Не клейми меня, любимый

Глава 1

Ярмарочная площадь всегда была нашим огороженным мирком — чем‑то вроде «индейской резервации» для приезжих: заходи, смотри на «обычаи», покупай и уезжай, уверенный, что понял нас.

Мы держали легенду вычищенной до скрипа: для людей — «религиозная община», закрытая и трудолюбивая, с ремеслом в руках, огородами по краям и ровными разговорами про урожай и охоту, — и ни шага дальше.

Чужаков сюда пускали всего раз в месяц — в последнее воскресенье; накануне, в субботу, у нас проходила генеральная репетиция: маршруты вдоль рядов выстраивали по схеме, улыбки доводили до единой мягкости, в разговоре оставляли лишь вопросы из одобренного Советом списка, а от неудобных вопросов помогала смена темы разговора.

Я знала этот спектакль наизусть и считала его пустой тратой времени: улыбаться мягко, говорить просто, никогда не спорить про цены и уж точно не торговаться до последней монеты — в нём не было ни капли живого. Но идти против воли отца я не смела, и потому приходила на ярмарку как положено: отбывала своё «дежурство», держала лицо и проговаривала согласованные фразы.

На людях — у меня ровная походка, руки на виду, шея прикрыта платком — привычным, не вызывающим лишних вопросов; и я сама тоже — привычная: тише, чем хочу, ровнее, чем есть, с вымеренной улыбкой и голосом без лишних эмоций.

От меня ждут образцовой дочери и надёжной «соседки по ряду»: приветливой — но непроницаемой, внимательной — но не любопытной; чтобы я знала каждую роль и её пределы так же чётко, как разметку на полу перед субботней репетицией.

У меня — прямая спина, выверенные слова, взгляд, который держится столько, сколько положено, и ни мгновением больше.

Главное правило остаётся прежним: на людях — никакой правды, только согласованные версии.

Дыши. Раз — опустить плечи и ровно поставить ступни на доски; два — поправить платок и положить ладони на край стола, чтобы всё было на виду; три — вдох носом, выдох длиннее, дать носу привыкнуть к смоле, корице и жареной муке, пока пульс не сравняется.

Я провела пальцами по краю платка, подтянула ворот и встала как учили: спиной к ветру, лицом к проходу, у лотка с деревянными гребнями.

На солнце блестели свежие срезы — смола выступала мелкими каплями и пахла ровно.

Из соседнего ряда тянуло жаром: на чугунной плите шипело тесто, лепёшки обваливали в корице, сахар просеивали через сито.

Я разложила гребни по размерам, перевернула ценники.

В воздухе смешались корица, жареная мука и смола — тянулись плотной полосой и словно обволакивали плечи проходящих. В таком запахе люди меньше слушают, больше покупают. Для чужих — обычная ярмарка. Для нас — удобный фон, на котором не задают лишних вопросов.

Я достала из кармана плоское зеркальце, развернула его в тень и коротко глянула: платок сидит ровно, коса не выбилась.

В зеркальце — мои высокие скулы, тёмные ровные брови, карие глаза, которые люди называли «тёплыми». Косу я заплела туго и увела под платок: пригладила у виска прядь, подтянула узел и проверила, чтобы ткань не тёрла и не тянула кожу — так мне было спокойнее.

Лицо у меня квадратное, упрямое: чёткая линия подбородка, скулы держат форму, и характер на нём читается слишком легко — стоит прищуриться или поджать губы.

Я привыкла носить вежливую маску и прятаться за образом милой, чуть наивной девушки — так проще проходить мимо чужих глаз и вопросов.

Кожа у меня чуть смуглая; лето здесь короткое, но и узкого луча хватает — ляжет тёплой полосой, а ветер быстро сушит щёки.

На запястье — тонкий кожаный браслет с узелком — подарок деда к моему шестнадцатилетию, который я носила каждый день: узкую полоску он вырезал из старого ремня, края за годы загладились и потемнели, на одном месте видна тонкая отметина от ножа.

Узел я подтягивала на ощупь — привычным движением, пока ремешок ложился по кости и не болтался.

Когда кожа тёплая, ремешок пахнет сухой лавандой из ящика с вещами, пылью бумаги и лёгкой сыростью после дождя — простой, дневной запах, к которому я привыкла.

«Скажи, чего ты хочешь», — напомнила я себе мысленно: чужаки к вечеру всё равно уйдут, как было всегда. Оставят за собой бумажные конвертики из‑под выпечки и сладкий запах кофе; во время уборки мы сложим лотки и закроем ворота.

Мимо прошла девушка с камерой и, не задерживаясь, бросила:

– Какая вы милая!

Я ответила короткой улыбкой — как положено на людях, — и про себя с улыбкой отметила:

«Да, милая. Именно такой сегодня безопаснее быть».