Не пиши мне ночью

Глава 1. Добро пожаловать в чужой мир

Полина.

Чемодан застрял в дверях маршрутки, и я дёрнула его так, что ручка чуть не осталась у меня в пальцах.

Водитель даже не обернулся. Ему было всё равно — как и остальным пассажирам, которые десять минут слушали, как мой багаж грохочет по проходу на каждом повороте. Я вытащила чемодан, выпрыгнула на асфальт и оказалась перед кованой оградой, за которой начиналась другая жизнь.

Стерлитамовский Международный Университет.

Нет. Не Стерлитамовский. Какая ты, Мирная, всё-таки провинция.

Столичный Международный. СМУ. На сайте он выглядел как декорация к фильму про Лигу Плюща — кирпичные корпуса, стриженые газоны, студенты с ноутбуками на скамейках. Я думала, что в жизни будет попроще.

В жизни оказалось хуже. То есть лучше. То есть — масштабнее.

Аллея от ворот до главного корпуса была засажена клёнами, и ранний сентябрьский свет падал через их кроны мягко, по-киношному. Слева тянулась парковка, и я невольно замедлила шаг: чёрный «Мерседес», белый «Порше», тёмно-зелёный внедорожник с номерами, которые стоили как наша квартира. Дальше — ещё один, и ещё. Машины стояли ровно, уверенно, как их хозяева.

Я посмотрела на свой чемодан. Колёсико справа подклеено изолентой. На молнии — скрепка вместо собачки. Мамина наклейка «Удачи, дочь!» на боковом кармане, написанная маркером на пластыре.

Ладно. Я здесь не за парковкой.

Я потянула чемодан за ручку и пошла вперёд, мимо парковки, мимо фонтана с каменным гербом университета, мимо группы девушек в одинаковых кашемировых кардиганах, которые посмотрели на меня, а потом — сквозь.

* * *

Общежитие называлось «Кампус-Норд», и это, конечно, было издевательство. Потому что здание выглядело как четырёхзвёздочный отель: стеклянное лобби, рецепция с живыми цветами, коридоры, в которых пахло не хлоркой, а — я принюхалась — чем-то хвойным. Диффузор. У них стоял диффузор в коридоре общежития.

Мам, тебе бы сюда. Одного этого диффузора хватило бы на три смены.

Я получила ключ-карту на рецепции (рецепции!), поднялась на третий этаж и остановилась перед дверью 312. Вдох. Выдох.

Дверь была приоткрыта, из-за неё доносилась корейская попса.

Я толкнула створку и увидела свою будущую соседку. Она сидела на кровати у окна, скрестив ноги, и наклеивала на стену над изголовьем фотографии. На полу вокруг неё лежали: раскрытый чемодан размером с небольшой автомобиль, три косметички, плюшевый кот и зарядка от ноутбука.

— О! Привет! Ты Полина? — Она обернулась так быстро, что чуть не свалилась с кровати. Круглое лицо, чёлка до бровей, широкая улыбка. — Я Соня. Соня Чен. Я заняла эту кровать, но если тебе важно у окна — я могу переехать, мне, честно, без разницы, я просто…

— Всё нормально, — сказала я и поставила чемодан у второй кровати. — Мне без разницы, где спать.

Соня смотрела на меня так, будто я сказала что-то прекрасное.

— Здорово. Некоторые, знаешь, делают из этого целую историю. В прошлом году в этой комнате жили две девочки, которые три недели не разговаривали из-за того, кто ближе к розетке. — Она наклонила голову. — А ты откуда?

— Из Нижнего Тагила.

Пауза. Я ждала. Обычно после «Нижнего Тагила» следовал один из трёх вариантов: «О, ничего себе, далеко!», «А там холодно, да?» или молчание, за которым скрывалось «а это вообще где?».

— Круто! У меня подруга оттуда, она говорит, там офигенный завод, который ночью светится, как космическая станция. Это правда?

Я чуть не рассмеялась.

— НТМК. Да. Ночью — красиво, если не думать о том, чем дышишь.

Соня засмеялась так, будто я сказала лучшую шутку в мире, и я почувствовала, как что-то внутри немного отпустило. Может быть, не всё здесь будет чужим.

* * *

Мы разобрали вещи — вернее, Соня разбирала свои два часа, а я управилась за двадцать минут. Потому что у меня было: пять свитеров, три пары джинсов, платье (одно, чёрное, мамин подарок на выпускной), кожаная куртка отца, ноутбук, который тянул последние полгода на чистом упрямстве, и стопка книг, перетянутая резинкой.

Соня посмотрела на мою полку и ничего не сказала. Но я заметила, как она скользнула взглядом по моему свитеру — растянутому, с катышками на рукавах — и по её лицу что-то мелькнуло. Не жалость. Скорее, понимание. Или попытка понять.

— Ты на каком факультете? — спросила она, развешивая в шкафу четвёртый кардиган.

— Медиакоммуникации. Журналистика.

— О, серьёзно? Я на психологии. Но журналистика — это круто. Хотя мой папа говорит, что журналисты — это люди, которые задают неудобные вопросы за маленькие деньги. — Она осеклась. — Прости, это прозвучало…

— Точно, — сказала я спокойно. — Именно поэтому я и выбрала.

Она улыбнулась — и я поняла, что с Соней мы поладим. Она была из другого мира, но хотя бы не притворялась, что этого мира не существует.

* * *

К вечеру Соня ушла на какую-то «ознакомительную вечеринку для первокурсников», и я осталась одна.

Глава 2. Девочка, которая не извинилась

Марк.

Латте с овсяным молоком — без сахара, тройной эспрессо, сто восемьдесят миллилитров, средней температуры. Бариста в кампусном «Старбаксе» знала мой заказ наизусть. Каждый вечер после тренировки — один и тот же стакан. Ритуал.

Ритуал, который какая-то первокурсница только что размазала мне по руке.

Я почувствовал удар раньше, чем увидел — что-то мелкое, быстрое, с разбегу впечаталось мне в грудь. Стакан дёрнулся, крышка (которой не было, потому что я ненавижу пить через эту пластиковую дырку) не спасла, и горячая бежевая жижа выплеснулась вперёд.

На неё.

Девчонка отшатнулась, и я увидел расползающееся пятно на её свитере — сером, мешковатом, явно не первой свежести. Она смотрела на своё тело с таким выражением, будто я плеснул на неё кислотой.

— Какого… — начала она.

И подняла глаза.

Я ожидал чего угодно. Испуга. Смущения. Может, этого характерного выражения, которое я видел сто раз: «ой, простите, я такая неуклюжая». Девочки обычно делали именно так. Врезались, извинялись, краснели, а потом через пять минут добавлялись ко мне в соцсети.

Эта — нет.

Она смотрела на меня снизу вверх — невысокая, худая, с тёмно-русым хвостом, который растрепался от столкновения. Серо-зелёные глаза, немного раскосые. Острые скулы. Ни грамма косметики. И во взгляде — ни капли того, к чему я привык. Ни восхищения. Ни смущения.

Раздражение. Чистое, холодное, концентрированное.

Интересно.

— Ты серьёзно? — сказал я, потому что — ну, она правда влетела в меня. Я стоял на месте. Я даже не двигался. — Ты влетела в меня.

— Что, прости?

Голос — ровный. Никакой дрожи. Она не просила прощения и не собиралась.

— Ты шла, уткнувшись в телефон, и врезалась в меня. Это был, между прочим, латте с овсяным молоком.

Зачем я это сказал? Понятия не имею. Звучало по-идиотски даже в моей голове. Но она стояла с таким видом, будто это я должен объясняться, и меня это… зацепило.

Она посмотрела на пятно у себя на груди. Потом на мой стакан. Потом — мне в глаза. Прямо, спокойно, без тени замешательства.

— Ты выходил из-за угла. Вслепую. Без кофе я бы просто отскочила. Но ты нёс стакан без крышки. Так что технически — это твоя проблема.

Технически.

Она сказала «технически». Стоя передо мной в мокром свитере, без единого знакомого рядом, в первый день в университете, где моя фамилия — на каждом втором здании. И она сказала мне «технически это твоя проблема».

За спиной появился Даня — я услышал его ржание раньше, чем увидел.

— Волков, ты опять кого-то облил?

Костя, стоящий рядом, заснял всё на телефон, и я мысленно пообещал себе потом удалить это видео. Или забрать его телефон. Или и то и другое.

Девчонка скользнула взглядом по мне, потом — по табличке на стене за моей спиной. Я видел, как что-то щёлкнуло в её голове. Волков. Фонд. Корпус. Она сложила всё быстрее, чем я ожидал.

И вот тут я ждал. Вот тут обычно менялось лицо. Появлялась вежливость. Или осторожность. Или та особая форма интереса, когда девочки вдруг начинают смотреть на тебя по-другому — теплее, мягче, расчётливее.

Её лицо не изменилось. Вообще.

— Марк Волков, — сказал я и чуть наклонил голову. Автоматически. Привычка. — А ты?..

Она посмотрела мне в глаза ещё одну секунду. И сказала:

— Я та, кому ты должен за химчистку.

Развернулась. Ушла.

Не оглянулась.

Я стоял с полупустым стаканом и смотрел ей в спину. Тонкая, прямая, в старой кожаной куртке, которая была ей велика. Она шла быстро, но не бежала. Не хлопнула дверью. Не устроила сцену. Просто — ушла.

Кто, чёрт возьми, это был?

— Брат, — Даня встал рядом, всё ещё ухмыляясь. — Тебя только что послали?

— Нет, — сказал я. — Мне выставили счёт за химчистку.

Даня заржал. Костя опустил телефон.

— Кто она? — спросил Даня.

— Понятия не имею.

Но я уже хотел узнать.

* * *

Через двадцать минут я сидел в раздевалке, уставший после вечерней подкатки, и листал ленту. Костя, конечно, успел скинуть видео в командный чат. Без звука, но достаточно: я стою, она уходит, ребята ржут. Подпись: «Волков получил отказ. Сезон начинается с минус один».

Пятнадцать огненных эмодзи. Восемь «ХАХАХА». Гриша написал: «кто эта легенда?».

Я закрыл чат.

Раздевалка пахла так, как пахнут все раздевалки мира: потом, льдом и дезодорантом, который не справлялся. Я стянул джерси, швырнул в сумку и сел на скамью. Тело гудело после ледовой, приятно, привычно. Через неделю — первая игра сезона. Тренер Сергеич гонял нас как проклятых.

Даня вышел из душа, обмотанный полотенцем, плюхнулся рядом.

Глава 3. Правила, которые никто не объяснил

Полина.

Первая неделя в СМУ научила меня трём вещам.

Первое: здесь никто не опаздывает на лекции, потому что опаздывать — это привилегия, а привилегии здесь распределены заранее. Профессор Вишневский, который вёл «Введение в медиакоммуникации», начинал ровно в девять ноль-ноль и делал паузу, если кто-то входил после него. Не ругал. Просто — останавливался и молча ждал, пока человек сядет. Это было хуже любого крика.

Второе: столовая — это не столовая. Это сцена. Каждый стол — территория. У окна — хоккеисты и их орбита. В центре — студсовет и активисты. Дальний угол — тихие ботаники, аспиранты, те, кому плевать. Я садилась в дальний угол. Не потому что мне плевать — а потому что не знала, куда ещё.

Третье: фамилия «Волков» звучала в кампусе так часто, что к концу недели я начала вздрагивать.

* * *

Понедельник. Девять утра. Я сидела в аудитории 214 — большой, амфитеатром, с деревянными столами и розетками у каждого места. Слева от меня — девушка с идеальным каре и планшетом за шестьдесят тысяч, на котором она конспектировала стилусом. Справа — пустое место.

Вишневский говорил о медиаэтике. Голос негромкий, но плотный — из тех, за которыми хочется следить. Я записывала в тетрадь — обычную, в клетку, купленную в «Фикс Прайсе». Девушка с планшетом покосилась на неё так, будто я достала глиняную табличку.

Да, представь. Ручка. Бумага. Древняя технология. Работает без зарядки.

После лекции я спустилась в холл первого этажа — мне нужно было найти редакцию студенческого журнала. На сайте университета был раздел «CAMPUS VOICE» — онлайн-издание, которое вели сами студенты. Я нашла его ещё летом и уже знала: если я хочу закрепиться здесь не только оценками, мне нужна публикация.

Редакция оказалась маленькой комнатой на первом этаже корпуса Б — три стола, две доски с стикерами, запах кофе и старого принтера. Дверь была открыта, внутри сидел парень в очках и клетчатой рубашке, уставившись в монитор.

Я постучала по дверному косяку.

— Привет. Это редакция «Campus Voice»?

Он поднял голову. Лицо круглое, добродушное, немного сонное. Светлые волосы, убранные за уши. Очки — большие, круглые, как у студента из фильмов восьмидесятых.

— Она самая. Ты хочешь писать?

— Если берёте.

— Берём всех, у кого есть буквы и совесть. — Он улыбнулся и протянул руку. — Лёша. Алексей Тихонов. Второй курс, тоже журналистика. Редактор, корректор, верстальщик и иногда — автор, когда больше некому.

Я пожала его руку. Ладонь тёплая, рукопожатие мягкое.

— Полина Мирная. Первый курс.

— Мирная? — Он приподнял бровь. — Красивая фамилия для журналиста. Мирная. Звучит как псевдоним.

— Она настоящая. К сожалению, не описывает характер.

Лёша засмеялся — тихо, с закрытым ртом, как человек, который привык смеяться, не привлекая внимания.

— Мне уже нравится. Садись, расскажи, что умеешь.

Я села на стул напротив, и мы проговорили двадцать минут. Я рассказала про школьную газету, про блог, который вела два года (сто двенадцать подписчиков, не смейтесь), про стажировку в тагильской районной газете, где я летом написала восемь материалов, из которых напечатали три.

Лёша слушал внимательно, не перебивая. Потом кивнул.

— У нас сейчас нужен человек на рубрику «Новые лица». Профили первокурсников, короткие интервью, пять-семь тысяч знаков. Можешь попробовать?

— Могу.

— Отлично. — Он помолчал, потом добавил тише: — Ты на гранте?

Я напряглась. Не потому что стыдилась — а потому что в этом вопросе всегда был второй слой. Интерес. Или жалость. Или настороженность.

— Да. А что?

— Ничего. Я тоже. — Он поправил очки и улыбнулся. — Нас тут немного, грантовых. Но мы есть.

Что-то щёлкнуло. Невидимая нить — тонкая, но настоящая. Мы — свои. Он — свой.

— Хорошо знать, — сказала я.

— Ага. — Лёша откинулся на стуле. — Если что — я здесь каждый день после трёх. Приходи, бери задания. И… Полина?

— Да?

— Здесь бывает непросто. Для таких, как мы. Но это не значит, что здесь не наше место.

Он сказал это спокойно, без пафоса, как будто констатировал погоду. Я кивнула.

Для таких, как мы. Интересно, сколько нас тут.

* * *

Столкновение случилось в среду.

Я шла по коридору корпуса А — узкому, с высокими потолками и портретами выпускников на стенах. Несла стопку книг из библиотеки: три учебника, сборник кейсов и монографию по этике медиа, которую рекомендовал Вишневский. Стопка была тяжёлая, и я придерживала её подбородком, потому что руки не хватало.

Он шёл навстречу.

Не один — с двумя парнями из хоккейной команды. Я узнала их по курткам — тёмно-синие, с эмблемой СМУ и медведем на спине. Коридор был достаточно широким для четверых, но они шли, как ходят люди, привыкшие, что пространство принадлежит им: по центру, не сжимаясь, не уступая.

Глава 4. Спор

Марк.

Лёд пах, как всегда, — холодом, железом и чем-то неуловимо чистым, чего нет больше нигде. Я выходил на каток и мир упрощался. Никаких фамилий, никаких ожиданий, никакого отца в телефоне. Только шайба, клюшка, борт и двадцать секунд, за которые нужно принять решение.

Пятничная тренировка была жёсткой. Сергеич — наш тренер, сухой мужик пятидесяти лет с голосом, который резал пространство, как лезвие, — гонял нас на выносливость. Челноки, ускорения, смена направления. Я чувствовал, как горят ноги, как влажная от пота футболка под защитой липнет к спине, и это было хорошо. Это было единственное место, где боль имела смысл.

— Волков! — Сергеич свистнул. — Голову подними. Ты катаешься, как будто потерял кошелёк.

Ребята заржали. Я поднял голову, ускорился и вошёл в зону атаки так, как он любил — резко, по дуге, с финтом на последнем шаге. Бросок — шайба влетела в девятку. Сергеич кивнул. Для него кивок — это овация.

После свистка я съехал к борту и плюхнулся на скамейку. Даня сел рядом, стянул шлем, вытер лицо.

— Злой сегодня, — сказал он.

— Нормальный.

— Не-а. Злой. Ты так бросаешь, когда злишься. Или когда думаешь о чём-то.

Я промолчал. Даня знал меня слишком хорошо — вот в чём проблема лучших друзей. Ты не можешь спрятаться.

— Отец звонил? — спросил он тише.

— Угу.

— И?

— Как обычно. «Марк, первая игра через неделю. Я приеду. Надеюсь, ты покажешь уровень». — Я передразнил голос отца — ровный, деловой, без тепла. — «Уровень». Как будто я — кредитный рейтинг.

Даня хлопнул меня по наплечнику.

— Покажешь. Всегда показывал.

— Знаю.

Но в том-то и дело. Я всегда показывал. Всегда был на уровне. Всегда забивал, побеждал, соответствовал. И каждый раз этого было недостаточно. Каждый раз отец смотрел так, будто ждал большего — не лучшего результата, а другого сына. Того, который пошёл бы в бизнес. Того, который не тратил бы жизнь на «детскую игру».

Хоккей — детская игра. Вся моя жизнь — детская игра. Спасибо, пап.

Я стянул перчатки и посмотрел на руки. Костяшки сбиты, на указательном пальце правой — свежая мозоль от клюшки. Руки хоккеиста. Не бизнесмена.

Мне было девятнадцать, и я уже устал.

* * *

В раздевалке было шумно. Ребята обсуждали расписание игр, нового защитника из Казани, чью-то бывшую, чей-то тюнинг. Обычный фон — мужской, тупой, привычный.

Я сидел у своего шкафчика, проверяя телефон. Уведомление от портала: nota_bene была онлайн двадцать минут назад.

Двадцать минут назад. Не сейчас.

Я поймал себя на том, что проверяю это. Что помню её ник. Что вчера, после нашей переписки, лежал в темноте и перечитывал сообщения.

Вчера мы говорили о Воннегуте. Она любила «Колыбель для кошки». Я — «Бойню номер пять». Она написала: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, все несчастливые — тоже, только каждая думает, что она особенная». Я спросил: «Это Толстой?». Она ответила: «Это я, но Толстой сказал первую часть».

Я засмеялся тогда. Один, в пустой квартире, в темноте. Второй раз за неделю.

Ты переписываешься с ней, чтобы выиграть спор. Помни об этом.

Но проблема была в том, что я не был уверен, что nota_bene — это Полина Мирная. Девяносто процентов — да. Тот первый пост про воздух, который пахнет деньгами. Стиль. Ирония. «Первый день». Журналистка. Грант. Всё сходилось.

Десять процентов — нет. Потому что в переписке она была другой. Мягче. Уязвимее. Смешливее. Не той ледяной девочкой, которая сказала мне про химчистку и ушла не оглянувшись.

Или именно той — без брони.

Гриша — третий нападающий, здоровый, как медведь, с интеллектом чуть выше табуретки — шлёпнул мокрым полотенцем по скамье рядом со мной.

— Волков! Хорош залипать. Мы в «Ямку» едем?

«Ямка» — бар через два квартала от кампуса. Официально — «Юмэ», японский гастробар. Неофициально — место, где хоккейная команда СМУ проводила каждый пятничный вечер, потому что хозяин был выпускником и не проверял документы.

— Да, — сказал я. — Едем.

Мне не хотелось. Мне хотелось домой — в пустую квартиру, на диван, с телефоном. Ждать, когда загорится зелёная точка рядом с nota_bene.

Волков, ты жалок.

Но я поехал. Потому что капитан не сидит дома по пятницам. Потому что так работает роль.

* * *

В «Ямке» было людно, тепло и пахло жареным луком. Мы заняли наш обычный стол в углу — длинный, тёмного дерева, с потёртыми подлокотниками. Семь человек: я, Даня, Костя, Гриша, Паша-защитник, Серёга-второй-вратарь и Макс, новенький из Казани, который молчал и ел палочками с такой скоростью, будто боялся, что отнимут.

Пиво. Эдамаме. Якитори. Обычный вечер.

До тех пор, пока Костя не открыл рот.

Глава 5. Незнакомец

Полина.

Суббота. Киновечер.

Аудитория 101 оказалась маленьким лекционным залом с откидными креслами и проектором, который подвисал на каждой третьей сцене. Кто-то повесил на двери плакат — «CINEMA CLUB: All the President’s Men» — распечатанный на обычном принтере и слегка перекошенный.

Народу было немного — человек двадцать. Не та публика, что толпилась у студенческого центра в блестящих кроссовках. Здесь сидели ребята в растянутых свитерах, с термосами и тетрадками. Мои люди, подумала я и тут же себя одёрнула.

Тебе ещё рано делить людей на «своих» и «чужих». Ты здесь две недели.

Лёша сидел в третьем ряду и помахал мне, когда я вошла. Рядом с ним — свободное кресло с брошенной на спинку курткой.

— Занял тебе, — сказал он, убирая куртку. — Попкорна нет, но есть печенье. Тётя из Рязани прислала. Овсяное. Убийственно сухое.

— Обожаю убийственно сухое, — сказала я и села.

Он протянул пакет. Печенье действительно было сухим, как наждачная бумага, но в этой аудитории, в полутьме, рядом с человеком, который не требовал от меня ничего, кроме присутствия, оно показалось мне лучшим, что я ела в этом городе.

Фильм начался. Дастин Хоффман и Роберт Редфорд звонили по телефонам, копали документы, спорили с редактором. Я смотрела и чувствовала то, что всегда чувствовала при этом фильме: тихий голод. Я хотела так — искать правду, задавать вопросы, которые никто не хочет слышать, и не отступать. Я хотела, чтобы моя жизнь была про это.

А не про кофейные пятна и чужие фамилии на стенах.

Лёша наклонился ко мне во время сцены с парковкой.

— Я каждый раз думаю: каково это — знать, что ты прав, и не иметь ни одного доказательства, — прошептал он. — Верить себе, когда весь мир говорит, что ты ошибаешься.

Я повернулась к нему. В темноте его очки отражали свет проектора — два маленьких экрана, на которых Редфорд курил и выглядел встревоженным.

— Каково это? — переспросила я тихо.

— Одиноко, наверное. Но правильно.

Я смотрела на него и думала: вот человек, с которым можно говорить о важном. Который не будет подкалывать, не будет проверять, не будет стоять в коридоре с компанией и называть меня «химчисткой». Лёша — тихий, надёжный, понятный.

Именно то, что тебе нужно, Мирная.

Но — и я ненавидела себя за это «но» — рядом с ним не было того. Того самого. Того электричества в воздухе, когда не знаешь, что человек скажет в следующую секунду. Когда слова царапают и обжигают одновременно. Когда хочется и отодвинуться, и придвинуться ближе.

Прекрати. Это не про Волкова. Ты не думаешь о Волкове.

Я не думала о Волкове.

Я думала о Noname07.

* * *

После фильма мы вышли в кампус. Было прохладно, пахло мокрой листвой — шёл мелкий дождь, невидимый, но ощутимый на коже. Лёша проводил меня до общежития. Мы говорили о фильме, о Вудворде и Бернстайне, о том, существует ли сегодня журналистика такого масштаба или всё умерло вместе с бумажными газетами.

У входа он остановился.

— Хороший вечер, — сказал он просто. Без намёка, без ожидания, без второго дна.

— Хороший, — согласилась я.

— Полина… — Он помолчал. — Если тебе когда-нибудь станет здесь слишком… тесно. Или пусто. Ну, ты знаешь — пиши. Или приходи в редакцию. Я обычно там до восьми.

— Спасибо, Лёш.

Он кивнул, поправил очки и пошёл к мужскому крылу. Я смотрела ему вслед и чувствовала тепло — мягкое, ровное, безопасное.

Вот так должна выглядеть нормальная жизнь. Без рваного пульса, без ожиданий, без ночных сообщений от человека, чьего лица ты не знаешь.

Я вошла в общежитие, поднялась на третий этаж, открыла дверь комнаты.

Соня сидела на кровати, скрестив ноги, в наушниках, с открытым ноутбуком. Увидела меня — стянула наушники.

— Как киновечер? — спросила она с интонацией, которая подразумевала: «Как Лёша?»

— Фильм хороший.

— А Лёша?

— Тоже хороший.

— Боже, Полина, «хороший» — это как ты описываешь погоду, а не мужчину.

Я села на свою кровать и стянула кеды.

— Он мой коллега в редакции, Сонь. Не мужчина.

— Он мужчина, который ждал тебя с курткой на соседнем кресле, проводил до дома и смотрел на тебя так, будто ты — последний экземпляр редкой книги.

— Ты что, подглядывала?

— Из окна. — Соня ни капли не смутилась. — Мне нечем было заняться. А вы очень мило смотрелись.

Я закатила глаза. Но не разозлилась. С Соней невозможно было злиться — она была слишком искренняя в своём любопытстве.

— Лёша — друг. Хороший, нормальный, адекватный друг. Мне сейчас не до… всего остального.

— До чего «остального»?

Глава 6. Двойная игра

Марк.

Понедельник начался с плана.

Я стоял перед зеркалом в ванной — огромной, с мраморной столешницей и душем, в котором можно было жить, — и разглядывал своё лицо. Царапина на скуле подсохла, шрам на брови белел, как всегда. Волосы — мокрые после душа — падали на лоб. Нормальный вид. Нормальный Волков.

Ладно. Дневная версия — включена.

Дневная версия — это Марк, который спор воспринимает как проект. Стратегия. Шаги. Результат. Я делал это всю жизнь: на льду, в отношениях с отцом, в кампусе. Любая задача раскладывается на элементы. Полина Мирная — не исключение.

Она не проект, идиот.

Она — проект. Пока — проект. Потому что если ты начнёшь думать по-другому, тебе конец.

Я выпил кофе (сам сварил, с крышкой, без приключений), сел в машину и поехал в кампус.

* * *

Шаг первый: присутствие.

Не навязчивое. Не назойливое. Просто — быть там, где она. Случайно. Естественно. Чтобы она начала привыкать к моему лицу. К моему голосу. К тому, что я существую не только как парень, который облил её кофе.

Я узнал её расписание. Это было не сложно — расписание первого курса журналистики висело на портале. Понедельник: медиаэтика в девять, история журналистики в одиннадцать тридцать, практикум по тексту в два. Аудитории 214, 308, 115.

В девять ноль пять я прошёл мимо аудитории 214 с бумажным стаканом. Не заглянул. Просто — прошёл. Достаточно медленно, чтобы она могла заметить, если бы смотрела в сторону двери.

Она не смотрела.

Я увидел её через стекло: сидела в третьем ряду, писала в тетрадь, голова наклонена, хвост перекинут через плечо. Сосредоточенная. Абсолютно непроницаемая.

Ничего. Это марафон, не спринт.

В одиннадцать тридцать я столкнулся с ней у автоматов с водой на первом этаже корпуса А. Она стояла, выбирая между обычной водой и газированной, и так долго смотрела на кнопки, словно решала этическую дилемму.

— Обычная, — сказал я, остановившись рядом. — Газировка из автомата — это оскорбление газировки.

Она повернулась. Увидела меня. И — я следил за этим с профессиональным вниманием хоккеиста, привыкшего читать язык тела, — её лицо прошло три стадии за полторы секунды: узнавание, раздражение, контроль.

— Я не спрашивала, — сказала она.

— Я не ждал вопроса. Это бесплатный совет.

— Бесплатных советов не бывает.

— Бывает. Вот, только что дал. Без счёта за химчистку.

Она не улыбнулась. Но — и я готов был поклясться — уголок её губ дрогнул. Микродвижение. Тень. Призрак улыбки, которую она задавила, не дав ей родиться.

Она нажала кнопку. Обычная вода. Забрала бутылку и ушла, не сказав ни слова.

Она выбрала обычную.

Маленькая победа. Или совпадение.

Совпадение, Волков. Не будь жалким.

* * *

Шаг второй: информация.

Я никогда раньше не изучал человека. Девушки появлялись и исчезали — легко, предсказуемо, по одному и тому же сценарию: взгляд, улыбка, вечеринка, несколько недель, расставание без драмы. С Кирой было иначе — дольше, больнее, — но даже Киру я не изучал. Она сама приходила.

Полина не приходила. Полина отворачивалась.

И это бесило. И это — завораживало.

Я узнал, что она обедает в столовой в час — почти всегда одна или с Соней. Что берёт суп и салат, никогда — десерт. Что сидит в дальнем углу, у стены. Что после обеда идёт в библиотеку и сидит там до вечера. Что в редакции «Campus Voice» она бывает по вторникам и четвергам. Что её куртка — мужская, потёртая, слишком большая для неё — отцовская, наверное.

Ты сталкер, Волков. Поздравляю.

Нет. Не сталкер. Игрок, который изучает соперника.

Она тебе не соперник.

Заткнись.

Во вторник я зашёл в редакцию «Campus Voice» — впервые в жизни. Дверь была открыта. Внутри — она и тот парень. Лёша. Очкарик. Они сидели рядом, склонившись над одним ноутбуком, и Полина что-то показывала на экране, водя пальцем по строчкам.

Они не заметили меня. Или — она не заметила. Лёша поднял голову, увидел, кивнул коротко — без вражды, но и без тепла. Нейтрально. Как кивают человеку, которого знают по репутации и эта репутация — не в его пользу.

Полина подняла глаза.

— Ты заблудился? — спросила она. — Раздевалка хоккеистов — в другом корпусе.

— Я знаю, где раздевалка. Я пришёл сюда.

— Зачем?

Хороший вопрос. У меня был заготовленный ответ — я его придумал по дороге.

— Хочу дать интервью. — Я прислонился к дверному косяку, засунув руки в карманы. Естественно. Непринуждённо. — Вы же пишете про студентов? Я — студент. Капитан команды. Первая игра сезона на этой неделе. Вам нужен материал — мне нужна пресса.

Глава 7. Два мира

Полина.

Марк Волков сидел за моим столом в столовой.

Не вчера. Не один раз. Три дня подряд.

В понедельник он подошёл с подносом и спросил: «Можно?» Я сказала «садись», потому что отказать значило бы признать, что его присутствие меня задевает. Я не собиралась этого признавать.

Во вторник он пришёл снова. Без вопросов. Просто сел напротив, кивнул мне, начал есть. Мы не разговаривали — почти. Он спросил, вкусный ли суп. Я сказала: «Съедобный». Он сказал: «Честный ответ». И мы доели в тишине.

В среду он принёс два стакана кофе. Поставил один передо мной.

— С крышкой, — сказал он. — На случай, если ты всё ещё не доверяешь мне рядом с горячими жидкостями.

Я посмотрела на стакан. Потом на него. Он улыбался — не нагло, как обычно, а чуть виновато, одним уголком рта. И впервые за всё время нашего знакомства я поняла, что не знаю, что ему ответить.

— Спасибо, — сказала я.

Это было первое «спасибо», которое я сказала Марку Волкову. Слово далось мне с трудом — как будто язык сопротивлялся.

Он кивнул и сел. Мы пили кофе. Молча.

И вот что было хуже всего: молчание было — нормальным. Не натянутым, не враждебным, не неловким. Просто двое людей, которые сидят рядом и ничего друг от друга не требуют.

Это ненормально, Мирная. Ты не можешь привыкать к нему. Он — Волков. Сын спонсора. Парень, для которого ты — развлечение на один семестр.

Но кофе был хороший. Латте с обычным молоком, средней температуры, без сахара.

Он запомнил, что я не пью газировку. Он угадал, что я пью кофе без сахара. Или спросил у кого-то. Или —

Не думай об этом.

* * *

Жизнь раскололась на два мира.

Дневной мир был реальным, плотным, шумным. Лекции, библиотека, редакция «Campus Voice», Лёша, Соня, столовая. И — всё чаще — Марк Волков, который появлялся то тут, то там с точностью спутника на орбите. Не навязывался. Не флиртовал — или флиртовал так тонко, что я не могла поймать. Просто — был рядом.

Он садился на соседний ряд в общеуниверситетской лекции по философии (которую, я подозревала, он не посещал раньше). Он здоровался в коридоре — коротко, без подколок, просто «Привет, Мирная» — и шёл дальше. Он однажды придержал дверь библиотеки, когда я шла с книгами, и не сказал ни слова — просто придержал и ушёл.

Это сбивало с толку сильнее, чем любая дерзость.

Ночной мир был другим.

Ночной мир начинался в одиннадцать, когда Соня засыпала, и я открывала портал. Noname07 был там — всегда. Зелёная точка, которая стала для меня чем-то вроде маяка. Ориентира. Обещания, что ночь не будет пустой.

Мы говорили обо всём.

О том, что слово «одиночество» на русском звучит красиво, а на английском — loneliness — как болезнь. О том, что лучшее время суток — четыре утра, когда мир принадлежит только тем, кто не спит. О том, что плакать — не слабость, а перезагрузка, и что люди, которые говорят «мужчины не плачут» — сломаны изнутри.

Он рассказал мне, что в детстве боялся темноты. Я рассказала, что в детстве боялась тишины — потому что тишина в нашей квартире означала, что мама плачет в ванной.

Он сказал: «Мне жаль».

Я сказала: «Не жалей. Это сделало меня мной».

Он ответил: «Тогда спасибо тишине».

И я — впервые за всю переписку — не знала, что ответить. Потому что никто раньше не говорил мне ничего подобного. Никто не благодарил мою боль за то, что она создала меня.

* * *

Четверг. День хоккейного матча.

Я не собиралась идти.

Утром — лекции. Днём — библиотека, доработка статьи для «Campus Voice». Лёша прочитал мой первый материал, исправил три запятые, убрал одно прилагательное, которое он назвал «тавтологическим мусором», и сказал: «Хорошо. Печатаем». Я улыбалась весь день.

Вечером Соня влетела в комнату.

— Ты идёшь на хоккей?

— Нет.

— Полина.

— Нет.

— Весь кампус идёт. Первая игра сезона. Это событие. Это… ну, это как первый день учёбы, только с насилием и попкорном.

— Тем более нет.

Соня села на мою кровать. Посмотрела на меня своим фирменным взглядом — тем, который означал «я психолог, и я сейчас буду тебя анализировать».

— Ты не идёшь, потому что Волков пригласил?

— Он не приглашал. Он предложил написать репортаж.

— Он пригласил, Полина. Просто завернул это в журналистику, потому что ты не приняла бы прямое приглашение.

Я открыла рот. Закрыла.

Она права. Чёрт. Она абсолютно права.

— Именно поэтому я не иду.

— Именно поэтому ты должна, — сказала Соня мягко. — Потому что, если не пойдёшь, он подумает, что ты боишься. А ты не из тех, кто боится. Так?