Не твоя невеста

Пролог

Шепот Камня Предков

Священная Роща кольцом окружала долину орков из племени Теней. Воздух здесь был насыщен запахом влажного мха, перегнивших листьев и какого-то древнего, почти осязаемого волшебства, что хранилось в каждом валуне, поросшем лишайником.

Свет сюда пробивался с неохотой, тонкими золотистыми нитями, которые выхватывали из полумглы то резной лист папоротника, то каплю росы на хвое. Но разогнать вечную, благоговейную прохладу, царившую под сенью древних крон, он был не в силах.

Здесь все говорили шепотом. Даже неугомонный Зирус, который пришел сюда, крепко держа за руку свою восьмилетнюю сестру Яру, притих, подавленный молчаливым величием места.

Их привел старый Багарх. Шаман племени Теней. Никто не знал точно, сколько он уже бродит по этому свету. Говорили, он помнил времена, когда священный валун в центре Рощи еще не оброс мхом.

– Духи Рощи благоволят к детям, ибо в вас еще нет злого умысла, – проскрипел он, останавливаясь перед огромным камнем, наполовину вросшим в землю. – Это Камень Испытаний. Он помнит голоса тех, кто основал наш клан. Сегодня он проверит вашу связь с ними.

Зирус, которому едва минуло десять зим, выпрямил спину, поджал губы и вскинул подбородок, стараясь изо всех сил выглядеть достойным воином, каким был его отец. Он был сыном Урги – носительницы Теней – и брата вождя – прославленного воина Рактора. Груз ожиданий давил на его узкие плечи с каждым днем все сильнее.

– Что нужно делать, шаман? – тихо спросил он.

– Приложите ладони к камню, – повелел Багарх. – Закройте глаза. Не слушайте ушами – слушайте сердцем. Камень заговорит с тем, кто готов услышать. Он может показать вам образ, донести звук, рожденный в прошлом, или просто… чувство.

Зирус решительно шагнул вперед, крепко прижал ладони к холодной поверхности камня. Он зажмурился, на лбу выступили капельки пота от напряжения.

«Сейчас, – думал он. – Сейчас услышу зов к великим битвам! Громовые раскаты голосов предков, рев боевых рогов! Они увидят, что я достоин!»

Минута растянулась в вечность. Затем прошла еще одна. В ушах у него стояла лишь звенящая, унизительная тишина, нарушаемая далеким, безразличным пением лесной птицы.

Ничего. Абсолютно ничего.

Лицо его вытянулось от разочарования. Губы задрожали. Он отступил, опустив голову, не в силах взглянуть в глаза шаману.

– Я… ничего не слышу, – сдавленно признался он.

В его глазах читалась жгучая обида и досада на себя, на камень, на несправедливость всего мира.

Багарх тяжело вздохнул. Он подошел к мальчику и положил свою сухую руку ему на плечо.

– Не все связаны с прошлым одинаково, дитя мое, – сказал он мягко. – Камни молчат для тех, чье призвание – стремительность ветра, сила руки и острота взгляда. Твой отец в десять зим тоже слышал у этого камня лишь тишину. Но разве от этого его клинок стал менее острым, а сердце – менее отважным? Твой путь тебя еще настигнет.

Зирус лишь кивнул, сглотнув комок в горле. Он не поверил шаману до конца, но слова об отце его немного взбодрили.

– Теперь твоя очередь, Яра, – обратился шаман к девочке.

Та медленно, почти нерешительно, подошла к валуну. Ее маленькая, тонкая ладонь казалась совсем хрупкой на фоне древнего монолита.

Камень был почти ледяным, но когда она прикоснулась к нему всей ладонью, то почувствовала в самой его глубине смутную, далекую вибрацию. Яра закрыла глаза, как велел шаман, и погрузилась в темноту, стараясь ни о чем не думать.

Сначала ничего не происходило. Лишь тихий шелест листьев и собственное неровное дыхание. Но затем холод камня под ее ладонью начал отступать, сменяясь странным, глубинным теплом.

Тишина вокруг стала меняться. Пение птицы отдалилось, зато девочка услышала тихий шепот. Бормотание тревоги, смутный гул решимости, отголосок давно забытой печали.

И тогда перед ее внутренним взором вспыхнул ясный образ.

Исчезла прохладная тень Рощи. Ее окружал ослепительный, беспощадный свет и зной выжженной солнцем равнины. Пыль стояла в воздухе столбом, щекотала ноздри.

Перед огромным валуном возникла группа орков. Они были измождены до предела. Лица покрыты грязью, одежды оборваны. Раны перевязаны грязными тряпками.

Во главе стояла орчиха с седыми волосами. Она подняла руку, и ее хриплый голос прозвучал с невероятной силой:

«Здесь! Дальше не пойдем!

Здесь мы найдем покой! Духи этой земли сильны, вода в ручье чиста. В этом месте мы сложим наши копья и вырастим наших детей.

Этот камень, что принесли мы с гор предков, будет нашим свидетелем, нашим алтарем и нашей клятвой!

Бегство окончено! Теперь мы – не стая изгнанников!

Отныне мы – Клан Теней!

И да содрогнутся те, кто придет с мечом, перед нашей решимостью быть здесь! Нашей решимостью ЖИТЬ!»

В голосе той орчихи была надежда. Измученная, окровавленная, но несломленная надежда основать дом.

Часть 1. Глава 1

Вечернее багровое солнце пробивалось сквозь дымку, окутавшую поселение орков. Его косые лучи цеплялись за остроконечные крыши шатров, выхватывая из полумрака резные орнаменты на костяных балках и тяжелые шкуры диких зверей, заслонявшие входы.

В племени Теней пахло дымом очага, вяленым мясом и терпкой травой, которой устилали земляные полы.

Этот запах был знаком Яре с самого детства.

Она затаилась в узкой расщелине между двумя большими шатрами, прижавшись спиной к шершавой, прохладной древесине опорного столба.

Из своей тесной засады молодая орчиха имела прекрасный вид на парадный вход в жилище вождя – величественное сооружение, превосходившее остальные размерами и сложностью отделки.

И не просто видела. Яра слышала каждое слово.

– Яра не станет чьей-либо женой против своей воли, Гром! – заявила мать Яры, скрестив руки на высокой груди. – Только переступив через мое бездыханное тело.

Яра сглотнула. Она знала эту позу, этот тон. Отцу точно не понравится, что с ним так разговаривают.

– Урга, прекрати! – отрезал Гром, вождь орков. – По древним законам нашего клана, каждая орчиха, достигшая пятнадцати зим, обязана найти мужа. Я шел тебе навстречу, жена! Поступился правилами, отсрочил ее брак. Но всему же есть предел! Ей семнадцать! Помедли еще немного, и ни один уважающий себя орк не удостоит ее вниманием.

– И это все, чего ты боишься? – вспыхнула Урга. – Что на твою дочь никто не польстится? Серьезно?

Тени, дремавшие у ее ног, внезапно взволновались, зашевелились, словно стая нетерпеливых гончих, учуявших дичь. Они впитывали гнев своей повелительницы, готовые по первому ее зову обрушиться на врага.

– Я не ведаю страха, жена, – устало выдохнул Гром. Он провел массивной ладонью по лицу, и Яра, затаив дыхание, заметила, как глубоки стали морщины на его лбу. – Я пытаюсь мыслить о ее грядущем. О будущем клана. Одинокая орчиха – это слабость.

– Неправда! – парировала Урга, ее глаза вспыхнули. – Ты страшишься подорвать свой авторитет перед кланом. Боишься, что шепот за твоей спиной превратится в откровенную насмешку. Что скажут: «Вот Гром, могучий вождь, сокрушитель Лунных эльфов, а собственную дочь к повиновению склонить не в силах».

– Ты говори, говори, да не заговаривайся! – рыкнул Гром. – Слова твои – что листопад, шумят, да сути не несут.

Его тяжелый взгляд встретился с горящим взором жены. В напряженной тишине, последовавшей за его словами, было слышно лишь потрескивание поленьев в очаге и учащенное дыхание Яры, притаившейся снаружи.

– И что же? – губы Урги изогнулись в безрадостной усмешке.

Она сделала шаг вперед, и тени послушно последовали за ней, сгустившись вокруг бедер подобно боевой юбке, сплетенной из самой тьмы.

В сознании вождя боролись два желания. Первое, простое и ясное: хорошенько встряхнуть свою строптивую супругу за очередное неповиновение, за дерзость, бросающую вызов его решению. Прижать ее к стене, заставить замолчать силой своего тела и воли, напомнив, кто здесь главный.

Но было и второе желание. Более глубинное, рожденное годами совместной жизни. Оно шептала о другом пути.

О том, чтобы просто взять и снести этот барьер из гнева и упрямства не грубой силой, а страстью. Опрокинуть Ургу на их общее ложе, укрытое мягкой шкурой пещерного зверя, и добиться своего куда более приятным для них обоих способом.

В этом заключалась их извечная война и столь же вечное примирение.

– Может хватит прятаться? – голос дяди Рактора раздался слишком неожиданно, заставив Яру подскочить.

Он возник из глубоких сумерек, словно материализовался из самого воздуха.

Всегда он умел подкрадываться незаметно, двигаясь совершенно бесшумно. Его высокая, но более поджарая, чем у вождя-брата, фигура была облачена в мягкую кожу. В черных глазах искрилась неизменная усмешка.

– Я думаю, тебе стоит вмешаться, дядя, – улыбнулась Яра, кивнув в сторону шатра, откуда доносились напряженные голоса. – Ты обладаешь уникальной способностью: разряжать накалившуюся обстановку между ними.

От автора

Дорогие читатели! Рада вас видеть в гостях!

Несмотря на то, что это вторая книга цикла «Луна и Тени», роман написан так, что его можно читать совершенно отдельно.

Все необходимые события прошлого объясняются в тексте, погружая вас в мир с первой же страницы.

Первая книга цикла – «Избранная для орков».

https://litnet.com/shrt/b8aE

2

Рактор издал негромкий, бархатный смешок и изящным движением провел рукой по своим иссиня-черным волосам, заплетенным в несколько сложных, тонких кос.

– Ох, нет! Прости, дорогуша. Ни в коем случае. Мое появление лишь подольет масла в огонь их прений. Гром начнет рычать, что я вмешиваюсь. А Урга... твоя мать, почуяв, что я на ее стороне, станет еще непримиримее. Нет, нет, – он покачал головой, его взгляд стал заговорщицким. – А все в итоге может закончится тем, что совсем не предназначено для твоих невинных глазок, девочка.

Яра почувствовала, как по ее щекам разливается горячая волна краски, и смущенно отвела взгляд от красноречивой, слишком многообещающей ухмылки второго мужа своей матери.

Ей всегда было неловко слышать об этой части жизни родителей. Той, что была скрыта за завесой их общего шатра.

Тройной союз между ее отцом – вождем племени, матерью – носительницей Теней, и младшим братом вождя уже давно не вызывал пересуды в племени.

Первое время, конечно, шептались. Старейшины хмурили седые брови, воины переглядывались, а орчихи задумчиво смотрели на троих, пытаясь разгадать эту странную геометрию любви и власти.

Но время и воля духов все расставили по своим местам. Союз стал восприниматься как нечто незыблемое, как восход солнца над острыми пиками Хребта Черепов. Ибо был он благословлен свыше!

По крайней мере, так возвестил шаман племени – Багарх, чье слово в делах духовных было законом.

Однако для Яры этот союз всегда оставался сложной, не до конца разгаданной загадкой. Она с детства видела, как могучий и грозный Гром мог положить свою огромную ладонь на плечо Рактора с доверием, которого не оказывал больше никому другому.

Видела, как Урга, чей нрав с каждым годом становился все круче, часто смотрела на младшего брата мужа с нежностью, которая смягчала даже Тени у ее ног.

И видела, как Рактор, этот насмешливый и ловкий охотник, был тем клеем, что скреплял две мощные, но такие разные силы, не давая им разрушить друг друга в яростном столкновении.

– Они решают мою судьбу, – тихо, почти шепотом, произнесла Яра, устремив взгляд в подернутое дымкой небо, где одна за другой загорались первые, робкие звезды. – Отец хочет выдать меня замуж.

– А матушка, я полагаю, жаждет для тебя союза с принцем из сказки, – мягко закончил Рактор.

Он прислонился плечом к шершавому бревну, но его пронзительный взгляд не упускал ни единой эмоции, мелькавшей на лице племянницы.

– Знаешь, в их споре нет правых и виноватых. Есть лишь два разных вида любви. Любовь твоего отца – это любовь вождя. Он видит клан, его будущее, его силу. Он желает для тебя надежного пристанища и защиты. Особенно после того, как его не станет. А любовь твоей матери... она всепоглощающая, стихийная, как ее тени. Она жаждет для тебя урагана страстей, полета души, пьянящего чувства.

– А чего желаешь ты? – внезапно, с неподдельным интересом, спросила Яра, поворачиваясь к нему. – Ты – часть этого... союза. Ты видишь все изнутри.

Рактор задумался.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива. По-своему. Не так, как это видится Грому. Не так, как грезится Урге. А так, как пожелаешь ты сама. Даже если этот путь поведет тебя далеко от стен нашего поселения, – он помолчал, а затем снова обнажил свои острые клыки в улыбке. – Но, знаешь, твой отец в чем-то прав. Дожидаться принца на белоснежном драконе можно до скончания времен. Порой стоит самой опоясаться мечом и отправиться на его поиски.

– Или, на худой конец, вырастить собственного дракона, – хмыкнула Яра, неожиданно легко подхватив его метафору.

Эти слова вызвали у Рактора новую, одобрительную улыбку.

– Это куда надежнее, – кивнул он. – И, что немаловажно, неизмеримо увлекательнее.

3

В этот момент спор в шатре, доносившийся до Яры с Рактором приглушенным гулом, вновь стал набирать силу.

– Ты слепец, Гром! – возмутилась Урга. – Неужели ты совсем не знаешь свою дочь? Яра никогда не станет приложением к боевому топору какого-нибудь из твоих воинов! Ее дух – это ураган, который сметает все на своем пути! Она дочь носительницы Теней!

– Силы не пробудились в ней! Да я и не прошу ее связать жизнь с одним из моих воинов! – прогремел в ответ Гром. – Я предлагаю ей отыскать скалу, что устоит перед ее ураганом! Есть и другие кланы, могучие и древние, чья сила не уступает нашей! Их долины плодородны, воины – сильны духом. А сыновья их вождей, чья кровь столь же горяча, нуждаются в умной и сильной жене. Это будет не просто брак, Урга! Это будет союз, который сплотит нас. Сделает наше племя несокрушимой горной грядой! Или ты хочешь, чтобы Яра осталась одна, когда мы оба отправимся к Духам, чтобы пировать в их небесных чертогах?

– Только не говори, что ты просто хочешь продать нашу дочь в другой клан, как мешок с зерном! – не сдавалась Урга. Тени у ее ног взметнулись вверх, подобно стае разгневанных воронов, готовых броситься в бой. – Ты говоришь о союзе, но вижу я лишь сделку! Торговлю живой душой! Однажды ты точно так же выкупил меня у другого племени!

– И разве плохо это для тебя закончилось?

– Гром! Я не позволю!

– Ты думаешь только о ее сегодняшнем счастье, а я – о ее завтрашнем выживании и о силе всего нашего рода! – Гром ударил себя массивным кулаком в грудь.

– Чтобы думать о силе нашего рода, муж, у тебя еще есть сын, – отрезала Урга. Она откинула голову, бросая вождю новый вызов. – Наследник твоей крови. Плоть от плоти твоей.

– Рагон еще слишком мал, жена. Ему нужны годы, чтобы окрепнуть и понять бремя власти, – отмахнулся Гром, но его взгляд на мгновение смягчился при мысли о младшем сыне.

– Есть еще Зирус, – продолжила Урга, и ее губы тронула гордая улыбка. – Он растет смелым и бесстрашным воином. Сильным, ловким, и в его жилах течет кровь твоего рода, Гром. Та же несгибаемость. Я так горжусь им.

– Под стать моему брату Рактору, – кивнул Гром и вдруг усмехнулся, в уголках глаз залегли ироничные морщины. – Ваш общий с Рактором сын смел и бесстрашен, это да. Но… дисциплина – вот что кует настоящего воина. А дисциплине его, видно, не научили.

Гром отхлебнул вина из чаши, не сводя с Урги тяжелого взгляда.

– Он слишком много времени уделяет… скажем так, любовным похождениям. Ни единой юбки не пропустит. Я не слепой. Вижу, как он заигрывает с дочерью кузнеца, а на следующий день уже шепчется с другой у колодца.

– Он молод, Гром, – отрезала Урга. – Сердце его горячо, и кровь кипит. Это пройдет.

– Пройдет? – Гром с силой поставил чашу на стол. – Зирус слишком мало времени уделяет военным задачам клана. Кто будет патрулировать границы племени? Кто будет изучать карты и тактику боя? В голове Зируса, я подозреваю, пляшут исключительно орчихи.

– Гром! – вспыхнула Урга, и тени рванулись к мужу, остановившись в сантиметре от его груди, словно наткнулись на невидимую стену.

Они молча смерили друг друга взглядами: он – холодным и непреклонным, она – пылающим от гнева.

– Говорю, как есть. Не вижу смысла приукрашивать, – парировал вождь, не отступая. Но затем его суровое лицо неожиданно смягчилось, а в уголках глаз залегли лучики морщин. – Но я могу его понять. Ему восемнадцать. Кровь играет. Помню Рактора в его годы… Тот вообще умудрился охмурить и лишить невинности дочь вождя из клана Горного Корня прямо во время празднества Великого Охотника. Еле тогда удалось избежать кровопролития между кланами.

– Прекрати сейчас же! – Урге не слишком приятно было слышать про старые любовные похождения ее второго мужа.

– Серьезно? – хмыкнула Яра, с удивлением и внезапно вспыхнувшим любопытством посмотрев на своего дядю.

Такой откровенности, да еще и в разгар родительского спора, она точно не ожидала. В ее голове складывался новый, куда более пикантный образ этого всегда насмешливого и ловкого орка.

– Обесчестил дочь вождя из другого клана? Прямо во время священного праздника? Дядя, да ты… опасен.

– Это всего лишь ошибки юности, дорогуша, – ничуть не смутившись, Рактор лишь элегантно пожал плечами, но в его позе читалось скорее удовольствие от произведенного эффекта, чем раскаяние. – Та девица, надо сказать, была весьма… настойчива в своем желании обрести достойного мужа. А я, – он приложил руку к сердцу с комичной торжественностью, – увы, был слишком молод, горяч и галантен, чтобы отказать ей в пылкой просьбе. Получается, я почти что совершил акт милосердия.

– Как низко, дядя! – возмутилась Яра, но в ее глазах прыгали веселые искорки. – И еще гордишься этим! А я все гадала, в кого Зирус такой… щедрый на сердечные победы. Теперь ясно – яблочко от яблони недалеко падает.

– Ах, не будь так сурова к старику, – парировал Рактор. – Что касается моего отпрыска… да, сын, к сожалению, действительно порой переходит все мыслимые и немыслимые границы.

– Стоит с ним серьезно поговаривать.

Яра прекрасна знала беззаботный нрав Зируса, его ослепительную улыбку, что растопила сердца доброй половины молодых орчих в поселении. Но за этим скрывалась некоторая безответственность, которая беспокоила даже ее.

4

– Хватит!

Резкое слово рассекло пространство шатра. Оно прозвучало негромко, но с такой неотвратимой силой, что Гром и Урга тут же смолки.

Яра вышла из своего укрытия и вошла под сень растянутой шкуры. Она переступила порог, и пыльно-алые лучи угасающего дня, пробиваясь сквозь щели, заиграли в ее черных волосах, заплетенных в жесткую, ниспадающую до пояса косу.

Свет выхватил из полумрака тонкие, почти хрупкие черты лица и зажег холодным огнем ее янтарные глаза.

– Вы оба забываете главное, – произнесла она.

Гром и Урга, застигнутые врасплох этим внезапным вторжением, повернулись к ней. Вождь замер с поднятой для удара по груди рукой, а тени у ног орчихи дрогнули и отхлынули, на мгновение утратив свою угрожающую форму.

– Вы говорите обо мне, о Рагоне, о Зирусе, о клане, о союзах... но последнее слово в моей судьбе должно оставаться за мной.

– Дочь моя... – начал было Гром, попытавшись вернуть себе ускользающий контроль.

Но Яра уже повернулась к матери.

– Я ценю твою защиту, мама. Твоя любовь для меня – крепость. Но моя судьба – мое собственное поле битвы, и сражаться на нем предстоит лишь мне.

Затем ее взгляд упал на отца. И в этой молчаливой дуэли сталкивались уже не отец и дочь , а две равные, не знающие компромиссов воли.

– И тебе, отец, я скажу. Ты хочешь выдать меня замуж, чтобы укрепить клан? Чтобы получить сильных внуков? Что ж, я не против.

Яра сделала шаг вперед.

– Но мой избранник должен быть достоин меня. Не просто силен телом, но и духом. Он должен воспринимать меня как равную, одновременно не уступая мне ни в чем. Он должен выдерживать мой взгляд и не отводить глаз. Он должен быть умен и мудр. Найди мне такого, как ты сам, отец, и мы поговорим.

Яра выдержала паузу, дав своим словам, как тяжелым камням, прочно осесть в сознании Грома, сокрушая старые устои.

– А до тех пор... – ее голос стал тише, – до тех пор твои опасения о «залежавшемся товаре» оставь при себе. Я не вещь. И не лот на торгах. Я – Яра. Дочь Грома и Урги. Великого вождя, чье имя заставляет трепетать долины, и Носительницы Теней, в чьих жилах течет кровь древней магии. И этого... этого пока что более чем достаточно.

– Тогда у меня для тебя хорошие вести, дочь, – ухмыльнулся Гром, явно польщенный ее словами. – На днях к нам съедутся несколько сильных вождей со своими сыновьями. Устроим зрелищные бои во имя Духов. А ты сама выберешь себе достойного.

– Гром! – снова возмутилась Урга.

– Как скажешь, отец, – кинула Яра. – Но выбор останется лишь за мной.

Сказав это, Яра не стала ждать ответной реакции матери и отца. Она развернулась и пошла прочь из шатра. Ее силуэт растворился в алом зареве заходящего солнца.

Она оставляла за собой гробовое молчание, в котором повис неразрешенный конфликт. Но в самой сердцевине этой тишины, подобно первому ростку, пробивающемуся сквозь мерзлую землю, уже пульсировал первый хрупкий, но несокрушимый росток ее собственной, независимой воли.

И оба родителя, еще минуту назад готовые разорвать друг друга, теперь молча смотрели в пустой проем, понимая, что битва только что началась, и поле ее лежит далеко за пределами их старого спора.

Друзья! Историю Грома, Урги и Рактора можно прочитать здесь:

https://litnet.com/shrt/cMbE

МЖМ🔥
ХЭ😍
Откровенно!😉

5

Утро над поселением племени Теней было прохладным и влажным. Племя просыпалось и потихоньку втягиваясь в привычный ритм своего бытия.

Пыльная тренировочная площадка гудела от энергии и грубых возгласов. В центре, подобный урагану, бушевал Зирус. Его мускулистое и податливое тело, описывало в воздухе сложные дуги, а тренировочный меч свистел, рассекая утренний туман. В глазах плясали искры неукротимого азарта.

Его стиль был воплощением необузданной мощи, водопадом ярости, который сметал все на своем пути.

Очередной молодой орк, пытавшийся устоять в прочной стойке, получил такой шквал ударов, что его щит с треском разлетелся в стороны, а сам он откатился по земле, оглушенный и побежденный.

– Следующий! – прогремел Зирус, отбрасывая волну мокрых от пота волос со лба. В его глазах не было и намека на усталость – лишь пьянящая уверенность в собственной непобедимости.

Со стороны раздался взрыв восхищенных возгласов. Группа молодых орчих, наблюдавших за поединком, приветствовала его победный клич. Одна из них, молодая орчиха с густыми каштановыми волосами, заплетенными в дюжину мелких косичек, отделилась от толпы и грациозно подошла к нему, держа в руках глиняный кувшин с прохладной водой.

– Ты сражаешься как разъяренный зверь, Зирус, – в ее голосе звучала смесь восхищения и игривости. – От твоих атак земля содрогается.

Зирус широко, победно ухмыльнулся, обнажив острые клыки. Он был сыном двух могущественных кровей – Носительницы Теней Урги и ловкого воина Рактора, и это сочетание делало его непобедимым вихрем.

Он взял кувшин, его пальцы ненадолго коснулись ее пальцев, и он залпом выпил содержимое кувшина, проливая часть воды на свою мощную грудь. Жидкость стекала по напряженным мускулам, сверкая на утреннем солнце.

– Спасибо, Нара, – отозвался он, возвращая ей сосуд. Его горячий и оценивающий взгляд скользнул по ее фигуре. – Заставлять содрогаться землю – мое призвание.

С этими словами он игриво ущипнул ее за упругую ягодицу. Орчиха не отпрянула и не рассердилась. Вместо этого она лишь смущенно хихикнула. На ее щеках выступил румянец.

Бросив на Зируса многообещающий взгляд, она удалилась, нарочито сильно виляя бедрами под одобрительные возгласы своих подруг.

Именно в этот момент, когда Зирус с самодовольной улыбкой провожал ее взглядом, из-за спины раздался спокойный, знакомый голос отца.

– Забавное зрелище. Напоминает мне брачные игрища болотных ящеров. Столько шума, столько показной силы... и так мало смысла.

Зирус резко обернулся. На краю площадки, прислонившись плечом к столбу с тренировочными щитами, стоял Рактор. Его руки были скрещены на груди, а на лице лежала тень легкой, но убийственной насмешки. Он смотрел на сына с утомленным разочарованием, которое было в тысячу раз обиднее любых слов.

– Отец, – Зирус попытался выпрямиться и придать своему голосу уверенности, которой внезапно поубавилось. – Я просто показывал молодым воинам, как важно не сдаваться под напором.

– О, я видел напор, – мягко согласился Рактор, оттолкнувшись от столба и делая несколько бесшумных шагов вперед. Его движения были плавными, полной противоположностью буйной энергии Зируса. – Видел, как ты ломаешь щиты и отправляешь в нокаут своих товарищей. И все это – под восторженные возгласы зрительниц. Прекрасное зрелище. Однако напоминает скорее танец рассерженной горной кошки. Красиво, но предсказуемо.

6

Рактор остановился в паре шагов от сына, его пронзительный взгляд скользнул по разбитым щитам и смущенным лицам поверженных противников.

– Но позволь задать тебе вопрос, сынок. На поле боя, когда тебя окружат эльфийские лучники с отравленными стрелами... ты будешь также широко улыбаться и щипать их за задницы?

Слова отца повисли в воздухе. Возбуждение на площадке мгновенно сменилось неловкой тишиной.

– Я... всего лишь демонстрирую силу! – попытался парировать Зирус, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам.

– Ты демонстрируешь глупость, сын, – жестко поправил его Рактор. Ты растрачиваешь силы на показуху. Ты открываешь спину ради эффектного удара. Ты забываешь, что бой, в первую очередь, – это ремесло выживания. Возьми свой меч.

Рактор не стал ждать ответа. Он поднял с земли один из тренировочных мечей и принял простую, почти небрежную стойку.

– Покажи мне свою силу, сын, – сказал он. – Покажи мне, как ты будешь сражаться не с мальчишками, а с настоящими воинами.

Зирус, подогретый присутствием зрительниц, с рычанием бросился в атаку. Его меч помчался к отцу в сложном, закрученном движении, предназначенном не просто для удара, а для того, чтобы сбить с толку.

Рактор не стал уворачиваться. Он сделал один короткий, незначительный шаг в сторону, и меч Зируса со свистом пронесся в сантиметре от его плеча. Одновременно его собственное оружие, двигаясь по короткой, невыразительной траектории, мягко ткнулось в незащищенный бок сына. Удар был несильным, но унизительно точным.

– Раз, – тихо произнес Рактор.

Зирус, смущенный и раздраженный, отскочил. Его лицо покраснело. Он атаковал снова, на этот раз серией быстрых, яростных выпадов. Зирус полагался на свою скорость.

Рактор парировал каждый удар минимальными движениями запястья, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Казалось, он читал каждое намерение сына за миг до того, как оно рождалось в мышцах.

– Ты думаешь, что твой противник будет стоять и любоваться твоими пируэтами? – голос Рактора был ровным, почти бесстрастным. – Он не станет ждать, пока ты закончишь красоваться.

И снова короткий, неотразимый удар. На этот раз – по запястью Зируса, заставивший того вскрикнуть от боли и выпустить меч из онемевших пальцев.

– Два.

Униженный и злой Зирус с криком бросился на отца с голыми руками. Рактор использовал его же импульс против него. Он отступил на шаг, схватил сына за предплечье, провернулся на пятке и мягко отправил его в полет. Зирус тяжело рухнул на пыльную землю, подняв облако коричневой пыли.

Рактор стоял над ним, не выражая ни гнева, ни торжества. Он смотрел на своего отпрыска, который, отплевываясь от земли, пытался подняться.

– Три, – закончил Рактор. Он бросил свой тренировочный меч на землю рядом с сыном. – Искусство битвы, Зирус, начинается с уважения к ее основам. С понимания, что ты – не центр вселенной, а лишь еще одна из фигур на доске. Пока ты будешь видеть в каждом противнике легкую добычу, ты будешь проигрывать. Самому себе – в первую очередь.

Он развернулся и ушел так же бесшумно, как и появился, оставив Зируса лежать в пыли под тяжестью поражения и горького прозрения. Восторженные взгляды орчих теперь казались ему насмешкой.

Привет, романтики! ❤

Ваши эмоции – моя главная награда! Помогите истории дойти до большего числа сердец!

Подпишись! ➕ Не пропусти ни капли страсти и интриги!

Жмякай сердечко! ❤ Покажи, что история задела за живое!

Комментируй! 💬 Кто твой фаворит? Чего ждешь? Твои мысли – золото!

Твоя поддержка – суперсила автора! Вместе создадим больше любви! ✨

С любовью, Ваш Автор =)

7

На дальнем краю поселения, там, где шум повседневной жизни стихал, растворяясь в шепоте хвойных крон, располагались загоны для волкозубов. Земля здесь, утоптанная лапами могучих зверей, была мягкой и упругой от слоев сосновых иголок.

Яра, облачившись в простые, грубые штаны и поношенную тунику, направилась к ним.

Она прошла к одному из самых дальних загонов, где на подстилке из свежего сена лежал молодой волкозуб по кличке Буран. Его бок был обезображен глубокой, рваной раной – следом от когтей пещерного ящера. Плоть вокруг раны была воспаленной, багрово-лиловой, сочащейся сукровицей и гноем.

Яра присела на корточки рядом с ним. Она не боялась огромного зверя, пасть которого с легкостью могла бы перекусить ее пополам.

Орчиха открыла деревянную походную аптечку, где в идеальном порядке лежали свернутые бинты из мягкого льна, глиняные горшочки с мазями и пучки сушеных трав. Воздух тут же наполнился горьковатым ароматом полыни и сладковатым запахом корня кровоостанавливающего растения.

С огромной осторожностью Яра принялась за работу. Ее пальцы были удивительно уверенны и тверды. Она уже много лет лечила ранения этих преданных зверей. Влажной тряпицей, смоченной в отваре из коры дуба, она начала обрабатывать рану.

И все это время Яра негромко напевала. Это была старая, монотонная мелодия, лишенная четкого ритма, скорее набор гортанных звуков, перетекающих друг в друга.

Колыбельная?

Яра и сама не помнила, откуда ее знала – возможно, услышала когда-то от матери. Эта песнь не несла в себе магии, но была наполнена безмолвным утешением и ритмом, успокаивающим любую боль.

Буран лежал с закрытыми глазами. Его могучие бока равномерно вздымались в такт ее напеву.

Лишь изредка, когда прикосновение Яры затрагивало особенно чувствительное место, по телу зверя пробегала судорога. И он тихо поскуливал, поворачивая голову, чтобы коснуться ее колена мокрым носом, словно говоря:

«Я терплю. Продолжай».

Буран чувствовал спокойную, целительную энергию Яры. Ту самую внутреннюю тишину, которую она обретала только здесь, среди своих немых братьев.

– Сестра?

Тихий голос младшего брата заставил ее обернуться. На пороге загона, робко переминаясь с ноги на ногу, стоял Рагон.

Ему едва минуло десять зим. Он был слегка худым для своих лет, с большими, янтарными глазами, что достались ему от отца. Но выражение в них было не детским – серьезным, сосредоточенным, будто мальчик постоянно решал в уме какую-то невысказанную загадку мира.

– Рагон, – Яра смягчила свой взгляд, увидев брата. – Что случилось? Опять Багарх замучил тебя своими свитками, заставляя зубрить имена прапрадедов, позабытых даже духами?

– Нет, – мальчик неслышно подошел ближе и пристально уставился на плотные перевязки на боку Бурана. Зверь, почуяв знакомый запах, лишь напряг ухо, но не шевельнулся. – Правда ли, что отец хочет отправить тебя далеко? В чужой клан?

Рагон произнес слово «чужой» с тихим придыханием, в котором смешались боязливое любопытство и смутная тревога. Для него, никогда не покидавшего долину, «чужая земля» была абстракцией, местом из пугающих сказок.

8

Яра глубоко вздохнула и аккуратно отставила в сторону глиняную баночку с пахучей мазью. Затем она посмотрела на Рагона – на это худенькое, доверчивое лицо, на глаза, в которых отражалось солнце и ее собственная тревога.

– Все совсем не так, маленький волк, – осторожно подбирая слова, сказала она. – Отец просто решил, что пришла пора выбрать мне мужа. Так положено.

– Но тебе же не обязательно покидать наше племя? – настаивал Рагон с детской, неоспоримой логикой.

– Я... не знаю, – честно призналась Яра. Она положила руку на его тонкое плечо. – Но что бы ни случилось, я всегда буду твоей сестрой, Рагон. Всегда. Запомни это.

Мальчик кивнул, но в его глазах читалось непонимание. Он не мог вместить всей сложности взрослых расчетов, политических союзов и отцовских решений.

Он видел лишь одно: его сильной и умной сестре вдруг предлагают уйти из родного племени, и от этого в его маленьком, упорядоченном мирке появилась трещина.

Увидев, как тень печали легла на лицо Яры, Рагон внезапно шагнул вперед и обнял ее, прижавшись щекой к грубой ткани туники, что пахла травами.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – прошептал он.

Яра обняла брата в ответ, чувствуя, как по ее щеке скатывается единственная слеза.

– Я знаю, – ее губы коснулись его волос. – Я тоже этого не хочу, малыш.

Рагон прижался к ней сильнее, словно пытался удержать ее здесь силой детской воли.

– А почему тебе нельзя выбрать мужа здесь? – спросил он с неподдельным любопытством. – Например, кого-то из наших воинов. Они все тебя уважают.

Яра с грустной усмешкой покачала головой. Как объяснить десятилетнему мальчику, что брак – это не про симпатию, а про выгоду? Что уважение воинов ничего не значит перед лицом нужд целого клана?

– Это не так просто, маленький волк. Отец смотрит далеко вперед. Он видит не только наше поселение, но и другие кланы, далеко за горами. Он хочет, чтобы мы были сильными, чтобы у нас были верные союзники. А зачастую самый крепкий союз – это семья.

– Но мы и так сильные! – упрямо надул губы Рагон. – У нас есть папа, дядя Рактор, мама и ее Тени… Ты очень сильная! И я скоро вырасту!

Его наивная уверенность тронула Яру до глубины души. Она провела рукой по его щеке.

– Мир огромен, Рагон. И в нем много других сильных племен. Отец страшится нападения Лунных эльфов с Востока. Он думает, что они захотят отомстить нам.

– Но мы давным-давно победили Лунных эльфов. О них ничего не слышно уже много зим.

– Было не слышно… Но лишь потому, что наследники Теландила Светлоголосого были малы. Но сейчас они выросли. И, возможно, захотят отомстить за смерть своего отца.

– А ты тут причем?

– Мой брак скрепит два больших клана. И они смогут оказать поддержку нам, если на нас нападут Лунные эльфы.

Мальчик замолчал, переваривая ее слова. Его взгляд упал на спящего Бурана, затем снова на сестру.

– А если... если твой муж из чужого клана будет плохим? – тихо спросил он. – Если он будет грубым? Или слабым? Или... не будет любить тебя, как мы?

– Тогда, – Яра выпрямилась, – напомню ему, что я – дочь Грома, чей гнев сокрушает скалы. И дочь Урги, чьи Тени могут поглотить самый яркий свет. Я не дам себя в обиду, Рагон. Никогда.

Она говорила это с такой непоколебимой уверенностью, что Рагон невольно выпрямился сам, словно зарядился ее силой.

– И я помогу! – заявил он, сжимая кулачки. – Я вырасту большим и сильным, как папа, и… если кто-то посмеет тебя обидеть, я...

– Ты станешь самым верным моим защитником, – мягко прервала его Яра, снова обнимая его. – Я знаю.

Они сидели так еще несколько мгновений. В тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием волков и далекими криками с тренировочных площадок. Мир взрослых проблем ненадолго отступил, уступив место простому утешению детских объятий.

Наконец Рагон вздохнул и поднялся.

– Мне надо идти. Багарх велел помочь ему разложить травы для его обрядов.

– Иди, – кивнула Яра. – И не тревожься. Пока что никто никуда не уезжает.

Он кивнул и, бросив на нее последний полный преданности взгляд, выскользнул из загона. Яра осталась сидеть на корточках, глядя ему вслед.

Ее рука бессознательно легла на голову Бурана. Волкозуб приоткрыл один глаз, посмотрел на нее умным, понимающим взглядом и тихо вздохнул.

9

Когда солнце скрылось за Хребтом Черепов, отбросив в небо последние багровые всполохи, все племя собралось у огромного костра в центре поселения.

Гигантское пламя, вырывавшееся в подернутое дымкой небо, плясало безумными, яростными танцами, бросая на лица собравшихся орков пульсирующие тени, которые искажались и корчились, словно живые существа.

Яра стояла в первом ряду, плечом к плечу с матерью, ощущая исходящее от Урги напряжение. Орчиха была молчалива и неподвижна, ее взгляд был устремлен в пламя. Но мысли были где-то далеки.

Тени у ее ног лежали смирно, но в их неподвижности чувствовалась скрытая угроза. Они предчувствовали настроение своей носительницы.

Рактор стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Его лицо было наполовину скрыто игрой света и тьмы, и только блеск глаз выдавал его пристальное внимание.

Гром поднялся со своего места у костра. Его массивная фигура бросила на толпу огромную тень. Гул смолк, сменившись почти звенящей тишиной.

– Братья и сестры! Племя Теней! Завтра с восходом солнца наши земли посетят гости. Вожди кланов Горного Камня, Стального Клинка и Быстрой Реки со своими воинами и... сыновьями.

По толпе пронесся одобрительный, жадный гул. Визиты соседей всегда были подобны свежему ветру в душном ущелье. Они сулили кровавые зрелища, диковинные вести с чужих долин, выгодный торг и, главное, возможность померяться силой, доказав превосходство племени Теней.

А для молодых орчих это был шанс, вызов и тайная надежда – уловить восхищенный взгляд могучего чужака и, быть может, обрести новую судьбу в далеком клане.

– В их честь, по завету предков, чьи тени незримо среди нас, мы проведем Игры Духов! – продолжил Гром. – Наши молодые воины померяются силой, ловкостью и отвагой с лучшими бойцами наших союзников! Пусть сталь звенит, прославляя силу и несгибаемую волю!

Возгласы стали оглушительными. Молодые орки, включая все еще хмурого Зируса, выпрямляли спины. В их глазах загорался азартный, дикий огонь.

– Но на этот раз, – Гром снова повысил голос, перекрывая шум, и его тяжелый взгляд медленно проплыл по толпе, пока не нашел Яру, – на этот раз эти Игры обретут особое значение. Пусть каждый воин покажет не только свою силу, но и свою доблесть, свою честь и свою... состоятельность. Ибо сила клана – не только в мышцах его воинов, но и в прочности союзов, что мы заключаем. Завтра, – он сделал еще одну паузу, – победитель Игр Духов получит величайшую награду. Он обручится с моей дочерью, Ярой. Он станет ее мужем и зятем вождя племени Теней!

Словно удар грома среди ясного неба. Сначала – ошеломленная тишина. Затем – взрыв. Толпа взревела.

Яра не отвела взгляда. Она стояла прямо. Ее глаза встретились с горящим взором отца через огненную преграду. В ее взгляде не было ни страха, ни покорности. Было холодное, безмолвное принятие вызова.

«Значит, игра начинается? Хорошо. Но правила устанавливаю я. И победитель в ней определится не по твоей указке, папа».

Урга, стоявшая рядом как воплощение грозовой тучи, резко, почти болезненно, впилась пальцами в руку дочери. Тени у ее ног взметнулись, словно разъяренные змеи, и на мгновение пламя костра померкло, поглощенное внезапно сгустившейся тьмой.

– Черт бы тебя побрал, Гром! – ее взгляд был прикован к спине мужа, и в нем читалось обещание мести.

С самого края круга света, из глубокой тени, донесся старческий, дребезжащий голос. Это был Багарх.

Старый шаман сидел, укутанный в медвежью шкуру, его пальцы с длинными когтями перебирали нить с нанизанными на нее звериными клыками.

– Духи шепчут... шепчут, что торопить судьбу – все равно что будить спящего горного тролля, – пробормотал он, не обращаясь ни к кому конкретно. – Союзы, скрепленные поспешностью, рассыпаются, как песок в кулаке... а песок тот может залепить глаза тому, кто думает, что видит путь...

Его слова потонули в общем гуле, но Гром их услышал. Мгновенная тень досады промелькнула на его лице, но он тут же отогнал ее.

– Молчи, Багарх! – прогремел он. – Твое дело – шептаться с духами! Мое – вершить судьбы живых!

Решение было принято, и назад пути не было. Игры должны были начаться. А с ними – и новая, непредсказуемая партия в судьбе его дочери и всего племени Теней.

Визуализация

Главная героиня - Яра

Дочь вождя Грома из племени Теней

Яра и волкозуб Буран

10

– Ты все еще злишься, – низкий голос Грома нарушил тяжелое молчание в шатре.

Урга, стоя спиной к нему, поправляла застежку на своей юбке.

– Злость – слишком слабое слово, – ответила она, не поворачиваясь.

Он шагнул к жене.

– Ты... – его рука легла на ее плечо, и орчиха вздрогнула от знакомого, ненавистного и желанного электрического разряда, – всегда пытаешься оспорить мою волю.

– Твоя воля... – она резко обернулась, и ее глаза впились в него. – К черту ее!

Гром не ответил. Вместо слов он обхватил руками ее талию и притянул жену к себе. Их тела столкнулись.

– Я – твой вождь, – прошипел он прямо ей в волосы, а затем впился губами в ее шею. Его дыхание стало горячим и быстрым. – Когда ты, черт тебя побери, научишься мне подчиняться?

– Я – твоя женя, – выдохнула она в ответ, ее пальцы впились в его мощные предплечья. – Когда ты, наконец, научишься меня слушать?

Этот риторический вопрос, этот вечный спор, висел между ними годами.

С рычанием, в котором смешались ярость, отчаяние и неистовая, никогда не угасающая страсть, он разорвал застежку на ее плече. Ткань с неприличным шелестом поползла вниз.

Урга не сопротивлялась.

Бесполезно.

Она встретила его грубость такой же бурей. Ее ногти оставили длинные красные отметины на его спине. Ее зубы с силой впились в его нижнюю губу, пока на языке не выступил солоноватый, медный привкус его крови.

Это было сражение, перенесенное в иную плоскость, где слова были бессильны, а говорили только тела. Он пытался подчинить ее своей силой, а она, в ответ, доказывала, что ее дух не сломить, что ее огонь способен опалить и его.

Их дыхание смешалось. Он рычал, заглушая ее сдавленные стоны, которые обрывались на полуслове, когда волна чисто животного чувства накатывала на нее, смывая на мгновение весь гнев, оставляя лишь голую, первобытную страсть.

Когда Гром грубо вошел в нее, Урга была уже готова. Ее бедра рванулись навстречу, а сильные ноги обхватили его торс, теснее прижав к себе. Мышцы живота напряглись с готовностью встретить его яростные толчки. Воздух со свистом вырывался из ее рта.

Он двигался с жестокой, почти механической решимостью, будто пытался не просто овладеть ею, а вбить в нее свое решение, свой закон, свою волю. Его пальцы впились в ее плечи, без малейшей возможности отстраниться.

Гром смотрел на нее сверху вниз. Его непроницаемые глаза искали в жене любые признаки покорности.

Но находил он там только отражение собственной ярости. Ее взгляд был столь же горяч и непримирим.

«Ты хочешь всю меня, Гром? Бери! Но знай, что ты берешь не покорную рабыню, а равного противника».

Вот что говорил ее красноречивый взгляд и сжатые губы.

В их яростном единоборстве не было места нежности и ласке. Не было поцелуев – только укусы. Было лишь грубое, влажное шлепанье кожи о кожу и хриплое дыхание.

Он пытался доказать свою власть, свою неоспоримость. А она, в ответ, всем своим существом доказывала, что ее воля – не вещь, которую можно взять силой.

Это была битва двух вулканов, извергавших вместо лавы извращенную страсть, что рождалась лишь на стыке их непримиримых характеров.

И когда его движения достигли наивысшего, неистового пика, Урга внезапно выгнулась навстречу, бросая последний вызов. Ее ноги сомкнулись на его пояснице еще туже, стальным капканом, из которого не было выхода.

Ее пятки с силой впились ему в спину, заставляя его проникнуть глубже, принять всю ее, до самой горькой, неукротимой сути, до той самой сердцевины, которую он так и не смог покорить.

Судорожная волна накрыла их одновременно. Это был взрыв, землетрясение, сметающее все на своем пути, после которого наступила оглушительная, звенящая тишина.

Гром с глухим стоном обрушился на нее всем весом, но Урга не ослабила хватку. Она все еще держала его в своих объятиях. Ее грудь, прижатая к его, быстро и беспорядочно вздымалась, выравнивая дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

11

Первыми на Праздник Духов прибыли орки клана Горного Камня.

Они вышли из-за скального выступа медленной лавиной. Их кожа была бледно-серого, почти каменного оттенка. Она резко контрастировала с оливковой кожей орков из клана Теней.

Их доспехи, тяжелые ламинарные кирасы и наплечники, были покрыты сложной резьбой, изображавшей различные руны и обереги.

Каждый шаг отряда отдавался в почве глухим, низким грохотом. Яре, наблюдавшей с возвышения у края поселения, почудилось, что это не воины идут, а двигается сам Хребет Черепов.

Вслед за ними, из туманной дымки предрассветного ущелья, вышел клан Стального Клинка.

Между ними и орками Горного Камня будто легла незримая черта – там царила стихийная мощь, здесь – дисциплина, отточенная до блеска.

Каждый воин был облачен в пластинчатые доспехи безупречной выделки, отполированные до синеватого блеска, в которых слепо отражалось багровое солнце.

Их лица были суровыми и непроницаемыми, взгляды устремлены прямо перед собой. От них веяло холодом закаленной стали и безразличием ко всему, что лежало за пределами боевой эффективности.

И, наконец, словно порождение самой водной стихии, обойдя скалу по узкой тропе, появились орки клана Быстрой Реки.

Они передвигались плавно, легко и почти бесшумно. Вместо громоздких доспехов – стеганые жилетки из прочной, гибкой кожи тундрового оленя, расшитые прихотливыми узорами лазурных нитей. Их гибкие и жилистые тела были исписаны татуировками серебряных оттенков, которые переливались при движении.

Каждый клан был силой. Каждый – вызовом. И каждый привел с собой лучших воинов.

И теперь взгляды всех были прикованы к Яре, неподвижно стоявшей рядом с отцом. Она чувствовала их на себе почти физическим прикосновением, но вместо страха или смущения, она с холодным вызовом встречала каждый взгляд.

– Скала, сталь и вода, – прошептал рядом с ней Рактор. – Интересно, во что превратится племя Теней, смешавшись с одной из этих стихий?

Все племя Теней, от мала до велика, выстроилось, образуя живой, дышащий коридор, ведущий к помосту, где восседал Гром.

Яра стояла по правую руку от отца, облаченная в строгое платье из темно-серой кожи, отороченное мехом горностая. Ее черная коса лежала на плече, словно змея. Руки она держала скрещенными перед собой.

Она не пыталась улыбаться. Ее лицо было бледным, почти прозрачным на фоне разгорающейся зари, а янтарные глаза безжалостно анализировали каждого приближающегося гостя.

Так же неподалеку расположились остальные. Урга – по левую руку, ее осанка была прямой, а лицо – холодным и нечитаемым. Но тени у ее ног клубились и извивались, выдавая бушующую внутри бурю.

Рактор занимал позицию чуть позади, в готовности шагнуть вперед или отступить в тень. Его роль – наблюдатель и советник.

Зирус стоял рядом с Рактором. Его горящий взгляд бросал вызов каждому воину из чужих кланов, особенно сыну вождя Стального Клинка.

А притихший и испуганный Рагон, крепко вцепился в складки плаща матери. Его большие глаза, полные недоумения, перебегали с могучих чужаков на неподвижное лицо сестры.

Гром поднял руку, и толпа замерла.

– Племя Теней приветствует своих союзников! – прогремел его голос. – Клан Горного Камня, чья твердыня некогда помогла нашим предкам победить ужас, что пришел из-за гор! Клан Стального Клинка, чьи кузни ковали мечи, что не раз спасали наши жизни в битвах с троллями! Клан Быстрой Реки, чьи лодки несут известия и товары в самые отдаленные уголки земель! Да будет этот визит знаком крепнущей дружбы и залогом новых побед!

Приветственный гул, на этот раз более радушный, прокатился по толпе.

Первым к возвышению подошел вождь Горного Камня – Боргун. Его движения были неторопливыми и полными сокрытой мощи. Он был немного ниже Грома, но казался шире, массивнее, словно его тело было высечено из цельной глыбы гранита.

Борода, заплетенная в многочисленные косы с вплетенными в нее клыками пещерного льва, глухо постукивала о нагрудник его доспехов.

– Гром, старый друг! Давно тропы наших кланов не пересекались! – он обменялся с Громом воинским приветствием – ударом предплечий.

– Боргун. Твои воины все так же крепки, как скалы твоих долин, – ответил Гром.

Затем взгляд Боргуна упал на Яру. Его маленькие и пронзительные глаза медленно, с неприкрытой оценкой, разглядывали ее с ног до головы.

– Так это та самая девица, чья рука – награда за доблесть? – он хитро ухмыльнулся. – Слишком уж худа. Сломается, как сухая ветка в наших суровых долинах. Но в глазах огонь есть. Это хорошо! – он бросил этот комментарий скорее Грому, чем ей. И Яре это совсем не понравилось. – А это мой сын. Горн.

Боргун отступил на полшага, и вперед вышел молодой орк. Горн был огромен, даже по меркам орков. Его плечи были до неестественного широкими, а руки напомнили Яре каменные глыбы.

Его квадратное, слегка угловатое лицо было лишено хитрости отца, но в нем читалась непоколебимая, почти животная уверенность в своей несокрушимой силе.

Горн не сказал ни слова. Он окинул молодую орчиху дерзким, надменным, похотливым взглядом, словно уже считал ее своей добычей, и лишь кивком почтил вождя.

12

Следующим вышел вождь Стального Клинка. Кроган. Высокий, поджарый. Его лицо было лишено какой-либо мимики.

– Вождь Гром, – голос ровный, без тепла. – Клан Стального Клинка приветствует племя Теней. Мы пришли увидеть доблесть ваших воинов и скрепить узы, что выгодны нашим народам, – никаких дружеских ударов или даже улыбки не последовало. Лишь легкий, формальный наклон головы.

– Вождь Кроган. Твоя дисциплина всегда была примером для моих воинов, – ответил Гром.

Затем Кроган повернулся к Яре.

– Позвольте представить, – произнес он тем же бесстрастным тоном. – Мой сын, Торгул.

Орк, вышедший вперед, был практически копией отца – тот же прямой стан, тот же холодный, аналитический взгляд. Он поклонился Яре с бездушной вежливостью. Но в его глазах она не увидела ни капли интереса – лишь холодный расчет. И это было оскорбительнее даже надменности Горна.

Яра медленно кивнула ему.

– Мы рады гостям, – сухо ответила она.

– Разумеется, – кивнул Торгул. Его светло-желтые, как у хищной птицы, глаза впилились в ее лицо. – Я ознакомился с доступными данными о вашем племени. Ваши охотничьи угодья простираются на две долины к востоку, выходы железной руды имеются в северной части Хребта. Показатель рождаемости за последние двадцать лет стабилен. Союз наших кланов представляется стратегически верным решением. Он увеличит нашу общую военную мощь и даст контроль над торговым путем через ущелье Ревущей Воды.

Яра смотрела на него, не веря своим ушам. Мог бы хотя бы притвориться, что она интересна ему не только, как выгодная сделка.

– Интересные вычисления, – произнесла она. – А в ваших «данных» есть что-нибудь о том, сколько звезд можно насчитать в ночном небе над нашим поселением?

Торгул на секунду замер. Впервые на его лице появилось нечто похожее на эмоцию – легкое недоумение. Гром прокашлялся. Сзади донесся тихий, одобрительный смешок Рактора.

Наконец, подошел вождь Быстрой Реки – Зантар. Он был старше других, но в зеленых глазах плясали искорки живого, хитрого ума. Движения его были плавными, текучими.

– Гром, брат по оружию и по духу! – его голос был бархатным, обволакивающим. – Давно не делили мы трапезу у общего костра! – он обнял Грома как брата.

– Зантар. Твои слова – как родниковая вода в знойный день, – улыбнулся Гром, и его улыбка на этот раз была самой настоящей.

Затем Зантар обратился к Яре.

– Я слышал, дитя, что дух твой – ураган, – произнес он мягко, и его глаза сощурились. – Позволь представить моего племянника, Рифта. Сын моего брата, чья жизнь была унесена водами той самой реки, что дала нам имя.

Из-за его спины вышел молодой орк. Он не был гигантом, как Горн, или холодным, как Торгул. Он был строен и силен. Его кожа была темнее, чем у других, цвета влажной речной глины, а волосы заплетены в множество тонких косичек, перехваченных у висков медными обручами. А глаза – цвета речного омута. Темные, глубокие.

Его взгляд встретился с взглядом Яры. В нем не было ни давящей собственности Горна, ни ледяного расчета Торгула. Было тихое, пристальное внимание. Он молча и вежливо склонил голову.

– Рифт, – просто сказал он.

– Яра, – кивнула девушка.

Этот орк был другим. В его присутствии не было ощущения, что на нее смотрят как на добычу или ресурс. Он смотрел на нее... как на равную. Как на другую, не менее сложную и полную тайн стихию.

Возможно, если бы не сложившиеся обстоятельства, если бы не эта проклятая ярмарка женихов, навязанная отцом, Яра смогла бы с ним даже подружиться.

Гром, почувствовав, что церемония знакомства затягивается, поднял руку, призывая к тишине.

– Гости наших земель! Вы разделите с нами хлеб, мясо и соль, а завтра на рассвете ваши и наши воины докажут свою доблесть на Играх Духов! Пусть духи предков укажут путь достойнейшим! Пусть сильнейший победит!

«Пусть сильнейший победит...» – прошептала Яра себе под нос.

13

Пир в честь гостей из соседних кланов набирал обороты.

Горы зажаренных на вертелах тушек диких козлов исчезали с огромных блюд, а хмельной мед из глиняных кружек лился рекой. Этот напиток не просто согревал – он развязывал языки, усугублял природную оркскую горячность и стирал тонкие грани между братанием и враждой.

Запахи дымного мяса с хрустящей шкуркой, терпкого меда, пота и влажной земли витали в воздухе.

Смех, крики и удары кулаков разносились по всей долине.

Яра сидела на почетном месте, рядом со своим отцом, но мысли ее были далеко. Она едва прикоснулась к еде.

Отрешенным взглядом она скользила по веселящимся оркам, отмечая детали: кто с кем разругался, кто затаил обиду, а кто уже был готов кинуться в настоящую драку.

Именно ее спокойствие и привлекло Горна, сына Боргуна. Он наблюдал за ней с самого начала пира, чувствуя, как его раздражает ее холодное спокойствие и отстраненность.

Стоило Грому покинуть свое место, отозванному старейшинами для обсуждения предстоящей Игры Духов, как Горн двинулся к Яре, словно почуяв момент ее уязвимости. Он шел к ней как хозяин, уверенный в своей непобедимости так же твердо, как в том, что солнце взойдет на востоке.

Его массивная ладонь грубо легла ей на плечо, а затем властно скользнула вниз по спине, заставляя мышцы Яры непроизвольно напрячься. От него густо пахло крепким хмельным медом и потом – агрессивный, доминирующий запах.

– Одинокая волчица не терпит внимания? – с прищуром произнес он, остановившись слишком близко к девушке. – Это не к лицу моей будущей жене. Тебе следует привыкать к вниманию, Яра. Завтра все взгляды будут обращены к тебе – потому что ты будешь принадлежать мне.

Он обвел взглядом пирующих, и его губы растянулись в усмешке.

Яра медленно подняла гневный взгляд на Горна и резко дернула плечом, скидывая его наглую руку со своей спины. Но упрямо промолчала, стараясь не давать Горну даже малейшего шанса подумать, что он ей хоть немного интересен.

– Дочь Грома, твое молчание мне не по нраву! – пророкотал Горн прямо у нее над ухом, разозлившись из-за ее реакции. – Серая мышка, что прячется в тени своего отца... Я почти разочарован.

Яра с убийственным спокойствием размышляла, стоит ли ей пустить в ход свой клинок и отсечь Горну ухо… или просто продолжить его игнорировать. Второе, кажется, злит его не меньше.

– Не трать силы на стыдливость, Яра. Скоро я буду твоим мужем, – Горн усмехнулся. – Так почему бы не начать привыкать к своей судьбе сегодня? Позволь показать тебе, какая честь выпала на твою долю.

Использовать клинок Яре не пришлось. Прежде чем ее пальцы успели сомкнуться на рукояти, между Горном и сестрой встала высокая, поджарая фигура Зируса.

– Стоит приберечь уверенность для боя, сын Боргуна, – насмешливо изрек Зирус. – То, что еще не является твоим, не стоит хватать с таким пренебрежением.

Горн медленно повернул к нему голову. Его каменное лицо исказила усмешка, в которой читалось раздражение от помехи и презрение к тому, кто посмел ему перечить.

– А ты кто такой, щенок, что тявкаешь на воина, беседующего со своей невестой?

– Я – Зирус. Сын Урги и Рактора, – Зирус выпрямился во весь рост, его взгляд скользнул по лицам гостей и соплеменников, привлекая всеобщее внимание. Гул на пиру начал стихать. – И я вижу перед собой не воина, а того, кто пытается заявить права на дочь вождя, еще не подняв меча в честном поединке. Ты так уверен в своей победе, что можешь позволить себе унижать ту, кого собираешься назвать женой?

Зирус сделал резкий шаг вперед, намеренно входя в личное пространство Горна, грудь в грудь. Их взгляды скрестились: один – холодный и обжигающий, другой – тяжелый и яростный.

– Я не сомневаюсь в своих силах, щенок, – проскрежетал Горн, его ноздри раздулись. – Но почему мне нужно доказывать их тебе?

– Не хочешь доказывать мне, докажи духам, – Зирус отступил на шаг, разрывая напряженную атмосферу их противостояния. – Если ты победишь, никто и слова тебе не скажет. А если проиграешь... – Зирус криво усмехнулся. – Тогда с моей сестрой тебе больше не о чем будет говорить.

Смятение, посеянное вызовом Зируса, вскоре немного рассеялось, уступив место напряженному ожиданию Игр.

Привет, мои дорогие ценители любовных перипетий! 😉

Надеюсь, история , которую Вы читаете, нашла отклик в ваших сердцах!)

Ваши лайки, комменты и подписка – это как волшебный эликсир для моего вдохновения! Дайте мне знать, что мы на одной волне! 💖

Обнимаю (виртуально), Ваш Автор!)

14

На следующее утро, едва первые лучи солнца позолотили остроконечные вершины шатров, все было готово к играм. Земля на ристалище, спешно сооруженном на краю поселения, была утоптана до каменной твердости и щедро посыпана свежим песком.

Первое испытание – схватка голыми руками – не предполагало ни зрелищных приемов, ни показной бравады. Это была грубая, беспощадная проверка на прочность тела. Она возвращала к истокам оркской сущности.

Орки и орчихи всех возрастов собрались плотным кольцом вокруг места поединка. Воздух разрывали хриплые выкрики, грохот падающих тел, прерывистое, свистящее дыхание бойцов.

Среди сражающихся сразу же выделились трое.

Горн, отпрыск вождя Горного Камня, был подобен движущемуся смерчу. Его мускулы бугрились под сероватой кожей и напоминали каменные валуны. Каждый удар его кулаков рушился на противников с сокрушительной силой.

Торгул, наследник Стального Клинка, был полной противоположностью Горну. Дисциплинированный, прагматичный и безжалостный. Его удары были точны и эффективны.

Блок, захват, резкий бросок – и противник с хрустом приземлившись на землю, уже не поднимался. Лицо Торгула в этот момент оставалось невозмутимой ледяной маской, лишь в глубине холодных глаз плясали отсветы легкого удовлетворения.

Зирус, пылая юношеским жаром, каждый раз с большим азартом рвался в бой. Его стиль был яростным, порывистым и ослепительным в своей дерзости.

Он парировал, уворачивался, наносил стремительные удары, заставляя грузных соперников выглядеть неповоротливыми болванами. Каждая его победа вызывала взрыв одобрительного рева у орков племени Теней, ведь они видели в Зирусе своего героя.

Яра наблюдала за боем с холодным отстранением, пока ее внимание не привлек Рифт, воин клана Быстрой Реки.

Он действовал плавно и уверенно. И вполне, если бы сам того захотел, мог бы выйти победителем в первом испытании. Но в решающий момент схватки с одним из бойцов Горного Камня случилось необъяснимое.

Вместо того, чтобы использовать очевидный прорыв в защите противника, Рифт сделал едва заметную задержку и подставил подкос под намеренно ослабленный удар. И затем, с удивительной, почти танцующей грацией, он кувыркнулся через плечо, позволив силе противника, которую сам же и направил, мягко уложить его на песок.

Он по своей воле, с безмолвным достоинством, отказался от победы и вместе с ней – от притязаний на руку Яры.

Почему? Что заставило его отступить?

Удивление внутри девушки смешалось со жгучим интересом.

Позже, когда суматоха первых схваток улеглась и воздух наполнился густым запахом жареного мяса и дыма, Яра, словно невзначай, оказалась неподалеку от группы воинов Быстрой Реки.

Рифт стоял в стороне. Его спокойный взгляд был устремлен на проступающие в вечерней дымке зубцы далеких гор. Он почувствовал ее приближение и медленно обернулся.

– Ты наблюдала за мной, – произнес он тихо.

– Наблюдала, – согласилась Яра, скрестив руки на груди. – Ты не просто проиграл. Ты сдался. Сознательно. Почему?

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

– Я пришел взглянуть на силу вашего племени, дочь Грома, а не искать себе жену, – его взгляд на мгновение стал отрешенным.

– Вот как? – в голосе Яры прозвучало неподдельное удивление. – Что может быть важнее союза между нашими кланами?

Тень прежней улыбки снова коснулась глаз Рифта.

– В моем родном племени меня уже ждет невеста. Ее смех для меня дороже всех воинских союзов, а взгляд – теплее, чем пламя самого большого костра. Я никогда не причиню ей боль и не разобью сердце даже ради выгодного союза с могучим племенем Теней.

Яра замерла, ошеломленная. Она ожидала услышать что угодно, но только не это. Не тихую, непоколебимую верность, звучащую так странно и дико из уст большого орка-воина.

Яра еще раз прямо взглянула на его спокойное, лишенное надменности лицо, и впервые за долгое время ощутила нечто, граничащее с завистью. Завистью к той незнакомке, чье счастье было для кого-то дороже славы и могущества.

– Жаль, – слово сорвалось с ее губ прежде, чем она успела его обдумать. Тихий, искренний вздох. – Ты показался мне единственным, кто… – она резко выпрямилась, словно отгоняя эту мгновенную слабость. – А, впрочем, неважно. Да укажут тебе духи тропу к твоему счастью, воин Быстрой Реки.

– А тебе, Яра, дочь Грома, – он произнес ее имя с непривычной мягкостью, – я желаю мудрости в предстоящем выборе.

Он склонил голову в почтительном поклоне и, развернувшись, отошел от Яры.

15

Яра все еще переваривала странный разговор с намеком на иную, возможную жизнь, где чувства могли значить больше долга, когда ее мысли прервал голос Зируса за ее спиной.

– Ну что, сестра, одного претендента уже отвадила? Ловко.

Яра обернулась и встретилась взглядом с братом. Он слегка склонил голову, на губах заиграла ухмылка.

– Не «отвадила», – парировала Яра, снова скрестив руки на груди. – Рифт сам выбрал свой путь. Оказалось, не у всех просыпается аппетит при виде… дочери вождя.

Зирус шагнул ближе и понизил голос так, чтобы их не услышали в общем гуле.

– Да ладно? Сам отказался от союза?.. И ты тут не при чем?

– Именно.

– Смотри-ка... А я-то подумал, что ты его своим острым языком довела до того, что он предпочел тихое поражение, – Зирус кивнул в сторону удаляющейся спины Рифта. – Жаль. Из этой троицы он казался... менее невыносимым. Горн – тупой, Торгул – бездушный. А этот... он хотя бы молчать умел красиво.

– Умение красиво молчать многим бы не помешало, – Яра коротко рассмеялась. – Расслабься, брат. Мое сердце не тронуто. Просто... не часто встретишь орка-воина, который на первое место ставит свои личные чувства.

– Что это значит?

– Только что Рифт мне признался, что дома его ждет невеста.

– Что за глупости? – не поверил Зирус и снова вгляделся в спину Рифта. – Он отказался от дочери вождя ради какой-то девицы из своего клана?

– Любовь… – протянула Яра, пожав плечами.

– Глупости, – хмыкнул ее брат.

До второго, решающего испытания – стрельбы из лука – дошла лишь горстка самых стойких воинов.

Местом для поединка лучников выбрали край обрыва, где ветер гулял свободно, а внизу зияла бездна, подернутая дымкой.

Мишенями служили несколько высохших, посеревших от времени столбов, врытых в землю. На их шершавой поверхности алели круги-мишени.

Перед основным состязанием право показать свое умение получили и другие воины. Среди них был и юный Рагон.

Он с серьезным, сосредоточенным личиком взял в руки небольшой лук. Первая его стрела, выпущенная из слишком напряженных пальцев, ушла вбок и воткнулась в землю.

Вторая – пролетела над мишенью.

Третья – чиркнула по краю.

На лбу мальчика выступил пот, губы дрожали.

Но на четвертую попытку он натянул тетиву с таким отчаянным усилием, словно от этого зависела его жизнь. Стрела, наконец, с глухим стуком вонзилась в крайнее деревянное кольцо мишени.

Рагон обернулся, ища взглядом отца. Гром довольно кивнул, а в его глазах замелькало одобрение. Для мальчика этого было вполне достаточно. Его лицо озарила такая мощная волна гордости, что, казалось, он засветился изнутри.

Затем на линию вышел Рактор. Его появление заставило всех вокруг замолчать. Он не целился долго – его тело прекрасно знало траекторию. Движение от натяжения до выстрела было единым, плавным, не имеющим ни начала, ни конца.

Тетива вздохнула, и стрела, описав в воздухе идеальную, звенящую дугу, вонзилась точно в сердце мишени. Не дрогнув, не колеблясь.

Казалось, равного ему в этом искусстве не было и быть не могло. Урга, наблюдающая за ним, довольно заулыбалась. Во взгляде, который она бросила на Рактора, пылала давно знакомая, но от того не менее яркая страсть, смешанная с безоговорочным восхищением.

Но вот настал час финалистов. Вновь, как и в первом испытании, друг против друга встали двое: Торгул и Горн.

Торгул из Стального Клинка бесстрастно шагнул вперед. Его выстрел был копией его характера – холодный, отстраненный и лишенный каких-либо эмоций.

Стрела вонзилась в столб, и древко задрожало от удара, остановившись всего в дюйме от заветного центра. Почти идеально для воина, технически безупречно.

Но в этом испытании этого казалось недостаточно. Лицо Торгула осталось бесстрастным, будто результат был ему изначально безразличен.

16

Затем свою мощь продемонстрировал Горн. Он натянул тетиву с едва заметным усилием, а выпущенная стрела с глухим, победным стуком вонзилась точно в центр его мишени.

Орк медленно обернулся, и его каменное лицо исказила торжествующая, хищная усмешка. Его взгляд нашел Яру в толпе и приковался к ней. В этом взгляде было столько уверенного, беспрекословного обладания, что у Яры похолодело внутри.

И в этот миг что-то в ней надломилось. Тяжесть неизбежности, давившая на нее все эти дни, сжалась в тугой, раскаленный ком в груди. Разум отступил, уступив место слепой, яростной воле.

Забыв обо всех условностях, приличиях и воле отца, она резко шагнула вперед, к краю арены. Она схватила лук, прислоненный к стойке одного из участников. Лук был чужим, но он послушно лег ей в руку.

– Яра! – голос Грома прокатился грозовым раскатом, но было уже поздно. Она переступила невидимую черту.

Яра почти не целясь, натянула тетиву и отпустила ее. Стрела, просвистев в напряженном воздухе, с сухим щелчком вонзилась ровно в центр мишени Торгула, затмив его «неидеальное» попадание.

Затем, не дав толпе и секунды на осознание, ее пальцы уже нащупали вторую стрелу. На этот раз ее острый взгляд был прикован к мишени Горна.

Тишина, воцарившаяся на арене, была почти физически давящей. Казалось, все племена орков затаили дыхание и наблюдали.

Мускулы на руке Яры напряглись, тетива коснулась щеки и запела свою короткую, пронзительную песню.

Вторая стрела помчалась к цели. Ее полет казался слишком медленным.

И тогда случилось немыслимое.

Острый наконечник стрелы Яры рассек вдребезги древко стрелы Горна, торчавшее в центре мишени. Раздался сухой, хрустящий звук, и обломки стрелы упали на землю. Но на этом путь стрелы Яры не закончился.

Не сбавив хода, она с той же неумолимой силой вонзилась в ту же самую точку, углубив и без того свежую рану на столбе, укрепившись там, где мгновением ранее торчала стрела Горна.

На мгновение воцарилась мертвая тишина. А затем племя Теней взорвалось. Это был восторженный рев, вопль удивления и прославление Яры, дочери Грома. Это был голос племени, признающего свою истинную принцессу – настоящую воительницу.

И в гуле этого признания потонул гневный рык Горна и надменное молчание Торгула.

Под маской невозмутимости Грома бушевал вулкан. Острая и раскаленная ярость смешалась с горькой растерянностью.

Его дочь. Его кровь.

Та, чью судьбу он пытался изменить сегодняшним днем, только что собственными руками обратила все его планы в пыль. Воздух вокруг него звенел от гнева, и ему стоило титанических усилий не издать ни звука.

Яра, не обращая внимания на оглушительный рев, обернулась к толпе.

– Сегодня в этих состязаниях победу одержала я! Я доказала, что моя рука тверже, а мой глаз зорче! А это значит, – она медленно, с вызовом обвела взглядом онемевших претендентов, – что никто из предложенных мне в мужья не доказал своего превосходства. Никто из вас не достоин меня! Меня! Дочери Грома! Вождя гордого племени Теней!

Урга и Рактор переглянулись. В их взорах, будто в чистом зеркале, отразилась одна и та же, до боли знакомая смесь чувств: безмерная, захлестывающая гордость, сладкое и острое облегчение и безмолвное, яростное торжество.

Девочка выросла не покорной овечкой, а настоящей волчицей и не сломалась под прессом воли Грома.

Она нашла в себе силы не просто сопротивляться, а нанести ответный, сокрушительный удар, обратив оружие отца против него самого.

Но триумф, как и предсказывало чутье Рактора, был недолгим и хрупким. Гости из других племен, вожди и их воины, оказались унижены.

Не было нужды слышать их слова – их лица, окаменевшие в масках холодного, обжигающего бешенства, говорили сами за себя.

Их честь, вынесенная на всеобщее обозрение, была не просто задета. Она была растоптана и обращена в прах.

Союз, ради которых Гром затеял эту игру, сменился горькой, едкой обидой. Без единого слова, без формальных прощаний, с ледяным достоинством гости племени развернулись и быстрым, отмеренным шагом повели своих воинов прочь от поселения Теней.

Гром был взбешен так, как не был никогда. Он не получил ни поддержки кланов, ни послушания от дочери.

Его авторитет, выстраиваемый десятилетиями, был подорван на глазах у всего племени одним выстрелом.

Дочь не просто ослушалась… Она с блеском, с невозмутимым хладнокровием обвела его вокруг пальца, обратив его же оружие против него самого.

Однако, при всех своих недостатках, он был в первую очередь мудрым вождем, а уже потом – разгневанным отцом. Публично оспаривать ее победу, добытую по всем канонам чести и на виду у всего племени, значило окончательно подрубить сук, на котором он сидел.

Гром медленно поднялся со своего места. Тишина, воцарившаяся на арене, стала звенящей.

– Победа, – прогремел он, – признана.

Он сжал кулаки. Его глаза, горящие мрачным, багровым огнем, приковались к Яре. Его следующий приказ прозвучал тихо:

17

Двенадцать полнолуний истекли, подобно водам Быстрой Реки, – стремительно и неумолимо.

Племя Теней, одно из самых грозных и могущественных среди орков, пребывало в состоянии редкой и томительной гармонии.

Годы, что последовали за Великой войной с эльфами, были на удивление безмятежными. Это шло вразрез с самой природой этой расы, чей дух был выкован в горниле бесчисленных битв и сражений.

Та самая война с Лунными эльфами, что обратила в пепел Священную Рощу и заставила реки струиться багряными лентами, отгремела почти два десятилетия назад.

Её финальный аккорд прозвучал вместе с предсмертным хрипом заклятого врага Грома – Теландила Светлоголосого, и падением его верного жреца, чью жизнь беззвучно поглотили тени Урги.

После этого яростный вихрь стычек, набегов и засад сменился звенящей, настораживающей тишиной. С востока, откуда годами дул ветер угрозы и ненависти, теперь доносился лишь шепот застывшей, невысказанной угрозы.

Вождь племени Теней не обманывался этим призрачным спокойствием. Он знал, что совершенства в покое нет.

Гром прекрасно помнил, что у Теландила осталось потомство – двое сыновей. Два десятилетия назад они были всего лишь испуганными отпрысками. Слишком юными, чтобы поднять рухнувшее знамя разбитого Лунного клана.

Эта мысль тлела в глубине сознания Грома, словно уголек в остывающем пепле. Можно было поддаться сладкой иллюзии мира, позволить мускулам расслабиться, а боевому духу погрузиться в дремоту.

Но Гром не был глупцом. Покой для его сородичей был опасностью, сладким ядом, медленно разъедающим стальную волю и боевой пыл.

Их естественным состоянием была боевая готовность, вечное ожидание удара из мрака, напряжение каждой жилы и каждого нерва в сладостно-мучительном предвкушении схватки, где можно было снова ощутить вкус настоящей жизни – горький, железный, живой.

Теперь же, как был наслышан Гром, отпрыски Теландила Светлоголосого возмужали.

Гром ждал. Ждал их выверенной ярости, их коварного нападения, шелеста их отравленных стрел в ночи. Воины Грома готовили стены, точили копья и всматривались в горизонт.

Игра Духов, которую Гром устроил двенадцать полнолуний назад, должна была дать результат. Он желал сделать свой клан по-настоящему непобедимым. Союз с другим сильным племенем орков помог бы ему снова победить Лунных эльфов, когда те решат напасть на них.

Но Яра нарушила все его планы и оставила их племя без союзников.

Пришлось добиваться союзов другим путем. Долгими разговорами и клятвами.

Гром готовился к буре с востока.

И буря пришла. Но не с востока.

Буря пришла с севера, откуда ее совсем не ждали. Не изящные, смертоносные эльфы. Нет.

Это была грубая, необузданная, примитивная сила.

Орда Диких Огров.

Племени, что жило по законам первобытного, слепого и всепоглощающего хаоса.

Весть пришла с закатом, окрашенным в багровые тона, будто само небо истекало кровью.

Ее принесли двое уцелевших разведчиков из отряда Рактора – измотанные, покрытые грязью и запекшейся кровью. С пустыми глазами, в которых застыл ужас. Они едва держались на ногах, и от них несло дымом, смертью и ледяным дыханием чужой мощи.

– Вождь… Гром… они… идут… – голос одного из них сорвался на шепот. – Кровожадные монстры… Дикие Огры… Никого не щадят!

Эти гиганты, чей рост на несколько голов превышал рост самого рослого орка, долгие годы копили свою немую, животную ярость в заснеженных, негостеприимных ущельях Ледяного Хребта.

Их набег не был местью за старые обиды или попыткой отвоевать плодородные земли. Это был голод.

Голод плоти, требующий свежего мяса.

Голод разрушения, жаждущий сокрушать, ломать, стирать с лица земли все, что попадалось на пути.

– Они сметают все! – захлебывался второй разведчик. – Поселение Кривой Сосны… от него остались одни щепки, смешанные с костями! Огры не берут пленных, не грабят запасы… они просто… уничтожают!

Огры шли, неся с собой смерти, оглушительный грохот, треск ломающихся деревьев и животный рев, от которого стыла кровь в жилах. Это было нашествие стихии, слепой и неумолимой.

Но самой страшной, самой подлой и несправедливой была вторая часть вести. Та, что вырвала у Грома душу и ее бросила к ногам, словно окровавленный комок плоти.

Рактор погиб.

Да, ребят! Я действительно сделала это...

Убила Рактора(( Те кто читал первую часть цикла "Избранная для орков" и полюбил этого героя...

Простите меня!

18

Рактор погиб.

Тот, чья ловкость могла обмануть саму смерть. Кто умел выходить сухим из воды и находить путь там, где его не существовало.

Он возглавлял тот самый отряд разведчиков и, чтобы дать своим людям шанс уйти, принял бой один.

Севар, один из вернувшихся орков, избегая смотреть в глаза вождю, рассказал все перед собравшимся кругом орков.

– Мы вышли к Черному Хребту, как и велели. Но огры уже ждали нас там. Рактор сошелся в поединке с предводителем огров, исполином по имени Грох-Разрушитель. Рактор приказал отходить. Мы не послушались. "Это приказ", – сказал нам он…

Севар замолчал, уставившись в землю.

– Одного взмаха огромной дубиной хватило, – выдохнул разведчик. – Одного. Мы бежали, выполняя последний приказ своего командира... но обернулись. Рактор больше не встал.

Эта новость обрушилась на племя Теней, раскалывая привычный мир на «до» и «после».

Гром тяжело опустил голову, обхватив ее руками. Его мощные плечи сгорбились под невыносимой тяжестью утраты. Он смотрел в одну точку, не видя перед собой ничего. В его взгляде читалось не только горе, но и жгучее, съедающее изнутри чувство вины.

Это он послал Рактора на разведку. Это он недооценил угрозу с севера. Он, вождь, не уберег своего кровного брата, своего друга, часть своего сердца и опору своего союза.

Урга, услышав весть, застыла как каменное изваяние. Она не закричала. Не заплакала. Просто показалось, что жизнь покинула ее тело, оставив лишь пустую оболочку.

Ее обычно живые и послушные Тени, вдруг сжались, потемнели и упали к ее ногам, словно раненые звери, превратившись в неподвижное, траурное покрывало.

В ее глазах не осталось ничего, кроме бездонной, черной пустоты, в которой угасло второе солнце ее жизни. Она не произнесла ни слова, но ее молчание было громче любого страшного вопля.

– Урга... – хрипло позвал ее Гром, но тут же замолчал, уловив ее реакцию.

Урга лишь медленно покачала головой, не отрывая пустого взгляда от земли, и направилась в шатер. Подальше от сочувствующих глаз. Подальше от всех.

Яра сначала не поверила в услышанное.

Нет, такого не могло быть.

Ее дядя? Ее учитель? Ее тихий союзник в мире взрослых игр и упрямства родителей.

Ее близкий друг…

Тот, чьи шутки могли разрядить любую грозу, чья мудрость была лишена отеческой суровости.

Его не могло не быть.

В памяти всплыли его насмешливый взгляд, бархатный смех, лукавая искорка в черных глазах... В горле встал ком, а сердце сжалось от острой, пронзительной боли.

Она потеряла часть мира, который Рактор делал более понятным и терпимым. И по ее щеке, вопреки всем клятвам никогда не показывать слабость, скатилась слеза.

Соленая, как море, и горькая, как полынь.

Но самая страшная перемена произошла с Зирусом, сыном Рактора. Юноша, всегда такой беззаботный, улыбчивый, легкий, словно весенний ветер, на глазах превращался в незнакомца.

Сначала его лицо стало просто бледным и невыразительным. Потом мускулы на скулах напряглись, челюсть сомкнулась. И наконец, все черты застыли, превратившись в бесстрастную, холодную маску.

В его глазах, таких же черных и глубоких, как у отца, погас огонь насмешки и озорства. Не было в них и слез, не было истеричного отчаяния.

Было лишь пустое, мертвое пространство, а на его дне – холодная решимость.

Даже походка его изменилась. Исчезла размашистость, появилась собранная, хищная грация.

С того момента все поняли: беззаботному мальчишке больше не осталось места в этом мире. Рактор уходил хоронить отца, а вместе с ним хоронил и свое детство, свою легкость, свою способность смеяться.

Рождался воин. Воин, чье сердце остыло и обратилось в закаленную сталь, а единственной целью, путеводной звездой и воздухом стала месть.

Над всем поселением, еще не знавшим прямого нападения, но уже опаленным дыханием новой войны, повис тяжелый, давящий звон траурного колокола.

Теперь им предстояла не просто битва за выживание. Предстояла война, первая капля крови которой была оплачена самой дорогой ценой.

Война, в которой гнев и скорбь должны были закалить клинки, а память о Ракторе – стать знаменем, которое не даст отступить ни на шаг.

Часть 2. Глава 19

Два десятилетия минуло с той поры, когда племя Лунных эльфов проиграло в войне с орками из племени Теней. Для эльфов это стало настоящей трагедией.

И сердцем этой трагедии стала гибель Теландила Светлоголосого – лидера Лунных эльфов, мечтавшего очистить свои земли от скверны, которую он видел в каждом орке.

Его смерть от руки вождя орков, Грома, была гибелью целой эпохи, идеи, веры в непоколебимость эльфийского духа.

Старшему сыну Теландила - Эллиону - было всего шесть лет, когда в лагерь пришла весть о гибели его отца. Няня крепко сжала руку мальчика и тихонько сказала:

– Твой отец… героически погиб.

Слово «героически» ничего не значило для шестилетнего эльфа. Оно было лишь пустой оболочкой. Важно было лишь то, что отец больше не вернётся.

Никогда.

Маленький эльф видел, как исказились гримасами горя и паники лица родных. Видел, как его младший брат, двухлетний Марикус, бессознательно уловив всеобщее смятение, тихо захныкал на руках у служанки.

Но Эллион не плакал. Он ощущал странную, звенящую пустоту в груди, будто у него вынули нечто важное, но он не мог понять, что именно.

Эллион не был слишком близок с отцом. Больше времени Теландил уделял бесконечным советам с военачальниками, чем двум своим сыновьям, оставленным на попечение нянек и наставников.

Все, что осталось у Эллиона от образа отца, – это жгучая, почти осязаемая ненависть, которую тот испытывал к оркам.

Это не было простой враждой. Это была философия, религия, фундамент, на котором Теландил выстроил свое правление. Орки претили ему на уровне инстинктов, как нечто чужеродное и грязное.

Сама мысль о том, что их варварское племя находится совсем рядом с землями Лунных эльфов, отравляла его. Он видел в них исчадий хаоса, порождение древней тьмы, чье существование оскверняло саму гармонию мира.

И потому единственным достойным исходом для них он считал полное изгнание – туда, в бездну забвения, откуда они, по его убеждению, и явились.

Эллион помнил жуткие истории из детства о жестокости орках, которые рассказывала ему няня перед сном. Она говорила о том, что они пьют кровь своих жертв после сражений, что их острые клыки способны легко разорвать эльфийскую плоть, а их хриплые гортанные крики могут свести с ума лесного зверя.

Но в сердце мальчика эти истории почему-то не сеяли страх. Они будили иное, более опасное чувство – неутолимое любопытство.

Каковы они на вид, эти живые чудовища? Правда ли, что их кожа – цвета гниющей листвы, а глаза горят, как раскаленные угли?

Изредка бывали вечера, когда Теландил снисходил до общения с сыновьями. Он усаживал пятилетнего Эллиона и едва начавшего ходить Марикуса на колени перед огромным костром, в котором потрескивали ароматные поленья сандала.

И тогда, в мерцании огня, он рассказывал сыновьям не о войне. Он говорил о наследии. О Камне Звука – древнем артефакте, завещанном Теландилу предками.

Это был не просто самоцвет. Это было сердце их защиты, кристаллизованная магия, которая создавала некий незримый купол над их землями. Этот купол был непроницаем для грубой силы орков.

Эллион не понимал истоков отцовской ненависти к ним. Не знал, какая рана в душе Теландила разъедала его, словно ржавчина.

Но он верил отцу.

Верил беспрекословно, как может верить только ребенок, впитывающий картину мира от своего бога. Если его несокрушимый отец говорит, что орки – воплощение тьмы, значит, так оно и есть.

Эта вера была для него таким же щитом, как Камень Звука – для всего племени.

Вера в отцовские слова жила в нем до того самого дня, пока он не увидел орков собственными глазами.

Визуализация 2

Лидер Лунных эльфов

Эллион Светлоголосый

Я вижу его примерно таким)

20

В тот день дух противоречий и жажда приключений пересилили голос разума. Пока его няня, старая эльфийка Илиния, дремала, он улизнул из лагеря.

В его маленькой руке был зажат подарок отца – изящный кинжал с лезвием из лунной стали и рукоятью, выточенной из мерцающего лунного камня.

Он пробирался сквозь заросли папоротника, чувствуя себя великим следопытом, первооткрывателем неведомых земель.

Воздух в лесу был густым и сладким. Пение птиц оглушало, сливаясь в огненный водопад трелей. И именно поэтому Эллион не услышал их сразу.

Каково же было его изумление, когда в небольшой лесной чаще, всего в двух сотнях шагов от неусыпных эльфийских дозоров, он увидел орков.

Тех самых «монстров» из страшных сказок Илинии, что прежде оживали лишь в его воображении.

Их было двое.

Высокий орк-воин, чьи могучие плечи и широкая грудь казались высеченными из живого гранита. И… орчиха. Невысокая, почти хрупкая на его фоне. С плавными, текучими линиями тела и оливковой кожей, отливавшей в пробивающихся сквозь листву солнечных лучах теплой медью и диким медом.

Она что-то тихо говорила воину, и ее низкий и хриплый голос обладал странной, гортанной мелодичностью.

Эллион замер, завороженный. Они не походили на озлобленных чудовищ, жаждущих крови.

Роковая ветка, скрытая под слоем листвы, хрустнула под его маленькой ногой с оглушительным треском, раскатившимся эхом по тихой поляне.

Две пары глаз тут же уставились на него. Взгляд воина – острый, хищный, мгновенно оценивающий угрозу. И большие, миндалевидные глаза орчихи, бездонные, как лесные озера в ночи.

Сердце Эллиона не заколотилось в приступе животного страха. Вместо этого его охватило странное, леденящее спокойствие. Он всматривался в лицо орка-воина и не видел там ярости или ненависти, о которых ему столько твердили.

На лице орка он прочитал лишь растерянность и тягостную нерешительность. Этот гигант, способный, вероятно, сломать его одним движением, выглядел смущенным, застигнутым врасплох этим юным, хрупким существом.

Взгляд Эллиона намертво притянула орчиха. Она показалась ему неземной, волшебной, будто сошедшей со страниц дикой сказки.

Ее черты были утонченными, с высокими скулами и изящным разрезом глаз. А взгляд выражал не злобу, а… чистый, бездонный испуг.

Эллиону это показалось нелепым и перевернуло все его представления с ног на голову.

Разве могла она, эта дикарка-воительница, испугаться его, маленького эльфа?

Потом взгляд мальчика упал на собственную руку, сжимающую рукоять кинжала. Лунный камень мерцал холодным светом.

Орчиха испугалась кинжала в его руках?

Эллион не хотел, чтобы она его боялась. Не хотел быть для нее угрозой.

Не раздумывая, он убрал кинжал за спину, пряча его за складками своего шелкового плаща. Он не произнес ни слова, лишь смотрел на растерянного великана и испуганную дикарку-принцессу своим ясным, детским взглядом. В этом взгляде не было ни капли злобы, лишь жгучее любопытство и смутное желание… не напугать.

– Вы кто? – спросил вдруг Эллион, прервав тишину. – Вы и есть те самые... жестокие орки?

Вопрос прозвучал нелепо даже в его собственных ушах.

Какие же они жестокие?

– Уходи, – прорычал орк. – Прочь отсюда!

Но как же Эллион мог уйти? Ему было так любопытно!

Воин, несмотря на свою грозную внешность, выглядел слишком растерянно. А орчиха все ещё смотрела на мальчика с таким испугом, что ему самому захотелось её утешить, сказав что-то доброе.

Кстати, ребят! Эту сцену глазами орчихи вы можете почитать здесь:

https://litnet.com/shrt/Arky

Приятного чтения!)

21

Эллион восхищенно перевел взгляд на орка, на его бугры мускулов, игравшие под кожей.

– У тебя такие сильные руки! – воскликнул он с неподдельным восторгом.

Мальчик мысленно прикинул, сколько же времени в день этот орк уделяет тренировкам, чтобы обрести такую совершенную физическую форму.

– И вы такие... зеленые. Почему? – продолжил он.

Может быть, они едят слишком много травы?..

– Малыш, – вдруг заговорила красивая орчиха, – тебе и вправду сейчас стоит просто уйти.

Эллион гордо вскинул голову, уязвленный таким обращением.

Еще чего!

– Я не малыш! Меня зовут Эллион.

И тогда из темноты появился еще один орк. Вот этого громилу уже можно было всерьез испугаться.

Этот орк выглядел не просто большим... Он был огромным, могучим, широким, словно дуб-исполин.

Один его вид вызывал настоящий страх.

Тут орчиха кинулась к этому большому сильному воину, заслонив мальчика.

– Нет! Гром, прошу! Не трогай его! Он ведь совсем ребенок! – отчаянно взмолилась она.

Эллион, сердце которого все же екнуло при виде огромного орка, постарался не выдать страх.

– Вы хотите… убить меня? – голос мальчика дрогнул от горького разочарования.

Неужели он ошибся? Неужели они все-таки… чудовища?

Орк медленно перевел тяжелый взгляд с Эллиона на орчиху.

– Я не монстр, Урга. Я никогда не трону ребенка.

Затем Гром снова повернулся к мальчику.

– Эллион, ты должен забыть, что мы были здесь! – произнес он. – Беги к своей матери. И не говори никому, что видел нас. Иначе... Тени из-за гор придут за тобой. Ты… понял меня?

Он не стал объяснять, кто такие Тени. Эллион быстро, судорожно кивнул, завороженно глядя в янтарные глаза великана. Ему было до слез жалко, что он так мало успел узнать об этих могучих, противоречивых существах.

Но что-то в стальном, не допускающем возражений тоне Грома дало ему понять, что спорить с ним бесполезно и опасно.

– Беги!

Интересно, встретятся ли они еще когда-нибудь?

Эллион рванул прочь, обжигаемый любопытством и странной, непонятной тоской.

А уже через пару часов в лагере эльфов поднялась тревога. Священный Камень Звука, сердце их защиты, источник силы, завещанный предками, – пропал. Его пьедестал был пустым.

Эллион прекрасно знал, кто именно украл Камень. Но почему-то он сохранил в тайне встречу с врагами своего отца.

22

Потеря Камня Звука сильно ослабила Лунных эльфов.

Именно поэтому, лишенные своей мистической брони, эльфы и потерпели фатальное поражение в финальной битве с орками из племени Теней.

И Гром, который пощадил маленького Эллиона, не пощадил в бою его отца – Теландила Светлогосого.

Считал ли Эллион себя виновным в поражении своего клана?

Да.

Винил ли он себя в смерти своего отца?

Да.

Хотел ли он отомстить оркам из племени Теней?

Еще раз да.

Лунные эльфы, некогда гордый и могущественный клан, были разбиты. Их магия ослабла вместе с гибелью лидера и верховного жреца.

Клан матери Эллиона и Марикуса, не вынеся позора и потери, отрекся от них. Лунный клан остался на попечение дряхлеющего регента, чьи советники лишь делили остатки былого величия.

В десять лет Эллион впервые потребовал допустить его к тренировкам с настоящим, стальным мечом. Учителя снисходительно улыбались, глядя на хрупкого мальчика с большими глазами. Но уже через несколько тренировок их улыбки исчезли.

Мальчик с глазами цвета зимнего неба впитывал знания как губка. Его движения вскоре обрели грацию речного потока и неумолимость падающего камня.

Вскоре Эллион идеально овладел мечом.

То же самое было и с луком. Для него стрельба стала искусством: расстояние, ветер, сила натяжения. Он вычислял траекторию полета стрелы в тот самый момент, когда отпускал упругую тетиву.

В шестнадцать лет, когда регент уже окончательно ослаб от старости, Эллион предстал перед Советом Старейшин.

Он не произносил пламенных речей и не просил власти. Он просто взял ее.

По праву крови и силы.

Старейшины смотрели на высокого юношу, уже тогда превосходившего ростом многих закаленных в боях воинов, и верили ему.

Эллион с юности обладал уникальным, почти магическим даром убеждения, коренившимся не в красноречии, а в безмолвной силе его присутствия. Его слова были редки, взвешены, но всегда попадали точно в цель.

Он был мудр и умен не по годам. За ним хотелось идти. Ему хотелось верить. За него были согласны сражаться насмерть.

Эллион действительно вырос настоящим воином, чья красота была лишена всякой изнеженности, являя собой образец суровой, аскетичной мужественности.

Резкие, словно вырубленные резцом мастера скулы. Твердый, упрямый подбородок. Губы, которые редко складывались в улыбку.

Его светлые волосы всегда были убраны в строгий хвост, открывая высокий лоб и холодные, пронзительные глаза цвета зимнего неба.

Эллион был подобен статуе, высеченной из глыбы полярного льда.

Он получил власть. И начал свою великую работу – возрождение из пепла и планирование мести.

23

Первым делом Эллион превратил остатки своей армии в дисциплинированную и смертоносную систему. Были введены ежедневные, поистине изнурительные тренировки на пределе физических возможностей.

Тактические учения, разработанные им самим, стали сущей пыткой, но благодаря им каждый воин, от новобранца до ветерана, начал понимать не только свое место в строю, но и общий замысел командира.

Лагерь огласился ритмичным грохотом шагов, лязгом стали и сдержанными, четкими командами.

Но одной военной мощи было мало.

Эллион понимал, что в одиночку его клан не выстоит. Один он не справится с назревающим планом мести. Он принялся за возрождение старых связей.

Эллион нашел старых союзников отца среди клана Солнечных Эльфов. И, что было совсем неслыханно, отправил послов к диким, неукротимым Эльфам Пущи.

С первыми он говорил на языке разума и выгоды. Он не клянчил помощи, а предлагал стратегический союз, скрепленный общей угрозой и трезвым расчетом.

Эльфам Пущи он не произносил заученных речей, а говорил на их языке – языке уважения к древним законам лесам, к звериной мощи, к праву сильнейшего. Он бросил вызов их лучшему воину в поединке на мечах и, одержав суровую победу, заслужил их признание.

Эллион предложил им братство по оружию, скрепленное пролитой на тренировочном кругу кровью и взаимным уважением. И дикие эльфы, почуяв в нем родственную, неукротимую силу духа, согласились.

Так, благодаря воле одного юноши, под знамена возрождающегося Лунного клана встали и блестящие воины Солнечных эльфов, и пестрые, не знающие жалости воины Эльфов Пущи.

И в этом странном союзе родилась новая, невиданная доселе сила.

Именно тогда, в двадцать лет, когда его власть уже упрочнилась, но будущее клана все еще было непонятно, ему пришлось принести первую осознанную жертву.

Чтобы скрепить хрупкий, но жизненно важный альянс с могущественным и надменным кланом Звездных Эльфов, чьи корабли бороздили воды северо-восточных земель, он взял в жены Лорелею. Единственную дочь их старого и хитрого лидера.

Этот брак с самого начала был холодным, безжизненным договором, скрепленным печатью необходимости, а не настоящего чувства.

Лорелея была прекрасна, как самая яркая и недосягаемая звезда в ночном небе. Ее волосы цвета расплавленного золота, струились по плечам тяжелым потоком. А нрав ее был кротким и почти отрешенным.

Но любви между ними так и не возникло. Их покои были разделены холодными коридорами.

Эллион относился к ней с безупречной, вежливой холодностью. А она, воспитанная в строгих традициях династических браков, казалось, безропотно принимала эту участь. Ее холодные глаза редко выдавали какие-либо эмоции.

Спустя три года размеренного, безрадостного брака, случилось неожиданное: хрупкое здоровье Лорелеи позволило ей забеременеть. Весть среди Лунных и Звездных эльфов была встречена с ликованием, но сам Эллион ощущал лишь тяжелую, давящую тревогу.

Лорелея, и без того подобная нежному фарфору, таяла на глазах. Ее силы истощались с каждым днем, а в глазах поселилась тень незыблемого страха.

Она была слишком нежна, слишком болезненна для такого испытания. В конце концов, после долгих и мучительных часов, проведенных в окружении беспомощных целителей и повитух, Лорелея так и не смогла подарить Эллиону наследника.

Она оборвала свою короткую жизнь в тяжелых родах. Ребенок, мальчик, не сделав и первого вдоха, последовал за ней в небытие.

Когда об этом доложили Эллиону, его охватило странное, леденящее оцепенение, будто еще одна часть его самого, и без того скованная льдом, окончательно замерзла.

Ему было искренне жаль юную жену. Эту тихую, безвинную жертву большой политики, и не родившегося сына, в котором он уже начал видеть будущее своего рода.

Но что он мог поделать?

Кто он такой? Всего лишь смертный.

Не в его силах спорить с высшими силами, что так равнодушно взирают на их земные договоры и распри.

Эта трагедия стала для Эллиона еще одним суровым уроком: мир не склоняется к мольбам. Мир подчиняется лишь силе и воле. А его воля должна была оставаться несгибаемой.

Он приказал устроить пышные, подобающие статусу Лорелеи, похороны. Затем воздвиг в ее память беломраморную стелу. А после, отложив личное в дальний ящик своей души, снова обратился к картам военных походов и дипломатическим донесениям.

Жизнь продолжалась, и долг звал его вперед.

24

Под руководством Эллиона земли Лунных Эльфов снова стали процветать. Эллион правил железной рукой. Его авторитет был непререкаем, ибо каждый в клане видел: воля вождя – это стальной хребет, на котором держится их возродившееся племя.

И в тени этой живой легенды, рос его младший брат – Марикус.

Если Эллион был высечен целиком из льда и гранита, то Марикус казался существом, отлитым из солнечного света и легкого, невесомого ветра.

Он в полной мере унаследовал ангельскую красоту их матери: мягкие, светлые, вьющиеся волосы, большие бездонные глаза цвета весенней листвы, губы, всегда готовые сложиться в насмешливую или соблазнительную улыбку.

На нем не лежала черная тень отцовской гибели – он был слишком мал, чтобы помнить его отчетливо. Его детство и взросление прошло в тени величия старшего брата. И вместо того, чтобы тянуться к этому свету, Марикус предпочел уйти в тень.

Он стал не просто другим. Марикус стал полной, разительной противоположностью брата. Живым отрицанием всего, что олицетворял собой Эллион.

Если Эллион был дисциплиной, то Марикус – хаосом.

Если Эллион говорил о долге и жертве, Марикус с легкой, язвительной усмешкой проповедовал культ наслаждения и личной свободы.

Он с юных лет обнаружил в себе врожденный, почти магический дар очаровывать и пленять. Его постель превратилась в настоящий омут для восторженных эльфиек знатного рода и простых служанок.

Их он менял с демонстративной легкостью, вызывающей у одних тайное восхищение, а у других – глухое осуждение. Но его это мало заботило.

Он обожал все, что было чуждо его брату: терпкие дорогие вина, разливаемые в хрустальные кубки; страстные, пронзительные мелодии странствующих музыкантов, и безудержные пиршества, где вино лилось рекой, а смех и танцы растягивались до самых первых лучей утренней зари.

А вот политика и военные советы наводили на него смертельную скуку. Он чувствовал себя птицей в клетке, когда попадал на Совет Старейшин. Марикус с трудом подавлял зевоту во время докладов о сборах урожая или перемещениях вражеских отрядов.

Единственное, что давалось ему с той же легкостью, что и искусство обольщения, и это не могло не радовать Эллиона – было его идеальное, почти интуитивное владение мечом.

Он фехтовал с врожденной грацией, превращая смертоносный поединок в захватывающий танец. Его стиль был непредсказуем, полон рискованных выходок и зрелищных пируэтов, от которых у зрителей захватывало дух.

Но в этом и заключалась коренная разница.

Любое состязание с соперником Марикус воспринимал как увлекательную, азартную игру. Он сражался не за жизнь, не ради победы как таковой, а ради сиюминутного веселья, ради сладкого трепета риска.

Однажды Эллион, наблюдая за его тренировкой с одним из капитанов, не выдержал.

Марикус легко уходил от сокрушительных атак. Его клинок изящно и почти небрежно парировал удары соперника, заставляя того пыхтеть от напряжения. И в итоге, ловко обезоружив противника, расхохотался прямо ему в лицо.

Этот беззаботный смех прозвучал для Эллиона как плевок в лицо памяти их отца, павшего в настоящей битве, где не было места веселью.

Не говоря ни слова, Эллион спустился в круг. Он просто выхватил меч из ножен и двинулся на брата.

– Эллион? Хочешь присоединиться к веселью? – крикнул ему Марикус, все еще не понимая глубины бури, которую вызвал.

Ответом ему был удар. Точный и беспощадный.

25

Удар отразился в руке Марикуса огненной болью, заставив кисть правой руки гореть огнем и онеметь до самых кончиков пальцев. Клинок едва не выпал из ослабевшей хватки.

– Что ты творишь?! – выкрикнул Марикус, отскакивая и потирая больное запястье.

Улыбка с его лица слетела, сменившись сначала шоком, а затем стремительно нарастающим гневом.

– Веселюсь, – тихо, но с ледяной отчетливостью, прозвучал ответ Эллиона. – Разве не этого ты хочешь?

Марикус сбросил с себя маску шута и взял себя в руки. Он не уступал брату в силе – та же древняя кровь текла в его жилах.

Его стиль преобразился. Исчезли пируэты и демонстративные паузы. Его клинок стал змеей – быстрой, ядовитой, безжалостной.

Он успешно парировал удары, что рушились на него, и отвечал точными контратаками.

Звон стали был оглушителен. Братья кружились по площадке, сметая тренировочные манекены.

На лицах обоих проступил пот. Мышцы горели от напряжения. Эллион, видя сопротивление брата, лишь стиснул зубы и удвоил натиск.

В какой-то момент их клинки сцепились у самых гард. Они на мгновение замерли, грудь к груди.

Эллион смотрел в глаза брата и видел в них вызов, столь же жгучий и непримиримый, как его собственный.

– Прекрати уже быть таким безответственным, Марикус, – прорычал Эллион в лицо брату. – Мир не простит тебя за это. Он слишком жесток.

Он надавил всем весом, сталь с визгом скользнула по стали. Но Марикус не отступил ни на дюйм.

– А ты перестань смотреть на меня с таким высокомерием! – бросил ему в лицо Марикус, с силой отталкивая брата. – Ты вознес себя на трон мученика и смотришь на всех свысока! Может, мир и жесток, брат, но ты сам превращаешь его в ледяную пустыню, где не может выжить ничто живое!

С последним словом он с силой оттолкнул Эллиона, разорвав мертвую хватку их клинков. Они вновь оказались на расстоянии удара. Между ними вдруг повисло осознание простой и ужасной истины: они оба были правы. И возможно оба в чем-то ошибались.

Эллион смотрел на брата с безразличной усталостью. Он обеспечил ему беззаботную жизнь, оградил его от тягот правления, и в ответ Марикус лишь погружался в пучину вседозволенности все глубже.

Между братьями пролегла незримая стена. Один нес на своих плечах груз целого клана, другой не желал нести даже груз собственной ответственности.

Эллион медленно опустил меч. Острие клинка с глухим стуком коснулось утоптанной земли.

– Хватит, – его голос прозвучал тихо и бесцветно. – Ты прав. Я не в силах нести ответственность еще и за тебя.

Эллион обернулся, чтобы уйти.

– Наслаждайся своим весельем, брат, – бросил Эллион через плечо, уже отдаляясь. – Пока у тебя есть такая возможность. А я буду там, где мне и положено быть, чтобы не дать миру раздавить всех нас.

Марикус остался стоять один посреди опустевшего круга, сжимая в потной ладони рукоять меча. Пыль медленно оседала вокруг, и лишь тяжелое, прерывистое дыхание нарушало тишину. Он чувствовал не победу, а горькое, щемящее одиночество.

26

Эллион долго томил в себе желание отомстить за смерть отца. Оно росло в нем и крепло, пока в один момент не рассыпалось в прах.

Эллион нашел старый потрепанный дневник Теландила Светлоголосого.

В нем находился четкий план эльфийского лидера по тотальному уничтожению орков. План был расписал пошагово и безжалостно. Теландил не щадил никого: ни орков-воинов, ни орчих, ни дряхлых стариков, ни беззащитных детей.

Эллион читал и поражался жестокости своего отца и сколько не капался в его архивах, так и не нашел точную причину ненависти Теландила к оркам.

Единственное, что постоянно мелькало в его дневниках, так это то, что он считал эльфов – высшей расой, которой должны все подчиняться.

Он снова и снова перебирал старые письма, военные рапорты, записи. Он искал хоть что-то – оскверненный алтарь, убитую возлюбленную, сожженную деревню – все, что могло бы хоть немного оправдать такую лютую ненависть.

И не находил ничего.

Ничего, кроме раз за разом повторяющихся фраз о «естественном праве высшей расы», о «необходимости очистить мир от скверны низших существ», о «священном долге эльфов».

Орки, с их нежеланием склонять голову и признавать чужие авторитеты, были для Теландила живым оскорблением, вызовом самой основе его мироустройства. Они не вписывались в его идеальный мир. И потому должны были быть стерты в порошок.

Неужели все упиралось в это?

В гордыню?

В слепую, ничем не подкрепленную веру в собственное превосходство?

Слова, выведенные резким, угловатым почерком отца, жгли Эллиона изнутри. Он сидел в глухой тишине архивной комнаты, окруженный свитками и пыльными фолиантами, и держал в руках исповедь монстра.

Того самого монстра, чей образ Эллион всю жизнь носил в себе как эталон добродетели и справедливости.

План отца был безупречен. Безупречен в своей чудовищности.

Отравление древних деревьев в Священной Роще орков, чьи корни питали подземные источники. Яд медленно просачивался в воду, нес с собой болезни, мучительные смерти, рождение мертвых детей.

Это была казнь без суда, приговор без права на защиту.

Никто не должен был выжить.

Но орки смогли понять причину своих болезней. Они смогли отомстить за себя.

Эллион отшвырнул дневник в сторону. Его затошнило. Все эти годы он лелеял образ благородного мученика, павшего в борьбе с монстром. А нашел... холодного, расчетливого фанатика, готового на геноцид.

В памяти Эллиона всплыло лицо Грома. Того, кто стоял над испуганным эльфийским ребенком и говорил:

«Я не монстр. Я никогда не трону ребенка».

Вспомнилась орчиха, что бросилась на защиту этого же ребенка, прикрывая его от возможной смерти.

Вспомнилась тягостная нерешительность орка-воина, который не знал, что делать с маленьким эльфом, который может их выдать.

Эти «чудовища» в момент опасности проявили больше милосердия, чем его собственный отец в своих самых сокровенных помыслах!

Эллион подошел к узкому, стрельчатому окну и распахнул его, впуская в затхлую комнату струю прохладного ночного воздуха.

Там, внизу, у подножия холма, раскинулась долина. Десятки огоньков, сотни жизней – его народ, чье выживание он поставил на карту, ведомый ложной целью, ослепленный ядовитой верой в справедливость своей мести.

Он вдруг подумал о Марикусе.

О своем легкомысленном брате, который, возможно, одним лишь своим существованием, своим отказом принимать все всерьез, был ближе к истине, чем он, Эллион, со всей своей железной волей и несгибаемыми принципами.

Марикус искал радость жизни. А он, Эллион, все эти годы желал… мести. Но за что?

Эллион повернулся и взглянул на дневник, лежавший на полу. Пламя свечи выхватывало из полумрака его потрепанную обложку. В этом дневнике заключался ужас, отравляющий его прошлое, настоящее и, возможно, будущее двух могучих народов.

Комок ненависти, что годами теплился в груди, не выдержал и рассыпался. Не осталось ни гнева, ни желания мести. Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и горечь горького прозрения.

Он не мог продолжать это. Не мог вести свой народ по пути, проложенному безумцем.

Эллион поднял дневник. Рука не дрогнула, когда он поднес его к пламени свечи. Пергамент вспыхнул легко и быстро. Огонь стал пожирать строчки, выведенные рукой Теландила Светлоголосого, превращая их в пепел.

Эллион наблюдал, как горит его прошлое. Его месть и его оправдание.

Он смотрел, пока огонь не стал обжигать ему пальцы. Затем, не колеблясь, он швырнул остатки дневника в каменную жаровню, где они истлели дотла, превратившись в горсть пепла.

27

На следующее утро, едва солнце взошло над горизонтом, Эллион созвал Совет Старейшин.

Он стоял перед ними в простом походном камзоле, который не сменил еще со вчерашнего дня. Тени под глазами выдавали бессонную ночь предводителя Лунных эльфов.

– Выслушайте меня, Старейшины. И примите мои слова как истину. Я более не намерен мстить оркам из племени Теней. Я не поведу наш клан и кланы наших союзников на войну с ними.

Повисла гробовая тишина, а затем зал взорвался хаосом возмущения. Лица старейшин исказились гримасами недоверия, ужаса и гнева.

– Это безумие! – первым сорвался с места старый Хэлдир. Он был соратником Теландила, живым воплощением старой эпохи. – Вы отрекаетесь от наследия своего отца! От памяти всех, кто пал от гнусных рук орков! Теландил перевернулся бы в своей могиле!

– Мы почти два десятилетия готовились к возмездию! – подхватил другой советник – Линдориэль. – Вся наша политика, все наши жертвы – все было подчинено одной цели! И вы хотите все отбросить одним махом? По какой прихоти?

– Это не прихоть, – голос Эллиона оставался ровным. – Это необходимость. Я действую во имя выживания нашего народа. Путь мести, который мы избрали, на самом деле ничтожен и не имеет под собой никаких аргументов. Я не могу вести нас по пути, который ведет в пропасть.

– Он струсил! – прошипел кто-то с дальнего конца стола. – Орки запугали нашего лидера!

Шквал возмущения снова обрушился на Эллиона. А он стоял неподвижно, принимая в себя все ядовитые волны их гнева. Он видел в их глазах злость, страх, непонимание.

Большинство из них все еще помнили и благоговели перед Теландилом. Они были детьми его эпохи, взращенными на той же ненависти, что отравила и его.

Эллион медленно выпрямился во весь рост и теперь излучал безраздельную власть.

Тишина воцарилась сама собой, когда он сделал шаг вперед к столу.

– Вы вскормлены на ненависти, как младенцы на молоке, – заговорил он. – И считаете, что я, отрекаясь от мести, предаю вас.

Он обвел взглядом зал подобно хищнику, что высматривает добычу.

– Вы жаждете продолжить путь моего отца? – Эллион медленно положил ладони на резную столешницу, наклоняясь вперед. – Вы считаете, что я не достоин вести вас, потому что отказался от беспричинной мести? Что ж. Я не тиран, чтобы держать вас силой.

Он выпрямился, и его рука опустилась на эфес меча.

– Если кто-то из вас полагает, что его слово должно быть законом вместо моего, что его праведный гнев укажет клану верный путь… то милости прошу. Выйдите и заявите о своем праве.

Советники затаили дыхание.

– Но знайте, – голос Эллиона снова прорезал тишину, – претендент должен быть готов отстоять свое право мечом. Я отрублю голову любому, кто посмеет мое слово поставить под сомнение.

Его взгляд упал на Хэлдира. Старый воин встретился с ним глазами – и первым отвел взгляд. Прошло то время, когда он мог влиять на Эллиона. Мальчик вырос.

Никто не пошевелился. Никто не произнес ни слова. Эллион дал им понять, что цена неповиновения – немедленная смерть.

– Вопрос закрыт, – отчеканил Эллион.

Он снова обвел взглядом Совет. На этот раз его встречали потупленные взоры и скованные страхом позы.

28

Дальше жизнь клана Лунных эльфов потекла своим ключом.

Эллион запретил готовиться к войне с орками, но приказал быть готовыми к обороне, если вдруг они сами решат на них напасть.

Эльфы теперь патрулировали не внешние рубежи, а границы собственных лесов, а взгляды их все чаще обращались не к землям орков, а на север, откуда стали приходить странные, леденящие душу слухи.

Первой трещиной в этом хрупком мире спокойствия стала реакция клана Солнечных эльфов.

Для них Теландил Светлоголовый был не просто союзником, а почти пророком, чье учение о превосходстве и «очищении» эльфийской земли стало почти религией.

Лидер Солнечных эльфов, лорд Ийлес, высокомерный и непреклонный хранитель «истинной крови», воспринял отказ Эллиона как личное оскорбление. Послы были отозваны, совместные патрули распущены. Ходили слухи, что Ийлес собирает совет, чтобы объявить Лунный клан отступниками.

Поэтому, когда в руки Эллиону легло письмо с золотой печатью Солнечных эльфов, он ожидал объявления войны. И был готов к ней. Но прочитанное заставило его нахмуриться.

Ийлес писал витиевато и льстиво, сожалел о «временном недопонимании» и предлагал «возобновить братский союз, скрепленный кровью наших отцов».

Условие, впрочем, следовало в следующем же абзаце, выписанное четко и недвусмысленно: брак между Эллионом и младшей дочерью Ийлеса, Эрикой.

– Старый лицемер и пройдоха, – с презрением бросил Эллион, швыряя пергамент на стол перед своим ближайшим советником и хорошим другом Логосом.

– Ийрис всегда был таким, – осторожно заметил Логос. – Но в вашем случае стоит прислушаться к вестям с Севера. Нас ждет большая битва. И мы не вправе разбрасываться союзниками.

В последующие дни слухи превратились в пугающие донесения.

Сплоченная орда огров, двигающаяся с ледяных пустошей Севера. Они были неистовы, словно сама стихия разрушения, которая обрела плоть.

Целыми поселениями сметались племена орков и эльфов, древние леса выжигались дотла. Их ярость не знала стратегии, но в ее слепой мощи была своя, неумолимая логика тотального уничтожения.

Эллион стоял над картой, разложенной в его кабинете, и впервые за много лет чувствовал не горячую ярость, а холодную, сковывающую душу тревогу.

Его армия была сильна, да. Его воины отважны.

Но против лавины огров одной отваги было мало. Ему была необходима поддержка и клана Звездных эльфов, которые даже после смерти Лорелеи остались ему верны; и клана Дикой Пущи, которые славились своим бесстрашием.

И, как ни горько было признать, – крупное войско, которое мог предоставить клан Солнечных эльфов.

– Такова цена нашей безопасности, Логос, – тихо произнес Эллион однажды вечером.

Эллион дал свое согласие на брак с Эрикой.

29

На Солнечных землях началась лихорадочная подготовка. Эрику вдруг окружили учителя этикета, портные и суровые наставницы, которые шептались, что «надо хоть как-то компенсировать природу».

Красотой, как злословили, Эрика действительно не блистала, но Эллиону было плевать. Он и не надеялся обрести в этом браке настоящее семейное счастье. Эллион покупал не жену, а альянс.

Но чем больше приходило вестей об огрской угрозе, тем яснее Эллион понимал: даже объединенных сил эльфийских кланов может не хватить.

В его голове вызревала невероятная мысль. Мысль, которая заставила бы перевернуться в могиле его отца.

Союз с орками из племени Теней.

Их ярость в бою, их могучая сила, их численность – вместе с ними шанс остановить орду возрастал в разы.

Но доверие между ними было мертво, растоптано годами ненависти, уничтожением Камня и кровью Теландила. Простого слова, даже клятвы, скрепленной печатью, было мало.

Орки из племени Теней чтили силу и жертву, а не изящные дипломатические договоры.

Нужен был жест. Не просто смелый, а беспрецедентный.

И тогда в голове Эллиона созрел окончательный план.

Брачный союз.

Вот что сможет наладить хоть какие-то отношения между ними. Только такая связь, порождающая общую кровь, могла скрепить их прочнее любой клятвы.

– Пришел черед Марикуса послужить своему клану, – прозвучала в тишине кабинета ледяная констатация, лишенная даже оттенка сожаления.

Эллион произнес это вслух. Он смотрел на пламя свечи, в котором танцевали отблески будущего гнева младшего брата.

Марикусу, который всю жизнь избегал ответственности, придется пойти на это. Другого выбора у него нет. Теперь все изменится.

Ради спасения тысяч жизней нужно было принести в жертву одну. Даже если этим одним был его родной брат.

Эллион подошел к окну, взглянул на спящую долину. Он мысленно уже строил фразы, искал слова, которые смягчат удар, или хотя бы сделают его более понятным.

Эллион превращал брата в разменную монету, и ему предстояло вручить эту монету лично, глядя в глаза тому, чье легкомыслие он так презирал и чью живую душу сейчас отправлял в самое пекло.

Но угроза с Севера не оставляла выбора. Война диктовала свои условия.

Эллион не предполагал лишь одного. Он не предполагал, что дочь Грома окажется не безропотной дикаркой, а существом с волей столь же стальной, как у него самого, и взглядом, способным пронзить его ледяную броню и коснуться внутри чего-то давно забытого.

Часть 3. Глава 30

Когда тяжелые дубовые двери покоев Марикуса бесшумно раскрылись перед Эллионом, его встретила волна теплого воздуха, пропитанного дорогим вином и сладкими духами. Звук тихого смеха и перебор струн нежной арфы оборвался, едва в дверном проеме возникла фигура правителя.

Полураздетый Марикус вальяжно лежал на груде шелковых подушек. Две эльфийки, сидевшие по обе стороны от него, замерли, как только увидели Эллиона. Одна все еще держала в руках хрустальный кубок с темно-рубиновым вином, другая – небольшую арфу.

– Брат. Какая неожиданная… честь, – произнес Марикус, не скрывая раздражения. Голос слегка заплетался, но в глазах, встретивших ледяной взгляд Эллиона, промелькнула мгновенная трезвость. – Ты своим видом распугал все веселье.

Эллион не удостоил брата ответом.

– Дамы, вы свободны, – холодно обронил он.

Эльфийки, не поднимая глаз, почти бесшумно скользнули к выходу, стараясь не задеть Эллиона. Дверь закрылась, оставив братьев в тяжелой тишине.

Марикус фыркнул, с некоторым усилием поднялся на ноги и натянул на себя рубашку.

– Говори, о мой повелитель! Что стряслось?

Эллион не двинулся с места. Его взгляд медленно, с холодным презрением, скользнул по разбросанной одежде и роскошному беспорядку, который был манифестом всей жизни Марикуса.

– У тебя всегда была склонность устраивать пир во время чумы, – сказал Эллион тихо. В его голосе не было гнева, лишь усталое отвращение. – Пока наши разведчики гибнут в северных ущельях, ты купаешься в вине и пошлых ласках.

– Я радуюсь жизни, братец! – с вызовом заявил Марикус. – Тот самой жизни, что тебе всегда казалась недоступной.

– У меня другие ценности, Марикус. Это уж точно не алкоголь и не полураздетые эльфийки, – отрезал Эллион. – Мои ценности – это жизни тех, что доверились мне.

– Твои ценности, братец, прописаны у тебя на лице, – он сделал глоток вина прямо из горлышка бутылки. – Можно сломаться под таким бременем.

– Ты прав, – вдруг неожиданно согласился Эллион. Это внезапное признание заставило Марикуса замереть, бутылка застыла на полпути к губам. – Поэтому я и пришел. Чтобы разделить это бремя с тобой.

Марикус медленно опустил бутылку. Насмешка сползла с его лица, уступая место холодному, настороженному непониманию.

– Вот уж новости! – он снова фыркнул, но в его голосе уже не было прежней легкости. – Тебе, железному Эллиону, вдруг потребовалась моя… помощь?

Эллион не ответил на колкость.

– Помощь требуется всем нам, если мы хотим выжить, – заявил он. – Ты знаешь, что Севера к нам движутся огры. Они сокрушительны и практически непобедимы.

– Тогда стоит ли вообще беспокоиться? – снова ухмыльнулся Марикус. – Если они такие непобедимые… Может, следует просто расслабиться и повеселиться в последний раз? Раз уж конец все равно неминуем.

– Конец неминуем, только если мы сложим руки. А мы этого делать не будем. Нам отступать некуда. За нами – старики, дети, весь этот хрупкий мирок твоих «радостей жизни», который сгорит в огне или будет растоптан в грязь. Для выживания нам нужны союзники. Сильные. Самые сильные, какие только есть на этих землях.

– И кто же это?

– Нам нужна грубая сила, способная переломить хребет огру. Нам нужно племя Теней.

Бутылка выскользнула из пальцев Марикуса и с глухим стуком покатилась по ковру, оставляя на нем кроваво-красный след от вина. Насмешка с его лица исчезла, сменившись полным непониманием, а затем – нарастающим ужасом.

–Ты… ты сошел с ума окончательно, – прошептал он. – Они растерзают любого посла. Они ненавидят нас. Орки убили нашего отца!

– Они убили эльфа, который возглавлял целое войско с желанием уничтожить их, – поправил брата Эллион. – Теперь на пороге другая война. И враг общий. Им просто… нужны будут гарантии.

Марикус отступил на шаг, спиной наткнувшись на резной стол. До него начало доходить.

– Какие… гарантии? – спросил он, уже зная ответ.

Знал, но отчаянно желал ошибаться.

Эллион тяжело вздохнул.

– Брачный союз. У вождя Грома есть дочь.

– Прекрасно! – истерически рассмеялся Марикус. – Предложи им какого-нибудь своего старого военачальника, жаждущего подвигов!

– Она станет твоей женой, Марикус. Такой союз будет равноценен для них. Таким союзом они не смогут пренебречь, – Эллион не отвел взгляда.

– Нет… – вырвалось у Марикуса. – Эллион, нет. Ты не можешь… Это же безумие! Это ужасно! Это…

– Это необходимо. Ты всю жизнь пользовался привилегиями нашей крови. Богатством, властью, безопасностью. Пришло время заплатить за все. Настоящую цену.

– Жениться на… орчихе? – крикнул Марикус. – Ты серьезно?! Мне противна даже мысль об этом. Я не смогу, понимаешь? Не смогу!

– Это твой долг, брат. Долг, от которого ты бегал всю свою жизнь. Но бежать больше некуда.

В глазах младшего брата бушевало море эмоций: паника, ненависть, предательство, отчаяние.

31

Путь к племени Теней был неблизким и пролегал через угрюмые предгорья, где ветер гулял меж голых скал. Отряд Лунных эльфов двигался в угрюмом, почти похоронном молчании. Лишь звон стремян да фырканье лошадей нарушали тишину.

Во главе небольшого отряда скакал Эллион. Его лицо застыло в маске непроницаемого спокойствия. Но спокойствие это было обманчивым – буря внутри готова была разбушеваться в любой миг.

Марикус ехал чуть позади, сверля взглядом спину брата. Временами он отпускал язвительные, но тихие комментарии о безрадостности пейзажа. Эти комментарии никому в частности не были адресованы.

– Прекрасная прогулка, не правда ли? Именно о таком свадебном путешествии я всегда мечтал. А невеста… просто загляденье! Главное, чтобы сразу меня не съела.

Эллион даже не повернул головы.

– Нам нужен этот союз, Марикус. Ничего не испорти.

– О, я понимаю! – парировал он, подгоняя коня, чтобы поравняться с братом. – Во имя «высших целей», конечно. Удобная философия, когда жертвуешь не собой.

Эллион резко осадил лошадь. В его холодных глазах вспыхнули серебряные молнии.

– Я жертвую собой каждый день, с того момента, как отец оставил нас в руинах! Я пожертвовал покоем, счастьем... Даже памятью об отце, когда узнал, каким чудовищем он был на самом деле. А ты… ты всю жизнь жертвовал лишь своим временем в пользу очередной бочки вина или постели какой-нибудь глупой девицы. Так что не говори со мной о своих жертвах, Марикус. Ты не знаешь, что это такое!

Он повернулся к своему советнику и другу, Логосу, который наблюдал за перепалкой с мрачным выражением лица.

– Логос! Проследи, чтобы он не сбежал и не натворил глупостей.

С этими словами Эллион вонзил шпоры в бока своего скакуна. Жеребец взмыл на дыбы и рванул вперед, вскоре скрывшись за поворотом горной тропы.

Марикус смотрел ему вслед, и на миг маска цинизма сползла, обнажив боль и гнев.

– Не сбежал! – глухо проговорил он, обращаясь к Логосу. – Слышал? Будто у меня есть, куда бежать. Чертов говнюк!

Логос вздохнул. В его глазах мелькнуло сочувствие.

– Давайте просто продолжим путь. Без лишних слов.

____________________

Мои дорогие! Уже совсем скоро встреча наших главных героев!

Готовы?))

32

Эллион мчался, пытаясь заглушить ярость скоростью. Воздух свистел в ушах, раздувал его светлые волосы, но не мог выгнать из сердца гнев на брата.

Он гнал лошадь так, будто хотел оставить часть самого себя позади в облаке пыли. Постепенно свист ветра и ритмичный топот копыт начали навязывать свой порядок, и хаос в душе стал потихоньку утихать, превращаясь в назойливое жжение в груди.

Эллион свернул с основной тропы, уводящей к стойбищу орков, и углубился в редколесье.

Священная Роща…

Он замедлил ход.

Место, которое несколько десятков лет назад было отравлено его отцом, Теландилом Светлоголосым. А потом уничтожено самими орками, чтобы остановить распространение яда.

Теперь Роща была практически восстановлена. Орки постарались на славу, возродив ее из пепла. Молодые кедры и дубки еще не набрались древней мощи, но уже были полны жизненной силы. Воздух здесь был чистым.

Лишь легкая, горьковатая нота в запахе хвои напоминала о прошлом.

Тишина в этом месте была живой, насыщенной бормотанием чистейшего ручья, чьи воды искрились на солнце, словно рассыпанные самоцветы.

Эллион слез с седла. Лошадь фыркнула, благодарно опустила морду к воде. Он дал ей напиться и привязал к низкому суку, механически проверяя узел, пока глаза бессознательно сканировали окрестности.

В этот момент до него донесся тихий, прерывистый стон.

Вой раненого зверя.

Вся внутренняя буря мгновенно схлопнулась, уступив место холодной сосредоточенности. Эллион бесшумно двинулся на звук. Клинок сам выскользнул из ножен, готовый к бою.

Эльф раздвинул ветви папоротника, задержал дыхание и замер.

На поляне, под сенью огромного дуба, лежал волкозуб. Могучий зверь, грозный охотник здешних лесов. Мощные лапы, тяжелая челюсть.

Но сейчас зверь выглядел жалко. Бок его был запачкан грязью, а передняя лапа неестественно вывернута, попав, судя по всему, в расщелину.

Над ним склонилась молодая орчиха. Лучи солнца, пробиваясь сквозь листву, касались ее кожи, и та отливала оливково-зеленым. Темные, густые косы, перехваченные кожаными шнурами и резными костяными бусинами, лежали тяжелой массой на спине, поблескивая синими отсветами.

Она была одета в простую, протертую на локтях тунику из некрашеного льна и походные штаны, заправленные в мягкие сапоги.

Эллион наблюдал за ней, затаив дыхание. Боялся спугнуть. Его пальцы ослабили хватку на рукояти клинка.

Орчиха что-то тихо напевала себе под нос. Одной рукой она гладила морду волкозуба. В другой – держала скрученный из трав и полосок ткани жгут и маленькую глиняную баночку с мазью.

– Тише, глупыш, тише, – ее голос был слегка хрипловатым. Но от него завибрировало у Эллиона где-то под ребрами. – Вырываешься, только больнее себе делаешь. Видишь? Я уже почти все.

Она крепко обхватила сломанную лапу. Волкозуб замер, в его желтых глазах отразилась полная покорность. Орчиха коротко выдохнула и одним резким движением вправила сустав.

Зверь вздрогнул всем телом и издал сдавленный визг. Орчиха мгновенно прижалась лбом к его шее, продолжая свой успокаивающий шепот.

– Готово, все кончено. Боль уходит. Слышишь?

Зверь бился в ее объятиях еще несколько секунд, а потом дрожь начала стихать, сменяясь прерывистым дыханием. Орчиха быстро наложила на его лапу шину, пропитанную какой-то мазью.

Зверь совсем успокоился, дыхание выровнялось. Только тогда уголки ее рта дрогнули, и она искренне, по-детски улыбнулась, почесав волкозуба за ухом.

– Вот и все. Глупый. За дичью погнался, а под лапы не смотришь?

Затем произошло почти мгновенное превращение. Ее нос, покрытый легкой сеточкой веснушек, чуть вздрогнул, ноздри расширились, уловив чужеродный запах. Ее спина напряглась струной.

Она почуяла Эллиона.

Ее рука молниеносно метнулась к топорику на поясе, а тело развернулось в сторону эльфа, приняв готовую к броску стойку. Их взгляды встретились.

Эллион на мгновение замер, практически утонув в янтарных глазах дикарки. Затем мотнул головой, чтобы сбросить с себя странное наваждение.

Девушке не было страшно. Ее глаза горели вызовом и холодной настороженностью.

Медленно Эллион поднял руку с клинком. Затем медленно вложил клинок в ножны. Он сделал шаг вперед, держа ладони раскрытыми перед собой – жест, который у его народа означал:

«Я безоружен перед тобой. Я пришел с миром».

– Я не причиню тебе вреда, – уверенно сказал он. – Я был неподалеку, когда услышал вой. Думал, зверь попал в капкан, – Эллион кивнул на волкозуба, который приподнял голову, улавливая напряжение в воздухе. – Я предположил, что здесь может потребоваться… моя помощь.

Янтарные глаза сузились, оценивая его.