Не надо, Профессор

Глава 1...

Тот, кто разрушит правила...

Ясна

Учебный корпус юрфака пахнет пылью, старыми книгами и безысходностью. Именно так пахнет место, где студенты убивают лучшие годы своей жизни, конспектируя то, что забудут через неделю после сессии.

Я сижу на третьем ряду у окна. За ним — серое небо, моросит дождь. Типичная погода для октября, типичная пара по истории государства и права. В аудитории душно, хотя форточка открыта. Одногруппники лениво перешептываются, кто-то листает ленту в телефоне, прикрываясь учебником.

Я думаю о том, что вечером снова увижу Максима. Мой парень. Красивый, удобный, предсказуемый. Встречаемся полгода. Он уже строит планы на нашу совместную жизнь: съемная квартира, кредит на машину, свадьба через год. Всё по расписанию. Как лекции.

Скучно.

В аудиторию заходит наш куратор, Елена Сергеевна, женщина с лицом, выражающим вечную усталость от жизни.

— Ребята, у нас изменения, — говорит она, постучав указкой по столу. — Старый преподаватель ушел в академический отпуск. Вместо него спецкурс по уголовному праву будет вести...

Она делает паузу, сверяясь с бумажкой.

— Алексей Дмитриевич Каменский. Прошу любить и жаловать, он очень молодой и талантливый специалист, кандидат наук, работал в следственном комитете... В общем, не подведите факультет.

Я зеваю, прикрывая рот ладонью. Очередной «молодой и талантливый». Обычно это значит — ботаник в очках, который будет заикаться и краснеть, когда симпатичная студентка задаст вопрос. Или наоборот — выскочка, который решил, что раз ему тридцать, то он уже старик и нужно строить из себя важную шишку.

Дверь открывается.

И в аудиторию входит ОН.

Я перестаю дышать.

Высокий. Очень высокий. Под два метра, наверное. Темные волосы слегка взлохмачены, будто он только что сошел с обложки мужского журнала. Легкая небритость, которая делает его... опасным. На нем темно-синий пиджак, под ним простая белая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Никакого галстука.

Но дело не в одежде.

Дело в глазах.

Серые. Холодные. С такой хищной искрой внутри, от которой у меня вдруг пересыхает во рту. Он обводит взглядом аудиторию, и мне кажется, что он видит каждого насквозь. Видит, кто учит, а кто просто сидит. Видит, кто о чем думает. Видит, какое на мне белье под этим дурацким свитером.

Бред. Глупости.

Я отворачиваюсь к окну, делая вид, что меня очень заинтересовала капля дождя, ползущая по стеклу. Сердце колотится где-то в горле.

— Здравствуйте, — говорит он.

Голос низкий. Бархатный. С легкой хрипотцой. Такой голос должен будить по утрам шепотом на ухо, а не читать лекции о составе преступления.

Он проходит к кафедре. Не идет, а именно проходит — плавно, уверенно, как хищник, который знает, что эта территория теперь его. Кладет на стол кожаную папку, медленно расстегивает пуговицу пиджака и садится на край стула, закинув ногу на ногу.

— Меня зовут Алексей Дмитриевич Каменский, — он смотрит прямо в аудиторию. В меня. Или мне кажется? — Предупреждаю сразу: у меня жесткие требования. Опаздывать — нельзя. Разговаривать на парах — нельзя. Сдавать долги после сессии — нельзя. Вопросы есть?

Аудитория молчит. Все как-то притихли. Даже вечные заднепарточники, которые обычно спят на задних рядах, сейчас сидят ровно, как первоклашки.

Я снова смотрю на него. Ловлю себя на мысли, что рассматриваю его руки. Длинные пальцы, крупные суставы. Руки, которые держали оружие? Наручники? Может, он ловил преступников, пока работал в следственном? Или эти руки умеют не только держать ручку...

Стоп.

Ясна, твою мать. Что за мысли?

Я тру виски, пытаясь сосредоточиться. Он начинает лекцию. Говорит без бумажки, смотрит то в окно, то на студентов. Иногда задает вопросы, заставляя аудиторию шевелиться. Голос гипнотизирует.

Я записываю что-то в тетради, но рука двигается автоматически. Сама не понимаю, что пишу. Потому что все мои мысли — о нем. О том, сколько ему лет? Тридцать? Молодой для доцента. Умный. Красивый. Опасный.

Он вдруг поворачивает голову и смотрит прямо на меня.

Прямо. В глаза.

Я замираю.

— Девушка с третьего ряда, — говорит он, и уголок его губ чуть приподнимается. — Как вы считаете, можно ли оправдать убийство, совершенное в состоянии аффекта, если жертва изменяла?

Я сглатываю. В аудитории тишина. Все оборачиваются.

— Я... — голос срывается. — Зависит от обстоятельств. Если измена была... жестокой, унижающей честь и достоинство, то суд может смягчить приговор.

— Хорошо, — кивает он. И снова эта легкая усмешка. — Садитесь. Как вас зовут?

— Ясна.

— Красивое имя, — говорит он просто. Будто отмечает погоду. Но от этого простого замечания щеки вспыхивают огнем.

Я опускаю взгляд в тетрадь. До конца пары сижу, боясь поднять голову. Но кожей чувствую его взгляды. Иногда они скользят по мне, задерживаясь на долю секунды дольше, чем на других. Или мне опять кажется?

Когда лекция заканчивается, я срываюсь с места первой. Хватаю рюкзак и почти бегу к выходу. Мне нужно на воздух. Проветрить голову.

— Ясна, — слышу за спиной его голос.

Останавливаюсь. Оборачиваюсь.

Он стоит в дверях аудитории, засунув руки в карманы брюк. Смотрит спокойно, но в этом взгляде что-то есть. Что-то, от чего внутри все сжимается.

— Вы забыли тетрадь на стуле.

Я смотрю на свои пустые руки. Точно. Тетрадь. Лежала на стуле, пока я собиралась.

Глава 2...

Шесть вечера

Ясна

Всю субботу я места себе не нахожу.

Каменский объявил о наборе в исследовательскую группу в конце пары. Сказал, что нужны двое студентов для работы над реальными уголовными делами из архива суда. Анализ, систематизация, возможно, даже выезды в суд. Для портфолио — золото.

Я подняла руку первой. Не думая. Просто рука взлетела сама, когда наши глаза встретились.

— Ясна, — он кивнул, записывая что-то в блокнот. — Жду вас в субботу в шесть в кабинете 407. Обсудим детали.

Суббота. В шесть. В его кабинете.

Я перемерила три кофты, два платья и в итоге остановилась на темно-синей водолазке и джинсах. Строго. Скромно. Но водолазка обтягивает так, что саму смущает. Ладно, будем считать, что это случайность.

Выхожу из дома в пять. До универа ехать полчаса, но я лучше постою у дверей, чем опоздаю. В автобусе проверяю телефон. Максим написал: «Вечером приеду, соскучился». Я отписываюсь стандартным «хорошо, целую» и убираю телефон в карман.

Почему-то мысль о встрече с Максом сейчас вызывает глухое раздражение. Он будет лезть с объятиями, рассказывать про свои шины, спрашивать, что я ела. А я буду думать о том, что в кабинете 407 пахнет кожей и кофе, и что Каменский сегодня снова в той рубашке с расстегнутой пуговицей.

Четвертый этаж. Длинный коридор. За окнами уже темно, октябрьские сумерки сгущаются быстро. В конце коридора горит свет. Дверь с табличкой «Доцент Каменский А.Д.» приоткрыта.

Я стучусь. Тишина. Толкаю дверь.

— Здравствуйте...

Кабинет небольшой. Стол, заваленный бумагами, стеллажи с книгами до потолка, старое кожаное кресло. И окно во всю стену. За ним — огни вечернего города.

Каменский стоит у окна спиной ко мне. Пиджак висит на спинке стула. На нем только рубашка. И она заправлена в брюки, подчеркивая широкие плечи и узкую талию. Я сглатываю.

Он оборачивается.

— Ясна. Проходите. Закройте дверь.

Закрываю. Щелчок замка звучит в тишине как выстрел.

— Присаживайтесь, — кивает на стул у стола. Сам садится в кресло напротив. Близко. Слишком близко для такого маленького кабинета.

Я сажусь, сжимая рюкзак на коленях. От него пахнет парфюмом. Дорогим. Горьковатым. И чем-то еще... теплым. Мужским.

— Кофе? Чай? — спрашивает он, не сводя с меня глаз.

— Кофе, если можно.

Он поднимается, подходит к маленькому столику в углу, где стоит кофемашина. Я слежу за его движениями. Как он засыпает зерна, как нажимает кнопки. Уверенные, точные движения. Ничего лишнего.

— Расскажите, почему вас заинтересовал проект? — спрашивает, не оборачиваясь.

— Я... хочу практики. Теории много, а как это работает в реальности — непонятно. И потом, уголовное право — это интересно. Наверное.

— Наверное? — он усмехается, ставит передо мной чашку. — Вы не уверены?

— Уверена, — поправляюсь я быстро. — Просто волнуюсь.

— Чего вы боитесь?

Прямой вопрос. И этот взгляд. Я тону в серых глазах.

— Не знаю. Показаться глупой. Не справиться.

— Глупые студентки не пишут такие конспекты, — он садится обратно в кресло, откидывается на спинку. — Я смотрел ваши работы. У вас аналитический склад ума. Это редкость на втором курсе.

Похвала от него звучит как-то... интимно.

— Спасибо, — шепчу я.

— Не за что. Расскажите о себе, Ясна. Кроме учебы. Чем живете?

Он пьет кофе, глядя на меня поверх чашки. В кабинете тихо, только часы тикают где-то на стене. И мое сердце — слишком громко.

— Учусь. Встречаюсь с парнем. Все как у всех.

— Как у всех? — он чуть приподнимает бровь. — Скучно звучит.

— Иногда скучно, — вырывается у меня.

Он молчит. Смотрит. Я чувствую, как краснею. Щеки горят, и это невозможно контролировать.

— А вы? — спрашиваю, чтобы нарушить тишину. — Почему ушли из следственного комитета?

Он ставит чашку на стол. Медленно. Слишком медленно.

— Там было... тесно, — говорит он задумчиво. — Много правил. Много рамок. Я не люблю, когда меня загоняют в клетку.

— А здесь? В университете разве не клетка?

— Здесь я сам устанавливаю правила, — его губы растягиваются в усмешке. — На своих парах. В своем кабинете.

Последние слова звучат как-то двусмысленно. Или мне опять кажется?

— Ясна, — вдруг говорит он серьезно. — Я должен предупредить вас. Работа будет тесная. Много времени наедине. Вечерами, как сейчас. Люди будут говорить. Сплетничать. Вы готовы к этому?

Я сглатываю.

— Мне все равно, что говорят.

— Правда? — он наклоняется ближе. Локти на коленях, руки сцеплены в замок. Мысли путаются. Я вижу его лицо так близко, что могу разглядеть золотые крапинки в серых глазах. — А ваш парень? Ему будет все равно?

— Он... он не ревнивый.

— Дурак, — говорит Каменский спокойно. — Любой нормальный мужчина был бы ревнив, если бы его девушка проводила вечера с другим.

Я молчу. Воздух в кабинете стал густым. Я почти физически чувствую его присутствие. Каждую клеточку его тела.

— Мы будем работать, — говорю я твердо. — Только работа.

— Конечно, — кивает он. И снова усмехается. Так, что у меня внутри все переворачивается. — Только работа.

Он встает, подходит к стеллажу, достает толстую папку. Кладет передо мной.

— Вот материалы дела. Убийство. Женщина застрелила мужа после двадцати лет брака. Двое детей. Мотив — измена. Ваша задача — прочитать, составить хронологию и написать свое заключение. Была ли это необходимая оборона или убийство в состоянии аффекта. Срок — неделя.

Глава 3...

Там, где не видно

Ясна

Неделя до вторника тянется бесконечно.

Я читаю материалы дела, делаю пометки, перечитываю снова. Убийство женщины, которая застрелила мужа. Двадцать лет брака. Измены. Побои. Последняя капля — синяк на скуле, который она пыталась замазать тональником перед работой.

Я влезаю в эту историю с головой. Потому что это отвлекает. От мыслей о Каменском. От того, что я каждую ночь просыпаюсь и проверяю телефон. Новых сообщений нет.

Макс тоже меняется.

Он стал слишком внимательным. Спрашивает, куда я иду, с кем встречаюсь, когда вернусь. Раньше ему было все равно. Теперь он смотрит, как я собираюсь по утрам, задерживая взгляд на моем телефоне.

В понедельник вечером я оставляю телефон на столе, иду в душ. Возвращаюсь — он сидит с моим телефоном в руках.

— Что ты делаешь? — спрашиваю спокойно, хотя внутри все леденеет.

— Часы проверял, — улыбается он. — Свои сели, хотел посмотреть, сколько времени.

Он отдает мне телефон. Я смотрю на экран. Сообщения открыты. Он читал переписку. Мою пустую переписку, где нет ничего. Кроме того самого сообщения от Каменского. Которое я удалила. В тот же вечер.

— Там ничего нет, — говорит Макс, будто читая мои мысли. — Я проверил.

— Ты не имеешь права лазить в моем телефоне.

— А ты не имеешь права от меня что-то скрывать, — он подходит ближе. Встает прямо передо мной. Сверху вниз. Как тогда Каменский, но по-другому. Каменский возбуждает. Макс пугает. — Ты в последнее время сама не своя. Ночью кричишь. Отворачиваешься, когда я тебя обнимаю. Я что, идиот, по-твоему?

— Макс, прекрати. У меня просто сессия скоро, я нервничаю.

— Нервничаешь, — усмехается он. — Ладно. Верю.

Но в глазах — неверие. И что-то еще. То, от чего хочется отступить на шаг.

Я не отступаю.

***

Вторник. Библиотека.

Он назначил встречу в библиотеке. Сказал, что в кабинете шумно, рабочие ремонтируют батареи. Сказал это таким ровным голосом, что я сразу поняла — никакие батареи не ремонтируют. Просто библиотека вечером. Тишина. Полумрак. Стеллажи, за которыми ничего не видно.

Я прихожу в пять. В читальном зале пусто. Библиотекарша, пожилая женщина с пучком на затылке, кивает на пропуск и снова утыкается в книгу.

Каменский сидит за дальним столом, у окна. На столе — стопка книг, его папка, два стакана с кофе. Он в черном свитере с высоким горлом. Волосы влажные, будто только что из душа. Пахнет так, что у меня подкашиваются колени еще до того, как я подхожу.

— Здравствуйте, Ясна, — кивает на стул напротив. — Присаживайтесь.

Сажусь. Достаю свою папку с материалами. Руки дрожат, прячу их под стол.

— Принесла анализ, — говорю официально. — Мое заключение — необходимая оборона. У нее были побои, медицинские справки, свидетельства соседей. Суд должен был оправдать.

— Должен был, — он берет мои листы, пробегает глазами. — Но не оправдал. Знаете почему?

— Почему?

— Потому что она стреляла не в момент нападения. Муж спал. Она взяла ружье, подошла и выстрелила в спящего. По закону — это убийство. Даже если он ее бил двадцать лет.

Я молчу. В этой истории есть что-то, что цепляет. Усталость. Безысходность. Она просто не видела другого выхода.

— Вы бы оправдали? — спрашивает Каменский, откладывая листы.

— Я бы... я не знаю.

— Знаете, — он смотрит пристально. — Вы бы оправдали. Потому что вы чувствуете сердцем, а не законом. Это хорошо для человека, но плохо для юриста.

— А вы? — спрашиваю я. — Вы бы оправдали?

— Я уже оправдал, — усмехается он. — Когда работал в следственном, закрыл дело. Женщина убила мужа, который насиловал их общую дочь. Доказать не смогли, девочка молчала от страха. А я знал. Закрыл дело за отсутствием состава преступления. Подделал бумаги. И уволился через месяц.

У меня перехватывает дыхание.

— Вы поэтому ушли?

— Поэтому, — кивает. — Я не умею играть по правилам, когда правила несправедливы. А в системе правил слишком много. Я выбираю свою справедливость.

Мы сидим в тишине. За окном темнеет. Библиотека пуста. Где-то далеко слышны шаги — библиотекарша ушла в подсобку.

Каменский смотрит на меня. Долго. Пристально. И в этом взгляде — все то, что было в кабинете. Только сильнее. Потому что никто не видит. Потому что стеллажи. Потому что полумрак.

— Ясна, — говорит он тихо. — Идите сюда.

Я встаю. Огибаю стол. Подхожу. Он сидит, откинувшись на стуле. Я стою перед ним, между его коленей.

Он берет меня за руку. Его пальцы — горячие. Проводит по моей ладони большим пальцем. Медленно. Кругами.

— Вы дрожите, — замечает он.

— Мне холодно.

— Врете.

Я молчу. Потому что правда — мне жарко. Так жарко, что сейчас вспыхну.

Он тянет меня за руку, заставляя наклониться. Ближе. Еще ближе. Я почти касаюсь его лица.

— Скажи, что хочешь уйти, — шепчет он, глядя в глаза. — Скажи, и я отпущу.

Я не говорю.

Его рука ложится мне на затылок. Пальцы зарываются в волосы. Тянет меня к себе. И целует.

Не так, как Макс. Не правильно и аккуратно. Жадно. Глубоко. Его язык проникает в мой рот, и я теряю ориентацию в пространстве. Стою, вцепившись в его плечи, потому что ноги не держат.

Он целует меня, и в этом поцелуе — все. Две недели взглядов. Сообщение ночью. Тишина в коридорах. Все, о чем я боялась думать.

Его рука скользит по моей спине вниз. Прижимает меня ближе. Я чувствую, как он напряжен. Как хочет меня. Это пьянит похлеще вина.