Не Могу Дышать

ПРОЛОГ

Дорогой читатель,

Эта история не для тех, кто ищет красивую любовь или надежду на свет в конце тоннеля. Она для тех, кто готов заглянуть в бездну — и не отшатнуться.

Перед вами роман о чувствах. Да, вы не ослышались. О чувствах — но не о тех, что согревают. О тех, что душат. История рассказывается двумя голосами. Один — эмоциональный, чувственный, задыхающийся от избытка чувств. Другой — холодный, расчётливый, изобилующий медицинскими терминами и инженерной точностью. И только к финалу эти два голоса сольются в одну трагическую ноту, заставляя вас переосмыслить всё, что вы читали раньше.

Здесь будет много медицинских терминов. Астма, пульс, сатурация, частота дыхания. Но эта книга не о болезни лёгких. Она о болезни души. О том, как один вдох может стать проклятием, а другой — спасительной иллюзией.

Герои этой истории не полюбятся вам. Я пишу это честно, чтобы вы не ждали чуда. Вы не сможете полюбить человека, который смотрит на мир как на систему уравнений, где единственная переменная, имеющая значение — это дыхание. Вы не сможете полюбить девушку, которая путает удушающую заботу с любовью, потому что другой любви ей никогда не показывали.

И самое главное: не пытайтесь полюбить то, что между ними. Это не любовь. Это одержимость, завёрнутая в заботу. Это зависимость, замаскированная под родство. Это клетка, построенная из лучших побуждений, с вентиляцией, рассчитанной до миллиметра, но всё равно — клетка.

Можно ли оправдать насилие, если оно совершается «во благо»? Можно ли простить одержимость, если она продиктована «любовью»? Я не дам вам ответов. Я только покажу, как выглядит бездна изнутри.

И в конце, когда карты будут раскрыты, вы не скажете: «Какой прекрасный роман». Вы скажете: «Как же мне теперь с этим жить».

Потому что некоторые истории не заканчиваются на последней странице. Они остаются с вами. Как диагноз. Как тень. Как эхо чужого дыхания в собственной груди.

Добро пожаловать в мир, где нет правых и виноватых. Есть только сломанные люди и их сломанные судьбы.

И, пожалуйста, не пытайтесь их полюбить. Они этого не заслуживают. Да и любви такой, знаете ли... не существует.

Глава 1. Промокший цемент

Дождь в Пусану в этот час не лил, а заливал заброшенный квартал «Сонмин» на склоне холма. Плотная, тяжелая стена воды, стиравшая контуры мира размывает границу между асфальтом и небом, прошлым и настоящим, живым и мертвым. Идеальные условия. Дождь заглушает звуки, смывает следы, упрощает логистику он природный союзник.

Мужчина стоял в нише бывшего магазина, сливаясь с темнотой. Его костюм был тщательно подобран, протестирован, усовершенствован за несколько пробных выходов. Не для устрашения. Для функциональности.

Верхний слой: черный ветрозащитный плащ из полимера, не удерживающего ДНК. Капюшон с жестким козырьком, регулируемый по лицу.

Обувь: армейские берцы на два размера больше, на толстой, не его, стельке.

Руки: две пары перчаток. Нижние — тонкие латексные. Верхние — строительные, с резиновым напылением, уже обработанные смесью уличной грязи и смазки от велосипедной цепи.

Лицо: респиратор-полумаска с противоаэрозольными фильтрами класса FFP3 и черная трикотажная балаклава под ним.

Он не был призраком. Призраки бестелесны. Он был инструментом, механикой возмездия лишенной сожаления и жалости, а сегодня он был Тенью, которая вот-вот материализуется.

Внизу двора между двумя обрушившимися многоэтажками, мелькнул луч фонарика. Неровный, нервный. Она вошла в ловушку. Ее шаги шлепали по лужам, торопливые и неуверенные. По координатам, ей прислали шифрованное сообщение с GPS-меткой и простой инструкцией: «Деньги в трещину у синей двери. Твой пакет в жестяной банке под лестницей. Старый склад.

Это была не первая такая сделка. Неделей ранее она рискнула - оставила деньги в похожем заброшенном месте в другом районе. Вернулась через час - в указанной точке лежал маленький, плотно запечатанный пакетик с розовыми таблетками. Работало. Анонимно. Без контакта. Идеально.

Ловушка сработала. Теперь крючок был задет глубоко. А ловец менял локацию.

Он дал ей пройти в самую глубь ловушки - тупик между двумя обрушившимися пожарными лестницами и наблюдал, как она останавливается, достает телефон. Экран подсвечивает ее лицо снизу, она сверяет метку на карте с окружающим мраком, пытаясь найти ту самую «синюю дверь» или «жестяную банку», её пальцы быстро листают экран, увеличивая карту. Частота моргания повышена. Признак нервозности, смешанной с жадным нетерпением. Она думает не об опасности, а о награде.

Мужчина сошел с позиции беззвучно, двигаясь по заранее намеченной траектории, где под ногами не было битого стекла. Его шаги терялись в гуле ливня. Девушка почувствовала присутствие, но обернулась не сразу. Чувствовала. Животный инстинкт, запоздалый сигнал тревоги. Когда увидела его, фигуру, вырастающую из полумрака, дыхание у нее захватило. Фонарик выпал из руки, зашипел в луже и погас.

— Кто...? — ее голос был тонким, сдавленным визгом.

Он молчал. Его молчание было тяжелее крика. Он медленно сокращал дистанцию, блокируя единственный проход из двора. Она отступила, спиной наткнулась на шершавую, мокрую от дождя и плесени стену. Ловушка захлопнулась.

Этап первый: растворение личности. Он вынул из-за пояса нож, не тесак, не мачете. Длинное, узкое лезвие, отполированное до матового свечения. Инструмент хирурга, а не мясника. Он провел обухом по кирпичу рядом с ее головой, скрежет заставил ее вздрогнуть всем телом.

— Пожалуйста... деньги в сумке... — она задохнулась, пытаясь стянуть с плеча сумку. Движения панические, некоординированные.

Но он проигнорировал. Его взгляд, невидимый за козырьком и маской, скользнул по ее рукам. Длинные, ухоженные ногти с гель-лаком. На левом запястье — тонкий шрам от ожога сигаретой. Старая травма. Не имеет значения.

Его собственная эмоция была далеким, холодным эхом.

Резкий взмах — и нож с сухим стуком воткнулся в кирпичный растворный шов в сантиметре от ее виска. Лезвие завибрировало, издав мелодичный звон. Девушка вскрикнула, коротко и глухо, вжавшись в стену. Он осторожно взял ее за подбородок. Резина перчатки скрипела по мокрой коже. Зафиксировал голову, заставил смотреть в темную щель своего капюшона.

— За что? — прошептала она, и в этом шепоте была уже не только паника, а попытка понять, выстроить причинно-следственную связь в рушащемся мире.

Мужчина наклонился так близко, что теплый выдох через маску обжег ее лоб. Его голос, пропущенный сквозь ткань, стал тихим, почти ласковым, и оттого втрое более чудовищным.

— Ты никогда не смотришь под ноги — никогда. Идешь, да? И не замечаешь, как наступаешь на чужие слезы. Очень неосмотрительно.

Она замерла. Не из-за угрозы, а из-за узнавания. Он использовал фразу которую часто цитировал ей отец, а иногда и она (ты никогда не смотришь под ноги)

Ее страх сменился леденящим, всепоглощающим ужасом. Это была не случайность. Все это было сделано для нее.

Этап второй: возмездие. Он выдернул нож из стены. Теперь его движения были быстрее, методичнее. Не для убийства. Нет. Смерть была финальным аккордом, а не мелодией. Мелодия была в тихом, сдавленном всхлипе. Первый разрез — по внешней стороне предплечья, рассекая модную кожаную куртку и кожу под ней. Глубина: ровно 3 миллиметра. Достаточно для боли и кровотечения, недостаточно для повреждения крупных сосудов. Она взвыла, отшатнулась, поскользнулась на мокрых камнях и упала на спину в ледяную лужу.

А он это позволил. Падение было частью сценария — унижение должно быть полным. Пусть почувствует грязь, в которую втаптывала других.

— Пожалуйста... отпусти... — ее голос был хриплым от слез и грязи.

Убийца присел на корточки рядом, склонив голову набок, как любопытный ребенок. Наслаждение, секундой назад игравшее в его пустых глазах, погасло, сменившись холодной, почти скучающей серьезностью. Смотрел, как она пытается подняться, скользя локтями в грязи, как ее рыдания смешиваются с шумом дождя.

Глава 2: Цена одного вдоха. АЛИСА.

Сознание вернулось не с рассветом, а с хрипом. Резким, сухим, как треск рвущейся бумаги где-то в самой глубине грудной клетки. Это был не звук — это был приговор, вынесенный моим же телом ещё до того, как проснулся разум.

Я не открывала глаз. Пыталась обмануть панику, поймать сбитый ритм. Вдох — короткий, обрывистый, со свистом, застревающим в горле. Выдох — долгий, мучительный, выталкивающий не воздух, а какую-то липкую, невидимую вату. «Только не сейчас, — молилась я сама себе. — Не сегодня. Дай мне просто один нормальный день».

Но тело жило по своим законам животного ужаса. Рука сама нащупала на тумбочке ингалятор. Ритуал отчаяния. Встряхнуть. Поднести. Нажать. Сделать глубокий вдох... и не суметь. Лекарство осело комком в горле, не долетев до цели. Второй пшик. Третий.

Паника, острая и металлическая, заполнила всё.

Не помогает. Снова не помогает. Это самый страшный момент.

Цифры на часах светились зловещим зелёным: 02:17. Значит, сон закончился. Впереди — только битва.

И тогда, как всегда, за стеной послышался шорох. Лёгкий, почти невесомый. Потом — едва уловимый скрежет поворачивающейся дверной ручки. Он всегда просыпался. Всегда. Даже если я глушила кашель в подушку, даже если замирала, затаив дыхание до чёрных мушек в глазах, — его внутренний радар, настроенный на сбой в моей системе, никогда не давал осечки. Он мой брат Си Джин.

Дверь открылась без стука. В разрезе света из коридора стоял он. Не сонный, не растрёпанный. Собранный, как часовой, застигнутый тревогой.

*Лиса-сокращение от имени Алиса.

— Лиса? — его голос был низким, ровным, без единой нотки сонливости.

Я не могла ответить. Ответом был новый спазм, вырвавшийся наружу вместе со слезами бессилия.

Он не спрашивал больше, а действовал. Его шаги были бесшумны и быстры. Он сел на край кровати, а его руки — тёплые, твёрдые, знающие — легли мне на спину. Ладони начали делать медленные, разглаживающие круги между лопаток, точно там, где сжимался стальной обруч.

— Тихо, тихо, свет мой. Дыши со мной. — Он начал дышать нарочито ровно и глубоко, как дирижёр, задающий такт. — Вдох... через нос... медленно... вот так.

Я цеплялась за его ритм, как утопающий за спасательный круг.

— Сколько раз? — спросил он уже другим тоном — голосом диагноста.

Я, захлёбываясь, показала три пальца.

— Глупость, — констатировал он беззлобно.

Он встал, и я почувствовала, как по коже пробежал холод. Не оттого, что он ушёл. Оттого, что я осталась одна наедине с чудовищем в своей груди. Пока он хлопотал в ванной, собирая прибор, мир сузился до размера моего следующего хриплого вдоха. Было унизительно. Было страшно. Было бесконечно одиноко.

Небулайзер загудел, как разъярённый шмель. Он надел на меня маску, и я погрузилась в облако горьковатого, спасительного тумана. Как всегда он сел рядом, не на кровать, а на свой стул — тот самый, что всегда стоял у изголовья. Его дежурный трон. Взял мою холодную руку в свою и просто держал. Его большой палец начал водить по моим костяшкам медленными, ритмичными кругами. Я позже узнаю, что он считал мой пульс. Всё у него было подсчётом, анализом, данными. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлён в стену, но всё его существо было сконцентрировано на звуке моего дыхания, слышал каждый пропущенный такт, каждый лишний хрип.

— В школу не пойдёшь, — заявил тихо, как о неизбежном законе природы.

— Контрольная... — выдохнула я в маску, и пар запотёл пластик.

— Не имеет значения.

— Имеет! — голос сорвался в сипение. — Господин Кан... он...

— Я прекрасно знаю, кто такой господин Кан, — перебил он, и в его ровном голосе промелькнула чужая, ледяная тень. — Он не станет мучить больного. Я позвоню.

— Не надо! — я вцепилась ему в рукав. Звонок от него — это была печать «инвалида», клеймо слабости, которое мне было невыносимо стыдно показывать даже ему. Особенно ему. — Я... я попозже, может, полегчает...

Он медленно повернул ко мне голову. Его глаза в полумраке казались бездонными. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь всю цепочку моих глупых, отчаянных мыслей: о контрольной, об унижении, о том, что подумают одноклассники.

— Ты сейчас думаешь не о том, о чём должна, — произнёс он, и это прозвучало не как упрёк, а как констатация печального факта.

Когда туман рассеялся и маску сняли, дышать стало не свободно, но уже возможно. Си Джин достал термометр.

— Температуры нет. Будем делать укол.

Я кивнула, покорно подставив плечо. Протестовать в его системе было бессмысленно. Приступ → небулайзер → диагностика → инъекция. Следующий шаг — больница, если не сработает. Я ненавидела эту безупречную логику. И молилась, чтобы она никогда не давала сбоев.

Укол был быстрым и точным. Острая щемящая боль, а за ней — волна химической слабости.

— Спи, — приказал он, поправляя одеяло. Его пальцы на секунду задержались на моей щеке, вытирая слезу. — Я буду здесь.

И он остался. Откинулся в кресле, его профиль в предрассветных сумерках был похож на резьбу по камню — прекрасный, неподвижный, недостижимый. Я закрыла глаза под звук его ровного дыхания. Это был саундтрек моего спасения. И гимн моей клетки.

Когда я проснулась вновь, мир был серым и тяжёлым. Голова гудела, тело будто выжали. На часах 6:50 я встала за десять минут до будильника. Я поднялась, и комната поплыла. Ночь оставила после себя похмелье без опьянения.

В душе я стояла под почти кипятком, пытаясь смыть с кожи липкий страх ночи и остатки лекарственной слабости. Вышла, завернувшись в полотенце. Нужно было спешить.Учитель Кан Джэхан не прощал опозданий. К тому же для него я была живым раздражителем — «европейской помесью», пятном на стерильном полотне его идеальной Кореи.

В дверь постучали. Наш код: три чётких, ритмичных удара. Я здесь. Не бойся.