Не по любви

1

Люди любят простые правила. Им так легче жить. Проще всего — судить по тому, что видно сразу. По одежде, по лицу, по первому впечатлению. Встретили, оценили, сделали вывод — и пошли дальше, уверенные, что поняли человека.

Меня это никогда особенно не задевало.

Я давно заметила: первое впечатление — вещь почти всегда лживая. Люди смотрят на лицо, на фигуру, на то, как ты держишься, и думают, что уже знают, кто перед ними. Но внешность — самая ненадёжная оболочка из всех возможных.

Я видела, как самые обычные, ничем не примечательные лица со временем становились красивыми. Не потому что менялись черты. Нет. Просто постепенно в них начинало проступать что-то другое: характер, сила, спокойствие, иногда даже жестокость. И тогда взгляд уже не мог оторваться. Красота вдруг появлялась там, где раньше её никто не искал.

И наоборот.

Самые безупречные лица умеют портиться быстрее всего.

Стоит человеку открыть рот. Или улыбнуться так, как улыбаются только самодовольные люди. Или посмотреть на кого-то сверху вниз. И всё — идеальные черты начинают казаться чужими, холодными, почти неприятными. Через какое-то время становится трудно понять, как вообще можно было считать это лицо красивым.

Красота — странная вещь.
Она редко живёт в чертах.

Чаще всего она прячется в том, каким человеком оказывается тот, кто носит это лицо.

Про себя я давно ничего не доказываю.
Ни людям, ни миру, ни тем более тем, кто привык судить слишком быстро.

Когда-то, возможно, мне было важно, что думают окружающие. Их взгляды, их тихие шепоты за спиной, их выводы, сделанные после одного короткого разговора. Но это было давно. Со временем приходит простое и довольно холодное понимание: чужое мнение — вещь удивительно дешёвая. Люди раздают его так легко, словно оно ничего не стоит.

Наверное, потому что так и есть.

Я давно перестала измерять себя чужими словами. Не пытаюсь производить впечатление, не стремлюсь казаться удобной, правильной или понятной. Это слишком утомительно — жить так, будто постоянно стоишь перед чьим-то невидимым судом.

К тому же люди редко хотят видеть правду. Им гораздо приятнее верить в собственные догадки.

Поэтому мне глубоко безразлично, что они думают.
Пусть оценивают, делают выводы, ошибаются — это их маленькое право.

Моё право — не придавать этому никакого значения.

Я сижу на широком подоконнике в гостиной, подтянув ногу к себе, и смотрю на пустой двор через высокие, но непрозрачные окна — никакой жизни, никакой улицы, только собственный мир этого огромного дома.

Спиной ощущаю её — напряжение матери. Оно плотное, почти материальное, висит в воздухе и давит на плечи. Она стоит неподвижно, где-то за спиной, и молчит.

Ждёт.

Наконец вижу: по дороге к дому идёт машина. Она медленно катится сквозь двор, охрана сдвигается, открывает дверь.

И вот он выходит. Отец. Уставший, но живой. Его шаги по гравию слышны даже через толстые стены, тяжелые, сдержанные. Смотрю, как он идёт, будто весь день тянет на себе что-то невидимое, и в его движениях есть странная усталость, почти боль.

Сердце чуть сжимается. Я продолжаю сидеть на подоконнике, не двигаюсь, и одновременно всё внутри меня напряжено. Он ближе, шаг за шагом, и кажется, что каждый его шаг — маленькая дрожь в этом доме. Живой. Здесь. Рядом.

Я перевожу взгляд на мать.

— Целый, — говорю тихо, чуть слышно.

Она смотрит на меня, глаза на мгновение смягчаются, плечи опускаются, как будто тяжесть дня слетела с них сама собой.

— Слава богу… — шепчет она.

Я киваю, не сводя взгляда.

— Всё хорошо, — добавляю.

Я не двигаюсь. И тут слышу лёгкий скрип двери.

Отец входит. Молча. Шаги тяжёлые, но уверенные. Он проходит через комнату и садится на диван. Его взгляд холодный, сосредоточенный.

— Стеша, иди сядь рядом, — говорит он серьёзным голосом.

Я спускаюсь с подоконника и иду к дивану. Сажусь рядом с отцом, мать напротив, в кресле, почти неподвижная. Комната наполнена лёгким напряжением, словно воздух сам удерживает слова, которые ещё не сказаны.

Он смотрит на меня с сожалением, тяжёлым, почти болезненным.

— Нормально всё прошло, — начинает он, голос ровный, но с оттенком усталости. — Лучше, чем могло быть после той… неразберихи, что недавно творилась.

Я молчу, внимательно слушаю, ожидая, что будет дальше.

— Объяснил всё, что самого раскрутили, подставили… — он холодно качает головой. — Предложили вариант: слияние бизнеса.

Я чувствую странное облегчение. Хорошая новость. Даже не отобрали ничего.

Но отец смотрит внимательнее, оценивающе, чуть сурово:

— Но… нужен брак.

Комната словно сжалась на мгновение. Я понимаю: дальше это уже не просто разговор о бизнесе.

Я смотрю на отца, сердце чуть ускоряется.

— Я так понимаю… мой брак? — спрашиваю, голос ровный, но внутри дрожь.

— Правильно понимаешь, — отвечает он, тихо, ровно, и от этого взгляда становится холодно.

— У вас есть время кого-то удочерить, — говорю я, чувствуя, как слова вырываются сами, будто проверяю, как он отреагирует.

Он усмехается, коротко, без радости.

— Не прокатит, думаю, — холодно добавляет.

Мама вмешивается, напряжённо, будто пытается удержать ситуацию:

— С кем брак?

В комнате на мгновение воцаряется тишина.

Отец вздыхает, тяжёлый, почти беззвучно.

— Джандаров, младший, — произносит медленно, так, будто каждое слово отмерено временем и опытом.

Я моргаю, мне это ни о чём не говорит, но взглядом даю понять: «Продолжай».

— Семейный бизнес, — говорит он спокойно, ровно, голос глубоко усталый, но точный, как часы. — Там свои люди. Свои законы. Бизнес чистый, но временами опасный. Разбираются жёстко. Сегодня предложили… с младшим вам пожениться.

Он на мгновение замолкает, будто взвешивает, сколько ещё сказать. Потом тихо, с почти невидимой улыбкой, добавляет:

2

Это тот момент, когда внутри что-то ломается — без звука, без права на обратный ход. Не щелчок даже… а будто трескается кость, и ты это чувствуешь всем телом.

И вместе с этим приходит понимание: иначе уже не будет.

Я не могу спуститься вниз и сказать: «мам, пап, он мне не понравился».

Эти слова здесь ничего не значат. Они как чужой язык, которого никто не собирается понимать.

Потому что это никогда не было про любовь.

Любовь — это роскошь. Ошибка. Слабость.

А здесь — ответственность.

Холодная, тяжёлая, как цепь, которую надевают не на шею — глубже. Под кожу.

Договорённости, в которых моего голоса не было. Решения, принятые без меня. Жизни, которые уже переплели — и мне остаётся только не дёргаться, чтобы не стало больнее.

И самое страшное…

Не в них.

А в том, как быстро я учусь молчать. Как правильно складываются мысли. Как легко я начинаю подстраиваться под эту тишину.

Как будто всегда знала, что так и будет.

Я ложусь на кровать, беру телефон. Экран светит в лицо мёртвым, холодным светом.

Платья.

Белые. Нежные. Чужие.

Пальцы листают картинки сами по себе, взгляд скользит, ни за что не цепляясь. Всё это — будто не про меня. Будто я просто смотрю чужую жизнь, где уже всё решено.

Что ещё можно сделать?

Ничего.

Ждать.

Только ждать.

Проходит время — вязкое, тягучее. Оно не идёт, оно стекает.

И вдруг — звук.

Машины.

Они уезжают.

Гул моторов сначала наполняет пространство, а потом постепенно растворяется в ночи. И вместе с ним что-то отпускает внутри.

Дыхание становится глубже.

Легче.

Как будто с груди убрали камень. Не навсегда — просто отодвинули.

Стук в дверь звучит неожиданно громко.

Я вздрагиваю, приподнимаюсь.

В проёме — мама.

— Я войду? — тихо спрашивает она, будто боится спугнуть что-то хрупкое.

— Конечно, — отвечаю я, сдвигаясь, освобождая ей место рядом.

Она садится.

Матрас чуть прогибается, и это движение почему-то возвращает меня в реальность сильнее, чем всё остальное.

Мы молчим.

И в этом молчании впервые за весь вечер нет давления.

Нет чужих взглядов. Нет голосов, которые режут воздух. Нет этих людей, чьё присутствие до сих пор ощущается в стенах.

Только тишина.

Хрупкая.

— Стефания…

Её голос звучит низко, непривычно твёрдо. Я поднимаю глаза.

Мама смотрит прямо. Не отводит взгляд. Не прячет мысли.

— Послушай меня.

Слова ложатся тяжело, без попытки сгладить углы.

— Я вижу, куда всё идёт. И я не стану говорить тебе, что всё будет хорошо.

В её лице нет утешения. Только правда — холодная, как вода.

Пальцы на колене сжимаются сильнее, ткань под ними натягивается.

— Может, и не будет.

Она чуть подаётся вперёд. Настолько, что я чувствую её дыхание.

— Но запомни.

Голос становится тише, почти шёпотом — и от этого в нём больше силы, чем в крике.

— Если с тобой что-то сделают. Если хоть один из них решит, что имеет на это право…

В её глазах вспыхивает что-то резкое, чужое, почти пугающее.

— Я их уничтожу.

Не громко. Не на эмоциях.

Как факт.

— Мне будет всё равно, кто они, сколько их и что за ними стоит.

Её взгляд не дрожит.

— Я дойду до каждого.

Она выпрямляется медленно, но напряжение никуда не уходит.

— И не оставлю ничего.

Иногда не нужно, чтобы кто-то за тебя рвал.

Иногда достаточно просто почувствовать, что собираются.

Я приподнимаюсь, обнимаю маму. Сильно, крепко, как могу. Стараюсь вложить в это всё, что не успела сказать, всё страхи и надежду.

Она чуть морщится, словно удивлена такой тяжестью в моих руках, но не отстраняется.

— Всё будет хорошо, — шепчу я. Голос дрожит, но я стараюсь сделать его твёрдым.

— Давай выбирать платье.

И в этих словах нет шутки, нет лёгкости. Только попытка держаться. Попытка взять хоть что-то в свои руки. Попытка почувствовать, что я всё ещё сама выбираю.

Это последний тихий вечер.

Дальше всё гудит.

Утро — телефон звонит непрерывно, почта полна сообщений.
День — примерки, мерки, платья, ткани, сотни решений, которые нужно принять здесь и сейчас.
Полдень — шаги, шаги, шаги по дому, все бегут, всё движется, я тоже, всё гудит.
Вечер — встречи, указания, звонки, переговоры, каждый звук режет, как лезвие.
Ночь — бумажки, списки, записки, что-то нужно подписать, что-то проверить, что-то вычеркнуть.

Я вижу всё, слышу всё, ощущаю всё.
Но Джандаровых нет. Их нет вовсе.
Ни шагов, ни голосов, ни взгляда. Только шорох чужих дел, которые ведёт отец.

Я не могу выбрать мужа. Но я могу выбирать моменты, обстоятельства, то, что в пределах моих рук.
И каждый день, каждый час, каждый миг — я хватаю то, что могу взять.

И всё гудит.
События, люди, решения — как поток, в котором я держусь и пытаюсь не утонуть.

Вечер перед свадьбой. Последняя короткая передышка.

Я сижу на балконе. Ночь тянется, ветер играет с волосами, как будто хочет напомнить: всё остаётся вне времени.

Отец рядом, курит. Дым тонкими нитями кружится в воздухе, растворяясь в темноте.

— Не так себе это всё представлял… — тихо говорит он, с лёгкой горечью, будто самому себе. — Замуж… дочка. Всё это…

Я усмехаюсь, стараясь разрядить момент, но усмешка застревает где-то на губах, тяжёлая и недосказанная.

Он делает затяжку, выдыхает дым в сторону города, и на миг кажется, что его мысли унесло вместе с облаком.

Я подмигиваю ему почти шутливо, но сама чувствую, что шутка пустая.

— Ты живой… мы все живы… — повторяю тихо, будто пытаюсь убедить не только его, но и себя. — Это уже что-то.

Он молча кивает, глаза устремлены вниз, на мерцающие огни города.
— Важно, чтобы не потеряла себя в этом шуме… — тихо добавляет он. — Даже если кажется, что всё катится…

3

Идти навстречу человеку, который видит в тебе совсем не то, что есть — не так сложно.

Сложно другое.

Понимать, что этот день закончится.
И мне придётся засыпать… и просыпаться рядом с ним.

Но это не то, о чём говорят вслух.

Отец доводит меня до него и останавливается. Его рука на секунду сильнее сжимает мою — и отпускает. Всё. Дальше я сама.

Я поднимаю взгляд.

Он уже смотрит.

Не на платье. Не на детали. На меня — как на факт, который нужно принять и использовать. Его взгляд тяжёлый, вязкий, почти физически ощутимый.

Он делает шаг вперёд. Чуть наклоняет голову, внимательно изучая.

— Внешность не подвела, — произносит тихо.

Без восхищения. Без комплиментов. Просто констатация факта, который он уже принял.

Холодный внутренний смех: вот до чего всё сводится.

Но снаружи — идеальная маска.

Я приподнимаю подбородок, позволяя свету лечь на лицо. Улыбка ровная, как положено.

— Знаю, — спокойно отвечаю.

Его губы дёргаются в тени короткой, тёмной улыбки.

Начинается церемония.

Слова проходят мимо — правильные, чужие, не имеющие веса. Вопросы, на которые уже давно даны ответы. Всё это — просто формальность, оболочка для того, что уже решено.

Он не ждёт, не спрашивает. Рука резко ложится на мою талию, плотно прижимая меня к себе. Ни сантиметра свободы.

И губы касаются моих.

Не нежно.

С языком, с настойчивостью, с жгучей властью, которая срывает дыхание. Его поцелуй требует, забирает, управляет. Мои губы отвечают, губы двигаются вместе, переплетаясь, пытаясь уследить за его темпом. Каждое движение рук, каждое давление на талию усиливает напряжение между нами.

Это не любовь. Не страсть. Это власть, абсолютное утверждение: теперь всё именно так.

Мир вокруг исчезает. Только он, его хватка на моей талии, жар дыхания на губах, уверенность, что сопротивления не будет.

Когда он отстраняется, это так же резко, как началось. Он не ждёт реакции. Он уже увидел всё, что хотел.

И, кажется, остался доволен.

Аплодисменты. Его отец, мать, братья и их жёны подходят ближе. Мельком замечаю — жёны не зашуганные. Уже плюс. Мои родители рядом, гости вокруг, но вдруг разрывает всё знакомый, до боли родной голос:

— Стешка…

Я поворачиваюсь. Стас. Сердце в пятки, но бежать нельзя. Слабо освобождаюсь от руки Тархана на талии и падаю в родные объятия. Он прижимает меня к себе, дыхание горячее на затылке:

— Стефания…

Сзади слышу, как отец с напряжением поясняет:

— Её крестный. Что вы тут в стойки уже встали.

Крестный появляется рядом. Его взгляд — как раскалённый металл, слова — не просто щит, а молот:

— Стефания… никто. Ни один мудак. Ни один шорох. Ни одно движение против тебя не пройдёт. Пока я рядом — ты неприкосновенна. Я прикрою тебя. Всё, что тебе дорого, всё, что тебя касается — это моя зона, и никто не пройдет.

Он смотрит на меня. Не на гостей. Только на меня. И в этом взгляде — тёмное обещание, которое невозможно нарушить.

— Стефания, — повторяет он тихо, но каждое слово бьёт, как удар тьмы: — будь уверена… я за тебя порву.

В этот момент воздух будто сгущается. Сердце стучит не от страха, а от силы, которая обрушилась вокруг. Кажется, что любой, кто посмеет приблизиться, уже проиграл.

Я смотрю на него, ловлю взгляд — и чуть улыбаюсь:

— Ты чего? — говорю мягко, с лёгкой насмешкой. — Я замуж вышла, не в плен меня взяли.

Он отвечает едва заметной, тёмной улыбкой, и я возвращаюсь назад.

Тархан же смотрит на меня так, что взгляд будто жаром прожигает пространство. Кажется, одним движением он способен испепелить всё вокруг. Его плечи напряжены, руки слегка сжаты у бёдер, а в каждом жесте — уверенность, сила и абсолютное владение ситуацией. Он главный здесь.

Он подходит ближе. Его рука мгновенно ложится мне на талию, плотно, без предупреждения, прижимая к себе так, что я чувствую каждый изгиб его тела. Его дыхание тёплое, но взгляд — ледяной и прожигающий насквозь.

Тархан чуть наклоняется, так что его лицо оказывается совсем близко к моему, и говорит тихо, но с такой силой, что слово обрушивается на меня, как приговор:

— Ну что, пошли за стол, жена.

Мы идём к столу сквозь шум и смех гостей, но для меня всё это — словно фон, приглушённый и неважный. Я слышу только собственное дыхание, лёгкое дрожание пальцев, и этот тихий ритм, который Тархан мгновенно считывает.

Тархан садится рядом, и пространство между нами будто сжимается. Его взгляд впивается в меня с такой силой, что я не могу дышать. Он не улыбается — его глаза холодные, но в них скрыт огонь, который может прожечь всё вокруг. Этот взгляд одновременно властвует и манит, давит и притягивает.

Тархан медленно поднимает бокал. Его пальцы — уверенные, чёткие, чуть сжаты вокруг стекла, как будто это не просто бокал, а символ контроля. Он не говорит ни слова, только бросает взгляд на меня, и я понимаю: бери тоже. Я беру, чувствуя, как рука слегка дрожит — не от страха, а от напряжения, которое он создаёт одним присутствием.

Мы стукаемся. Металл бокалов звонит, но звук почти теряется в том, что происходит между нами.

— За верность, — тихо произносит он, и каждый звук словно удар молота по пустоте.

Я улыбаюсь. И эта улыбка — мой ответ, мой знак, что я с ним, что я принимаю правила игры. Но внутри всё дрожит.

Я отпиваю глоток, ставлю бокал на стол и медленно оглядываю гостей. С нашей стороны тоже немало людей, но никто не смотрит на меня. Все заняты друг другом, а его взгляд — как ледяной магнит — притягивает всё пространство вокруг.

И вдруг — прямо в ухо, низкий, тёплый, едва слышный шёпот:

— У нас пока только Керем ждёт ребёнка…

Я невольно поворачиваюсь в сторону его брата. Лицо непроницаемо. Он держит жену за талию, грациозно, почти демонстративно машет вокруг неё веером.

Тархан продолжает, его голос по-прежнему низкий, почти вибрирующий рядом с ухом:

4

Сидеть с Тарханом рука об руку — тяжело, почти невыносимо. Его пальцы сжимают мою сильнее, чем нужно, а взгляд скользит по мне странный, оценивающий — будто я предмет, который он только что открыл и пытается понять, как с ним обращаться. Иногда его рука скользит по спине, опускаясь дальше, чем следовало бы. Ему не важно, что он мой муж только на бумаге. Не важно, что мы почти не знаем друг друга. Для него этих границ не существует.

Вокруг всё сверкает, смеются, фотографируют, целуются. Люди кажутся частью другой реальности, чужой и глупой. Всё это давление, шум, маска, которая давит на грудь.

Я чувствую, что всё вокруг — декорации. Ленты, смех, аплодисменты — пустая рама для чего-то гораздо более опасного, что разворачивается между нами. Тархан рядом, его тело, его взгляд, его рука — и между нами пропасть, холодная, колючая, неизведанная.

Он наклоняется ко мне, голос тихий, почти шёпот, но острый, как нож:
— Почему молчишь?

Я не знаю, что сказать. Глаза скользят по залу, я улыбаюсь, но улыбка напряжённая, выверенная:
— Наслаждаюсь моментом.

Он проводит рукой по моей спине снова, прикосновения едва заметные, но от них пробегает дрожь.
— Моментом… или мной?

Я не знаю, шутит он или нет. Говорю правду:
— Я… тебя не знаю, — вырывается откровенно, — и ты меня смущаешь.

Он улыбается —даже ухмыляется, без капли смягчения:
— Знаешь что? Это не имеет значения.

Его рука сжимает мою спину сильнее, прикосновение становится настойчивым, как приказ. Он наклоняется ближе, дыхание горячее у моего уха:
— Мне не важно, кто ты. Мне важно, что я хочу.

Ну что, думаю я... . По крайней мере честно: кто сказал, что у нас будет хоть что-то общее? Ни эмоций, ни привязанности, ни… ничего.

Я киваю, стараясь не смотреть на него слишком долго, лишь чтобы он перестал говорить. Но слова вокруг продолжают тянуться — тосты, речи, чужие смехи, камеры, мерцающий свет. Всё растягивается, будто время застывает.

— Молодожёнам пора ехать! — кто-то громко объявляет, и воздух будто сжимается, дрожит от звука.

Тархан встаёт. Медленно. Точно. Каждый его шаг ощущается внутри меня, как удар сердца, как лёгкое давление, которое невозможно игнорировать. Его рука на моей талии — твёрдая, уверенная, словно держит не меня, а весь этот момент.

Я ловлю взгляд родителей. Они напряжены. Мать сжала губы, отец сжал кулак едва заметно. Их тревога ползёт по мне, щекочет нервы.

Я улыбаюсь. Тихо, мягко, чуть заметно. Чтобы они видели — всё под контролем. Чтобы тревога растворилась хотя бы на мгновение.

Тархан наклоняется ближе. Пальцы снова скользят по моей талии, лёгкое, но неотвратимое давление. Дыхание рядом, тёплое и густое, заполняет пространство между нами.

Он аккуратно, но твёрдо подхватывает меня за талию, помогая встать. Его пальцы сжимают меня так, что дыхание спотыкается, лёгкое давление, от которого невозможно оттолкнуться.

И почти у самого уха Тархан шепчет низко, хрипло:

— Теперь всё будет куда интереснее.

Мы идём к машине. Шаги Тархана ровные, уверенные. Я иду рядом, ощущаю, как каждый его жест, каждый поворот кисти, каждый контакт пальцев с моей кожей — словно маркирует пространство, где теперь правит он. Сердце бьётся быстрее, дыхание учащается, и с каждым его движением внутри поднимается напряжение, колющее, как электрический ток.

Нам открывают дверь машины. Я сажусь, и он почти мгновенно следует за мной. Дверь закрывается, и я ловлю его взгляд — медленный, острый, похотливый, полный претензии и желания одновременно. Он изучает меня, словно хочет проникнуть внутрь каждого сантиметра, и воздух между нами становится плотным, горячим.

Он наклоняется, не спрашивая, не медля, и губы его находят мои. Поцелуй резкий, требовательный, язык сразу ищет мой, сливаясь с моим в борьбе.

Его руки сразу скользят по моей спине, сжимая сильнее, чем нужно, словно держат меня, чтобы я не смогла отстраниться. Пальцы проскальзывают по позвоночнику, цепляются, давят, следуя за каждым изгибом тела.

Я ощущаю его силу, его настойчивость, жар его дыхания у губ. Поцелуй глубокий, жёсткий, и я понимаю: он не хочет знать меня, не хочет говорить — ему нужен этот момент, мой отклик, моя реакция, моё тело.

Я не отталкиваю его. Зачем? Я сама всё подписала. Нет смысла что-то доказывать, бороться. Только он, только момент, только желание.

Хватаю его за рубашку, пальцы цепляются за ткань, и встречаю его поцелуй. Слегка кусаю нижнюю губу — почти играю, почти провоцирую. Его дыхание тяжелое, горячее, запах кожи и пряный тон духов давят на меня.

Он рычит прямо в губы и наваливается сверху, держит тело плотным, твердым, не оставляя пространства. Я ощущаю каждое его движение, каждое давление, каждый жест — он властный, уверенный, не ищет согласия, он просто берёт, как ему нужно.

Руки Тархана скользят по моей спине, сжимают сильнее, пальцы цепляются за ребра, за талию, будто хочет удержать меня в этом моменте навсегда. Я отвечаю ему всем телом, губы встречают его, язык переплетается с его, дыхание смешивается, и в этом нет слов — только напряжение, холодное и горячее одновременно.

Он рычит снова, губы давят на мои, взгляд сверлит насквозь, и я понимаю: это не ласка, не романтика, это власть, желание, контроль. Я сильная, я здесь, я не сопротивляюсь — я включена в его игру полностью.

Он отрывается на мгновение, но не отстраняется. Я чувствую его взгляд на себе, напряжение в каждом мускуле. Его язык скользит по шее, по скулам, оставляя следы, как огонь. Дыхание горячее, тяжелое, смешанное с тихим рычанием.

Он наклоняется к уху, голос низкий, хриплый, почти шёпот, который цепляет сознание:
— А говорила… не набросишься.

Рука сжимает спину, пальцы впиваются сильнее, тянет меня к себе, наваливается, и я чувствую всю его силу и нетерпение.Пальцы впиваются в ткань, и он сдавливает меня плотнее. Затем ладони поднимаются, цепляются за подол платья, задирают его медленно, точно, как будто измеряют каждую грань моего тела.