Не Твоя Игра

Глава 1. Ошибка с золотым тиснением

Москва в июле — это ад, облачённый в Кутюр. Асфальт плавится под каблуками, кондиционеры в такси выдают тёплый воздух, а над Тверской висит дымка из выхлопных газов, кофе и чужих амбиций. Люди спешат, но не к цели, а к иллюзии успеха.

Соня Морозова стояла у чёрного входа в лофт на Пресненской набережной, сжимая в потной ладони приглашение с золотым тиснением.

«Только для избранных. Волков. Презентация коллекции SS26».

Она не была избранной. Она была… ошибкой.

На прошлой неделе её подруга Марина получила приглашение на это мероприятие как иллюстратор. Но перепутала фамилии: в списке гостей значилась Соня Морозова, а не София Мороз (фотомодель с миллионом подписчиков). Администратор у входа сверился со списком:

— Соня Морозова?

— Да.

— Проходите. Алексей ждёт.

Она чуть не фыркнула. Алексей. Как будто они обсуждали закуски на свадьбе. На самом деле она даже не знала его фамилии — только слышала в индустрии:

«Волков закрыл бутик после скандала с Лизой Орловой».

«Волков больше не работает с моделями — говорит, что они все лгут глазами».

«Волков — человек, который убил в себе романтика, чтобы не умереть от боли».

Внутри — полумрак, приглушённый джаз Чета Бейкера, бокалы с игристым в руках у женщин в платьях, похожих на архитектурные макеты. Мужчины — в безупречных костюмах, с часами за полмиллиона и пустыми глазами.

И он — в дальнем углу, прислонившись к колонне из чёрного мрамора, с бокалом красного вина и взглядом, который не скользил, а впивался. Высокий, широкоплечий, с тенью щетины и закатанными до локтей рукавами рубашки. На запястье — простые часы без логотипа. Как будто он хотел сказать: «Я не бренд. Я человек» — но сам в это не верил.

Соня не пошла к нему. Она подошла к витрине с пиджаками — идеальные линии, жёсткие плечи, безупречная посадка. Но что-то в них было… неживое. Как будто их сшили не для человека, а для манекена.

— Не хватает текстуры, — пробормотала она, касаясь стекла.

— Что? — раздался голос за спиной. Низкий, чуть хрипловатый, как будто он только что кричал... или целовался.

Она обернулась.

Глаза цвета мокрого асфальта. Взгляд — как удар током.

— Говорю же, вашим пиджакам не хватает текстуры. Они выглядят как броня. А люди устали прятаться.

Он прищурился, словно впервые за много лет услышал не лесть, а правду.

— А ты кто такая?

— Дизайнер текстиля. И, похоже, единственная здесь, кто видит одежду, а не статус.

Он подошёл ближе. От него пахло сандалом, чёрным кофе и чем-то горьким — возможно, разочарованием.

— Останься до конца вечера. Потом поговорим.

— У меня другие планы.

— Отмени их.

Она хотела ответить дерзко. Но в его глазах мелькнуло что-то — не власть, не желание, а… усталость. И это смутило её больше, чем его наглость.

— Хорошо, — сказала она. — Но только если ты перестанешь смотреть на меня как на очередную проблему, которую нужно решить.

Он усмехнулся — впервые за два года, как позже признаётся Данил.

— Ты уже проблема, Соня Морозова. Осталось понять — моя или нет.

Она не знала, что это начало.

Она думала, что это просто работа.

Она ошибалась.

Алексей не отвёл взгляд. Вместо этого он кивнул в сторону бара — небольшой стойки у дальней стены, где бармен молча наливал виски в хрустальные бокалы.

— Пойдём. Ты должна объяснить, что значит «не хватает текстуры».

— Я не обязана ничего объяснять.

— Нет. Но ты хочешь, чтобы тебя услышали. Иначе бы ты ушла.

Она пошла. Не потому, что он был красив или влиятелен. А потому, что в его голосе не было привычного покровительственного тона, которым с ней говорили все в индустрии:

«Милая, нарисуй что-нибудь милое»,

«Твой стиль слишком индивидуален для масс»,

«Сделай попроще — покупатель не поймёт».

Глава 2. Дом без правил

Утро началось с дождя.

Соня проснулась в пять утра — не от будильника, а по привычке. В мастерской она всегда вставала рано: тишина, кофе, первые мазки на ткани, пока мир ещё не начал требовать. Но сегодня вместо запаха акрила — запах мокрого асфальта и кофе из соседней квартиры. Сегодня — не мастерская. Сегодня — дорога к нему.

Она надела простое чёрное платье, заплела волосы в косу, положила в сумку блокнот, угольные карандаши и флакон с эфирным маслом лаванды — на случай, если дом окажется таким же стерильным, как и его репутация.

Электричка до Звенигорода шла 40 минут. За окном — сосны, дачи, река, серое небо. Она думала не о работе. Думала о его глазах. О том, как он сказал: «Решай сама». Ни давления. Ни игры. Только выбор.

— Ты с ума сошла, — прошептала она себе. — Это не роман. Это заказ.

Но сердце билось так, словно знало больше.

Дом стоял на берегу Москвы-реки, чуть в стороне от дороги, за высоким забором из чёрного металла. Архитектура — минимализм до холодности: стекло, бетон, плоская крыша, ни одного украшения. Даже деревья вокруг были подстрижены так, словно их боялись нарушить.

На воротах — видеокамера. Через минуту они бесшумно открылись.

Алексей ждал у входа — в джинсах и белой футболке, без часов, без бороды, без маски. Волосы слегка влажные, будто он только что вышел из душа. В руках — кружка с кофе.

— Ты пришла, — сказал он так, словно не был в этом уверен.

— Ты сомневался?

— Я сомневаюсь во всём, что кажется слишком правильным.

Он провёл её внутрь.

Интерьер поражал своей... пустотой. Просторная гостиная с белым диваном, стеклянным столом и камином без дров. Ни одной фотографии. Ни одной книги с пожелтевшими страницами. Ни единого пятнышка на идеально белом ковре. Даже воздух казался стерильным — без запаха, без пыли, без жизни.

— Это дом или музей? — спросила Соня.

— Могила, — ответил он. — Здесь я хороню своё прошлое.

Она посмотрела на него. В его голосе не было иронии. Это было признание.

— Правила просты, — сказал он, бросая ключи на мраморную столешницу. — Ты работаешь. Я плачу. Никаких личных вопросов. Никаких ночёвок в моей спальне. И, пожалуйста, не трогай мои вещи.

— Не волнуйся, — усмехнулась она. — Твои «вещи» выглядят так, будто их боится даже пыль.

Он с интересом посмотрел на неё.

— Ты всегда так разговариваешь с людьми, которые могут одним звонком разрушить твою карьеру?

— Только с теми, кто думает, что может.

Он кивнул — почти уважительно.

— Твоя комната — в гостевом крыле. Там мольберт, ткань, краски. Всё, что ты просила.

Она прошла по коридору. Комната — светлая, с панорамным окном, видом на реку и высоким потолком. На столе — пачка хлопковой ткани, баночки с красками, кисти разной толщины. Даже запах правильный: лён, дерево, свежесть.

— Откуда ты узнал, что мне это нужно? — спросила она, оборачиваясь.

— Я не знал. Просто подумал: если ты видишь душу в ткани, значит, тебе нужно с ней работать.

Он ушёл в кабинет, оставив её одну.

Соня подошла к окну. За стеклом — река, серое небо, лодка, привязанная к причалу. Всё — как на её эскизах. Только без волн.

Вечером появился Данил.

Он вошёл без стука с подносом в руках: паста, салат, бутылка белого вина, две тарелки.

— Привет, Соня. Я Данил. Тот, кто спасает этого циника от самого себя.

Он поставил всё на стол и улыбнулся — тёплый, искренний взгляд за круглыми очками.

— Он не пускает женщин в спальню с тех пор, как ушла Лиза. Даже уборщицу. Говорит, что там «слишком много воспоминаний».

— А я и не собиралась туда, — ответила Соня, но сердце у неё сжалось.

— Хорошо. Потому что, если бы ты пошла, он бы испугался. А он и так уже слишком долго боится.

Они сели ужинать. Данил рассказал, что работает с Алексеем уже пять лет, что до скандала с Лизой тот был другим — шутил, устраивал вечеринки, сам шил пиджаки.

— А потом она ушла за день до свадьбы. С другим. Он закрыл бутик на полгода. А когда открыл, перестал всем доверять.

Глава 3. Ткань и искры

Третий день в доме на берегу начался не с будильника и не с дождя, а с тишины, настолько глубокой, что в ней можно было услышать, как дышит время.

Соня проснулась за час до рассвета. Не от кошмара и не от тревоги — просто тело уже привыкло встречать утро раньше, чем мир успевает нацепить свои маски. Она заварила кофе в старой турке, которую привезла с собой, и вышла на террасу. Москва-река спала под серым покрывалом тумана, а ветер шелестел ивовыми листьями, как будто нашёптывал тайны, понятные только тем, кто умеет слушать.

Она не думала о работе. Не думала о нём. Просто смотрела на воду и позволяла себе быть — без цели, без роли, без необходимости «производить впечатление».

Алексей появился неслышно. Остановился у перил, не нарушая её уединения. На нём были джинсы и белая футболка с выцветшей полосой от пота у воротника. Волосы — взъерошены, щетина — не идеально подстрижена. Он выглядел уязвимо. По-человечески.

— Ты всегда так рано встаёшь? — спросил он, глядя не на неё, а на реку.

— Тишина — лучший соавтор, — ответила она, не поворачиваясь.

— А я думал, вдохновение приходит от хаоса.

— Хаос — это уже исполнение. А тишина — замысел. В ней рождается всё настоящее.

Он молчал. Потом взял чашку из её рук, сделал глоток и вернул обратно.

— Ты не боишься, что я испорчу твой кофе?

— Ты уже испортил мне многое, — сказала она. — Покой. Планы. Убеждение, что я не нужна никому целиком.

Он усмехнулся, но в глазах не было иронии — только усталость и что-то большее: признание.

— Прости.

— Не надо. Я не жалею.

Они вошли в дом, не сказав больше ни слова. Но в этом молчании уже не было стены — только пространство, которое они начали заполнять друг другом.

В мастерской пахло льняным маслом и мокрой землёй. На столе — чистый холст. На стенах — эскизы: волны, трещины, силуэты, растворяющиеся в тумане. Соня не рисовала людей. Говорила, что лица врут, а ткань — нет. Ткань принимает форму души, даже если та прячется.

Алексей сидел в углу на старом стуле, принесённом из сада. Наблюдал. Не вмешивался. Просто был рядом — как свидетель, а не заказчик.

— Почему волны? — спросил он, когда она уже час водила кистью по холсту, не создавая чёткого образа.

— Потому что волна не спрашивает разрешения. Она просто идёт. Даже если перед ней — скала.

— А если скала не враг? А просто… то, что есть?

— Тогда волна не разобьёт её. Она обогнёт. Или войдёт внутрь — через трещину. Иногда разрушение — это единственный путь к соединению.

Он замер. Долго смотрел на её спину, на напряжённые плечи, на пальцы, сжимающие кисть.

— Ты рисуешь меня?

— Я рисую то, что вижу. А ты — скала с трещиной. Не сломленная. Просто живая.

Он встал и подошёл ближе. Остановился в полшага. Не касаясь, но так, что она чувствовала его тепло.

— А если я закрою трещину?

— Тогда я перестану тебя видеть. И уйду.

Он протянул руку. Не к лицу, не к волосам — к её запястью. Аккуратно, как берут хрупкий лист бумаги. Перевернул ладонью вверх и провёл пальцем по венам.

— Ты дрожишь.

— От холода.

— Не ври. Я вижу, когда ты врешь.

— А ты? Ты когда-нибудь говорил правду? До меня?

Он не ответил сразу. Лишь сжал её запястье чуть сильнее — не как захват, а как молчаливая клятва.

— Правда пугает. Особенно когда ты два года притворялся, что её не существует.

— Тогда начни с малого. Скажи: «Мне страшно».

— Мне страшно, — прошептал он. — Что ты уйдёшь, когда увидишь, что под бронёй — не герой. Просто мужчина, который не умеет просить.

Она повернулась к нему. Взгляд — прямой, без жалости, без спасения.