, чего желала его мать. Она могла за вечер осушить бутылку дорогого коньяка, не моргнув глазом. Любила расхаживать по его пентхаусу обнажённой, наслаждаясь видом ночного города за панорамными окнами.

Её речь была густо сдобрена отборным, почти поэтичным матом, который она использовала с одинаковой лёгкостью, обсуждая биржевые котировки или новую коллекцию Haute Couture. Она была живой, неудобной, огненной. И он, черт возьми, ценил это. Она не просила колец и не заглядывалась на гербы. Она смотрела ему прямо в глаза.

Но против альянса родителей он был бессилен. Его отец, Роджер Холт, человек, выковавший свою империю из ничего, обожал свою жену. Её прихоти были для него законом. Если Майра хотела аристократическую невестку, Роджер находил способ это устроить.

Именно он мягко, но неумолимо настоял на том, чтобы Лайам «взял паузу» в отношениях с Софи. Именно он принёс папку с досье на семью Вандерлин.

— Сэр Реджинальд Вандерлин, — сказал Роджер, попыхивая сигарой. — Титул — настоящий, замок — настоящий, долги — всё ещё настоящие. Дочь, Элис, единственная наследница. Тихая, воспитанная, в скандалах не замечена. Идеальная партия, чтобы… укрепить наш социальный статус.

Спорить было бесполезно. Роджер Холт, несмотря на свои седины, мог одним взглядом заставить трепетать опытных топ-менеджеров. Он не гнушался напомнить сыну, кто построил фундамент их благополучия, и намек на возможное перераспределение активов был красноречивее любой угрозы.

Лайам, чья собственная независимость была во многом иллюзией, тщательно поддерживаемой отцом, склонил голову. Это была сделка. Ещё одна.

Самую юную Вандерлин, судя по всему, и вовсе не спрашивали. Её родители, сэр Реджинальд и Лаура, держались с подчёркнутой, холодноватой вежливостью, но долларовые знаки в их глазах были видны невооружённым взглядом.

Их особняк, этот величественный, но обветшалый карточный домик, кричал о бедствии громче любого аукциониста: выцветшие шёлковые обои, потёртые до основания ковры в огромных залах, пустые витрины когда-то гордых буфетов. Пахло не воском и стариной, а пылью, сыростью и отчаянием. Посещать это место было пыткой. Беседы за чаем казались пустыми и бессмысленными.

А эта… Элис. Она сидела, как фарфоровая кукла, поставленная на диван для осмотра. Не шевелилась, не вступала в разговоры, её большие глаза за стеклами очков были опущены. Он так и не разглядел их цвета. Не пытался.

Узкое личико, бледное, как страница старой книги. Острый носик, губы, которые, казалось, никогда не знали улыбки. Сильнее всего его раздражали волосы — мышиного, невыразительного оттенка, зачесанные назад и закрепленные таким количеством лака, что они казались пластиковым шлемом.

При их первой встрече, увидев его, она неловко ахнула и забыла даже базовое приветствие, получив от матери едва заметный, но жёсткий укол локтем в бок. После этого от неё можно было добиться лишь слогов.

Она была младше его почти на десять лет, но разрыв казался пропастью. Перед ним был не взрослый человек, а запуганный, забитый ребёнок, запертый в клетке фамильных ожиданий.

И, к его собственному удивлению, Лайам не чувствовал к ней неприязни. Было что-то другое — холодное любопытство, отстранённое наблюдение. Пусть себе будет. Поселится в его доме, станет тихо жить в отведённых ей комнатах, общаться с такими же благонравными подругами из своего круга, растить детей, которых от неё будет ждать мать.

Она не будет лезть в его дела, в его настоящую жизнь. А если вдруг осмелится — быстро поймёт, что правила этой игры пишет он. И он точно не тот, кто позволяет себя ломать.

Глава 3. Он купил фарфоровую куклу. Но что, если внутри бьётся живое сердце?

Перстень был плодом навязчивой идеи Майры Холт. Она провела бесчисленные часы, перебирая каталоги аукционных домов и антикварные онлайн-галереи, отвергая современные изыски в пользу чего-то «с историей». Когда она наконец представила находку, Лайам с трудом сдержал саркастическую усмешку. Это был не ювелирный элемент, а артефакт. Громоздкий, помпезный, кричащий о неуверенности в себе.

— Это символ преемственности, сынок, — с пафосом произнесла Майра, водружая золотую глыбу на бархатную подушку. — Это не просто кольцо. Это заявление.

Заявление о том, что мы — нувориши с комплексом неполноценности, — мысленно закончил за нее Лайам. Но спорить было себе дороже. Он видел, как горят ее глаза, как трясутся от волнения руки. Отказ вызвал бы сцену — слезливую, драматическую, с упреками в неблагодарности. А вслед за этим последовал бы «серьезный разговор» с отцом, где Роджер Холт, не повышая голоса, дал бы понять, что сентиментальные капризы матери стоят дороже деловых резонов сына. Лайам кивнул. Пусть будет этот дурацкий перстень.

На тонком, почти хрупком пальце Элис Вандерлин он смотрелся нелепо и даже жестоко. Лайам заметил, как ее рука дрогнула под тяжестью металла, как она инстинктивно сжала кулак, чтобы удержать его. Мгновение он поймал в ее глазах — за стеклами очков — вспышку чего-то живого: не то паники, не то отчаяния. Но уже в следующую секунду она проглотила комок в горле, и её лицо вновь стало бесстрастной, учтивой маской. Восхитительная выучка.

Свадьба была кошмаром в бархатной упаковке. Лайам хотел провести тихую церемонию в мэрии и закрытый ужин для самых близких. Но по факту получил триста гостей, оркестр из двадцати человек, летающих над залом голубей и салют, осветивший ночное небо в цветах флага «Холт Индастриз». Это был не праздник любви, а тщательно спланированный спектакль, пресс-релиз, воплощенный в плоть и цветы. Показуха в её самом отвратительном проявлении.

Семья Вандерлинов держалась обособленным, слегка вымерзшим островком посреди бурлящего моря новых денег. Сэр Реджинальд и Лаура, одетые в отглаженное, но заметно поношенное величие, кивали с вежливой, ледяной снисходительностью. Их взгляды, скользя по сияющей Майре и могущественному Роджеру, говорили яснее слов: «Мы продали вам нашу дочь, но вы навсегда останетесь для нас плебеями».

Родители Лайама, впрочем, парили на седьмом небе. Особенно Майра. Поддавшись шампанскому и всеобщему вниманию, она превратилась в розовощекую счастливую фурию. Она прильнула к Элис, обнимая её тонкие плечи влажными от слез умиления руками.

— Какая же ты хрупкая, прелесть моя! Ну просто фарфоровая! — сюсюкала она, и от её дыхания, пахнущего алкоголем и дорогими духами, Элис едва заметно отстранилась. — Родите нам скорее внучков, а? Много-много здоровеньких наследничков!

Элис замерла, превратившись в столб, её глаза метнулись по сторонам в немом, паническом поиске спасения. Спасение, вопреки её ожиданиям, пришло от Лайама. Он мягко, но недвусмысленно взял мать под локоть, отведя её в сторону от невесты.

— Мама, дай ей вздохнуть, — его голос был спокоен, но в нём прозвучала сталь, которую Майра, несмотря на своё состояние, узнала. — Всё будет. Не торопи события.

— Ты же не обидишь её, правда? — прошептала Майра, смотря на сына влажными, выцветшими глазами. — Она такая… хрупкая.

— Я не трону и волоса на её голове, — произнес Лайам, и это была не клятва, а констатация факта. Обстоятельства сделки.

Поздним вечером они оказались одни в роскошном люксе, зарезервированном для новобрачных. Помпезные апартаменты были усыпаны лепестками роз, в хрустальных бокалах искрилось шампанское, а гигантская кровать с балдахином выглядела как сцена из плохой мелодрамы. Лайам фыркнул, сняв смокинг и швырнув его на кресло.

Элис стояла посреди комнаты, как заблудившийся ребенок. Она не снимала свадебное платье — тяжелое кружевное сооружение, которое, казалось, давило её к полу. Её руки дрожали, и она безуспешно пыталась скрестить их на груди, чтобы скрыть тремор. Она боялась. Боялась так явно, так физиологически, что это было почти осязаемо. Она косилась на него, а потом быстро отводила взгляд, как будто он был источником нестерпимого света.

Мысль о том, чтобы прикоснуться к ней сейчас, вызвала у Лайама лишь волну острого, почти отвратительного нежелания. Перед ним была не женщина, а перепуганная девочка, заигравшаяся во взрослые игры, на которые её обрекли собственные родители. Ей, наверное, всё ещё должны быть интересны романы и университетские лекции по искусствоведению, а не этот абсурдный ритуал брачной ночи с чужим, незнакомым мужчиной.

— Элис, — сказал он, и его голос в тишине комнаты прозвучал громче, чем он ожидал. Она вздрогнула. — Успокойся. Расслабься. Я не собираюсь тебя трогать. Ни сегодня, ни… пока ты сама не захочешь. Если это вообще случится.

Он не стал ждать её ответа — какого-то лепета, смущённого кивка или новой волны паники. Развернулся, взял со столика ключ-карту от номера и вышел, щёлкнув дверью.

Всю свою «брачную ночь» Лайам Холт провел в баре отеля, неторопливо потягивая виски и наблюдая за жизнью, которая кипела здесь, вдали от лепестков роз и притворства. Он думал о холодной, почти болезненной выдержке в глазах Элис. Думал о Софи, которая сейчас, наверное, с кем-то выясняла отношения в каком-нибудь модном клубе. Думал о том, что построил себе роскошную, удобную клетку, ключ от которой отдал родителям.

На следующее утро, как и положено в сказке, они улетели на Мальдивы — наслаждаться медовым месяцем.

Лайам наслаждался. Он загорал на приватном пляже, пил экзотические коктейли, плавал с маской в лазурной воде, наблюдая за жизнью коралловых рифов. Он был абсолютно один.

Элис, обгоревшая до волдырей в первый же день из-за нелепой попытки «быть как все», не покидала пределов их виллы-бунгало. Она заперлась в дальней спальне, выбрав её, видимо, из-за наибольшего расстояния от его комнаты.

Они жили в роскошной ловушке по параллельным орбитам. Она завтракала на своей террасе на рассвете, когда он только засыпал после ночи, проведенной за чтением отчетов или перепиской. Он появлялся у бассейна к полудню, когда она уже задергивала жалюзи, спасаясь от палящего солнца.