Неаленький Цветочек

Пролог

Есть среди земель северных лесных, что по реке Улони лежат, остров одинокий. В том месте река широкая словно круг обережный рисует и сама обегает кусочек земли стороной. А люди из ближайшего городища говорят, недобрый он, тот остров. Нельзя приближаться к нему близко. И потому рыбаки, да местные купцы лодки свои стороной направляют, жмутся всё к берегу своему поболе, чтобы не дай пращуры, не сгинуть раньше времени.

Дурная слава у места того. Хотя остров сам красивый. Зелёный лесистый, покрытый деревьями высокими, словно могучей стеной, а что за деревьями в глубине острова не ведает того никто. Да и не ступали туда уже лет как тридцать.

Только знают люди, что страшная беда настигает торговые лодки, да дружинные ладьи, проплывающие вблизи. И даже количество воинов не уберегает их.

Все мёртвые оказываются...

1

День за окном быстро клонился к закату. Злой осенний ветер, почувствовав приближение ночи, только сильнее ярился.

В вечерней деревянной горнице было тепло и уютно. Лучина, умело закреплённая в светце, ярко освещала помещение. Большая беленая печь, как пышная хлебосольная хозяйка, встречала в правой половине горницы. Теплая-претеплая!

В натопленном доме жилось хорошо да ладно! В этом трем красавицам-сестрицам на выданье повезло! Макоша и Лада оберегали их семью. Батюшка, их отец заботливый, да купец умелый все делал для любимых дочерей своих. Все желания их исполнял, даже самые необычные. Мог долго искать товар для старших на ярмарках в дальних землях заморских, но возвращался всегда с гостинцами и в тайне вздыхал: младшенькая-то его Настенька непривередлива совсем была. Просила скромно, как воробушек, желала только, чтобы отец побыстрее возвращался из дальней поездки.

Все знали: не было в Озерном Городище, что на большой реке Улонь, невест краше его дочерей. Каждой найдется жених удалой, да ладный! Каждая станет хозяйкой рачительной, да цену себе знающей. Только батюшка их был больно строг, да не каждого молодца готов был подпустить к своим дочерям. Сначала показать должны были себя на деле, каковы они в хозяйстве, в охоте, в бою, а уж потом и свадебный обряд – Любомир, проводить, да богов славить.

Всё батюшка по чести делал: жизнь свою построил, крепкий дом сладил, дочерей воспитал, да торговлю вел, может поэтому Тара его берегла во всех его странствиях дальних и опасных.

Вот и теперь был купец далеко от дома, да скоро воротиться должен был. Очень уж домой тянуло, так что сердце даже странно вздрагивало в груди. Не так, чтобы и стар он был, да вот, маялось окаянное, странной такой тоской, да тянуло его быстрее в родные края. Беду ли предчувствовало или просто устало от дорог, мужчина верил в последнее…

На большом широком столе дымился, поблескивая медными боками, сбитенник, рядом стояло блюдо с пирогом, щи суточные, мясная похлебка, разносолы разные, да крендельки с маком, леденцы и смоква. Горделивая высокая красавица с длинной золотой косой, украшенной жемчугом, в парчовом сарафане с цветными лентами приблизилась к столу и лениво отломила кусочек, хитрым взглядом поглядывая на скромную девушку, сидевшую рядом со светцом. В ее тонких руках было веретено, и она ладно и споро тянула шерстяную нить из пряжи.

— Настя, — голос старшей сестры прозвучал строго, словно царицей она была, — довольно сидеть и прясть. Возьми кусок пирога, да снеси его Аграфене в дом.

Девушка с длинной русой косой оторвалась от дела, поднимая зеленые глаза. Словно пробуждаясь ото сна, она взглянула в окно в тайной надежде застать возвращение батюшки, а затем со смутным удивлением взглянула на сестру

— Гордеюшка, — тепло отозвалась младшая, — темно уже. Я завтра ранним утром отнесу, к заутроку. Аграфене как раз сподручнее будет.

Гордея недовольно нахмурилась и повернулась к сестре. Во взгляде ее тайно горела зависть. Что она ни делала, батюшка больше всех Настю любил, и даже несмотря на самые дорогие подарки, которые она у него выпрашивала, чтобы показать свою красу природную, все равно Настя всегда первой для него была! Не понимала Гордея того, что им с Любавой повезло матушку свою знать, а Настенька так никогда ее и не встретила. Поэтому для нее отец был и батюшкой, и матушкой, если такое вообще возможно было.

Дверь в сени отворилась, и в горницу вошла средняя сестра в красном сарафане да кокошнике-повязке в тон, расшитом золотыми нитями и бисером. На округлом лице сверкали ясные голубые глаза. Звонкой хохотушкой была Любава, да модницей еще большей, чем Гордея. Но против сестры никогда не шла, понимая ее и порой принимая участие в ее хитростях. Можно было бы ее и пустошной назвать, ведь беспокоилась она только о нарядах, сапожках, да женихах. За это кормилица ее часто стыдила, что хозяйкой не бывать ей хорошей, но Любаве ее слова были словно ветер в саду.

Гордея всколыхнула руками, поворачиваясь к вошедшей:

— Любавушка, милая, вот прошу Настеньку к Аграфене сбегать, да пирог передать, а она не хочет, упрямится!

Средняя блеснула глазами и улыбнулась, поддаваясь старшей сестре:

— Да, как же это так! Аграфенушка давно пирог просила. Настя, почему не сходишь и не передашь? Два дома всего пройти и обернешься обратно!

Настя побледнела, снова взглянув в окно.

— Сестры, дорогие, так ведь темно уже! И ночь сегодня, сами знаете, не простая. Нельзя уже!

Любава отмахнулась, не слушая ее. Хотя на упоминании о ночи на миг замерла, глядя на пышно приготовленный стол. И правда, ночь наступала непростая, Велесова Ночь, и на улицу до утра запрет был выходить строгий, но Гордея…

Любава кинула быстрый взгляд на старшую сестру. Та стояла и нечитаемым злым взглядом смотрела на Настю. Неприятный холод пробежал по спине средней сестры.

— Чем быстрее сбегаешь, тем быстрее обернешься! Телогрею мою красную нарядную бери и иди!

Зеленые глаза Насти с изумлением смотрели на Гордею.

Приветствие

Дорогие мои читатели!

Приглашаю вас в мою новую фэнтези историю "Неаленький Цветочек"

в жанре темного славянского фэнтези.

Для меня это своеобразный эксперимент и вызов,

ведь русские народные сказки я люблю с детства, и их персонажи очень хорошо всем знакомы.

Я буду благодарна вашей искренней поддержке в виде звездочек для моей истории

и буду рада вашим комментариям!

Пожалуйста, подписывайтесь на историю и добавляйте ее в библиотеки!

Ну а теперь, в путь, ведь сказка только начинается...

Данная книга пишется в рамках литмоба «(не)Добрые сказки»

https://litnet.com/shrt/QpZr

2

Музыка к новой главе в моем канале t.me/alexandraolivebooks

Подписывайтесь и присоединяйтесь!

***
Озерное городище было большим и зажиточным. Река Улонь щедро кормила людей рыбой так, что даже самые бедные семьи могли жить сыто и не тужить о пропитании. Еще и торговать можно было с княжескими городами, да мелкими поселениями и деревнями, что по пути в Нов-Город, где дивный терем князя располагался.

Вокруг городища возвышались высокие деревянные стены из мощных бревен, заточенных по верху. Большой дом воеводы находился тут же рядом. Двое ворот было в городище: одни — Речные, для тех, кто приплывал по воде, вторые — главные, для всех, кто добирался пешим ходом или верхом. С наступлением темноты ворота наглухо запирались, и дружина делала полный ночной обход, повторяя его раз за разом до самого утра.

Только одну ночь в году никто не осмеливался выходить после захода солнца — в Велесову. Запретное это было время, темное. Старшие строго наставляли закрывать ставни и запирать двери сразу, как только солнце шло на закат. Потому что нельзя было живым встречаться с мертвыми. А именно в эту ночь граница мира Яви и Нави истончалась и могло твориться то, что лучше не встречать живому в твердом уме.

Кутаясь в телогрею и плотно повязав платок на голову, Настя выбежала в ночную темень. Холодный ветер завывал и пригибал ветви деревьев к земле. Где-то в соседних дворах лаяли собаки. А Беляша, любимая Настина дворняжка, почуяв свою хозяйку тут же выбежала из своего деревянного укрытия наружу, приветствуя ту радостным лаем и не понимая, куда в такую пору собралась ее любимая хозяйка. Дернулась было она следом, только железная цепь держала крепко.

Настя тихо выскользнула из двора на улицу и оказалась за пределами родного терема. Дом Аграфены действительно находился совсем недалеко. Нужно было лишь пройти вперед, минуя терем кузнеца Белояра, и свернуть в проулок на параллельную дорогу. Как раз за поворотом после второго терема и стоял нужный ей дом.

Девушка попыталась отбросить страх и ускорила шаг, но тревога заставляла оглядываться по сторонам. Хотя в такой абсолютной темени, что увидишь? Только темные силуэты палисадников и яблонь, похожих на страшные замершие фигуры. Нигде не было ни огонечка. Уж точно ли Аграфена ждала пирог?

Свернув в проулок, где по две стороны от дорожки шли густые сады, ей на миг показалось, что сбоку что-то шевельнулось и двинулось прямо на нее. От животного ужаса она припустила бегом, но чья-то грубая рука схватила ее за плечо, а вторая зажала рот рукой. Неприятный запах мужского дыхания заставил ее резко отвернуться.

— Ну что же ты, любава моя, пугаешь себя так, — знакомый полупьяный шопот заставил Настю похолодеть, — это же я, Шуж, жених твой, Настенька моя дорогая…

А в следующий миг мир перевернулся и съежился до клубка грязных чужих рук, до скрипа сапог по мерзлой земле, до стылой темноты, в которой не было ни единой надежды. Лишь ледяная тьма.

Ее потащили волоком к старому покинутому дому. Она вырывалась, отчаянно билась, как бела лебедь в силках. Колотящееся сердце заглушало все звуки. Кто-то сорвал телогрею, сарафан затрещал, и белая исподняя рубаха обнажила девичье тело жадному людскому злу.

А потом мир распался. Распался на обрывки похотливых чужих стонов, на отчаянный скрежет собственного сердца в ушах, на затхлый запах старого сена, на плач, раненой птицей рвущийся из груди. Она смотрела в глаза черной бездонной ночи, и ей казалось, что то не мужчины бились над ней, но Навь, что открыла дорогу в мир живых. Она не чувствовала боли — лишь нестерпимый мертвящий стыд и ужас от того, что храм, что берегла для любимого и единственного, был разрушен грязными руками.

Они ушли. Их голоса, чертыхания растворились в холоде ночи.

Настя лежала на холодной сырой земле и почти не дышала. В зеленых глазах застыли слезы. Губы, насильно обожжённые чужими поцелуями, были неподвижны. Одежда валялась рядом изорванная и грязная, молчаливая свидетельница ее позора…

Домой дороги нет. Позор будет батюшке и сестрам. Нельзя ей назад… И жить ей тоже нельзя…

Ранним утром с восходом солнца, дружинники и воевода вышли на дозор. Все замерли в безмолвном страхе. Речные ворота из городища были распахнуты настежь. И черный ворон сидел на башенке и громко каркал, не мигая глядя на людей внизу.

Не добрый то был знак. Видать, беда страшная случилась в священную ночь Велеса.

3

А на утро домой вернулся купец.

Неспокойно было отеческое сердце, предчувствуя беду неминуемую. Оставил свой товар с работниками и приказчиком, взял верного своего коня Апошу и рванул в родную сторону. Знал, что нарушал древние заветы пращуров, но поделать с собой ничего не мог. Лишь на дорогу попросил помощи у Тары, да воззвал к Велесу, чтобы провел его до дома под защитой и не дал сгинуть в пути.

Конь храпел и несся будто разделял предчувствие хозяина. Знакомый наезженный тракт шел через лес, а более длинная дорога убегала в обход по холмам и косогорам, поднимаясь то вверх, то вниз и следуя за излучинами Улони. По короткой обычно ездили на ярмарки, но то было в дневное время и никак не в запретную ночь. Купец чуть придержал коня, вглядываясь во тьму возвышавшегося перед ним леса и почти ступил под полог в темное царство…

— Куда торопишься, путник? — холод пробежал по спине купца. Голос раздался нечеловеческий. Из тьмы на него шагнула высокая фигура. На ней угадывался длинный меховой плащ, да одежды простые. В правой руке незнакомец держал высокий деревянный посох, только вот лица купец разглядеть так и не смог. Только в глазах как будто угли вспыхивали и гасли.

Конь замер на месте словно в землю вросший, а по крупу дрожь мелкая волнами заходила. Купец по-дружески похлопал верного коня и слез с лошади. До земли поклонился фигуре.

— Прости, мил человек, тороплюсь я. Домой еду к дочерям любимым. Беду сердце чует, — купец невольно прижал правую руку к сердцу и голову склонил.

Показалось ему, что много времени прошло, прежде чем он обратно взглянул на незнакомца. Странное диво было: тьма вокруг него как будто живая ластилась.

— Возьми, — прозвучал тот же пробирающий душу голос, и в руке незнакомца что-то сверкнуло и проявился небольшой цветочек с алыми лепестками тонкими, да нежным хрустально-розоватым светом искрящийся. Сияние от цветка озарило суровое лицо с длинными белыми волосами, а на плечах шкуру медвежью…

Купец в полном изумлении и страхе замер, глядя на диво.

— Цветок в руки не давай никому. Бери.

Мужчина осторожно приблизился и принял дар:

— Благодарствую тебе, отец великий! — и снова купец низко до земли поклонился, а когда выпрямился — никого уже и не было.

— Ступай! — лишь эхо дальнее разнеслось. Зато дорога лесная перед купцом стала вдруг шире и светлее, и он, искренне и от души благодаря, смело поехал вперед.

Однако смелость покинула его, когда рано поутру едва он въехал в главные ворота, навстречу ему вышли воевода с главой и кузнец. Все трое были крепкие, да суровые мужчины. Только воевода, кажется, за ночь поседел сильно.

— Матвей, — печально поклонился воевода и опустил голову. Строгое и спокойное лицо было сумрачным и озабоченным тяжелыми думами. Купец взглянул на лица главы и молодого кузнеца Белояра, за которого думал отдать свою Настеньку, когда придет время. И вдруг все понял…

Он кинулся к дому бегом, а там Беляша любимая на цепи заливается лаем, да только не радостный он, что хозяин вернулся, а печальный, будто оплакивает она кого. Скулит так, что аж сердце кровью обливается!

В горнице сидели женщины и плакали. Среди них и Гордея его с Любавой, а вот Настеньки… Настеньки его любимой нигде не было!

— Довольно выть! Вон пошли все! — не выдержал купец этот бабий сбор, да погнал их прочь.

Нечего оплакивать его Настеньку!

— Живая она! А коли беда с ней какая приключилась, так я ее, кровинушку мою, любую назад приму! И пусть мне хоть кто пальцем на нее укажет! Сам расправлюсь! — взревел раненым медведем купец.

Любава сидела бледнее полотна с зареванным лицом, на котором читался настоящий ужас. Только теперь девица осознала на что отправила младшую сестру! Думала, что шутка очередная, а чего не посмеяться-то, когда они с Гордеей иногда подшучивали над скромной тихоней. Только не до шуток стало, когда Настя спустя целую лучину так и не вернулась... Тогда еще Беляша во дворе так жутко завыла, и было слышно, как лошади в стойле начали копытами бить, да беспокоиться.

Гордея же сидела спокойная. С лица спала, но слез не проронила. Не верила, что с Настей могло что-то случиться. Не верила, пока по утру, не нашли у заброшенного дома телогрею ее красную, да платок, что на Насте был. Не верила, что Шуж мог что-то сделать. Ведь это он ее на празднике попросил устроить так, чтобы «с Настенькой словом перемолвиться». В жены брать ее собирался, хотя батюшка недолюбливал парня. Нечестный он был, скорый на расправу, да на ложь. Не то, что Белояр — кузнец рукастый, да воин сильный и видный. Знала Гордея, что за него Настьку отдать хотели, только Гордея сама желала стать женой Белояра. С первого взгляда всем сердцем к нему прикипела!

И Насте рядом с ним места не было.

4

Когда в горнице кроме него и дочерей никого не осталось, купец сурово взглянул на каждую. Ничего не сказал, только взглядом тяжелым прошелся по обеим. Поднял с деревянной скамьи Настин платок, да в карман сунул и вышел вон.

Не в его правилах было духом падать, коли беда пришла!

Увидев хозяина, выходившего со двора, Беляша зашлась громким лаем, да в глаза так заглядывала, будто просила ее с собой взять. Купец устало остановился в задумчивости и вернулся обратно, снимая крепкую железную цепь. Собака тут же кинулась к нему с тоскливым то ли плачем, то ли воем, а у самой в глазах слезы настоящие! Крутится она вокруг его ног, да на лапы встает, лизнуть пытается.

Матвей присел перед собакой, гладя ту по голове тяжелой мужской рукой.

— Беда случилась, Беляша, — печально проговорил купец, голос его чуть дрогнул, но мужчина совладал с собой, — Пропала наша Настенька...

Беляша в голос заскулила, да вдруг учуяла платок хозяйки в кармане и принюхиваться начала. А потом как подскачет, да давай за штанину хозяина к выходу со двора тянуть. Отбегает к двери, зовет, да снова к нему возвращается и в глаза смотрит.

Купец сурово нахмурился и поднялся.

— Чуешь ты что-то, Беляша, знаешь... Веди! — приказал он и открыл на всю дверь со двора. Огромная пушистая собака рванула вперед прямо по той же дороге, которой Настя шла еще накануне вечером.

Купец только прибавил шаг и скорее поторопился за дворнягой. Сердце взволнованно колотилось в груди, а руки сами собой в кулаки сжались. Беляша лаяла и оборачивалась, поторапливая хозяина. Наконец, добежала до места на тропинке и громко залаяла, подзывая к себе. Всё землю нюхала, да отбегала в сторону и снова возвращалась.

Приблизившись, купец увидел на земле остатки раздавленного пирога, уже раскиданного и растоптанного среди мерзлой почерневшей травы. А Беляша уже дальше его за собой звала и рычала. Так они и дошли до давно покинутого старого дома.

Порог и доски обветшали от ливней, забор покосился словно пьяный, местами просвечивая прорезями сломанных досок. И здесь Беляша остановилась и громко завыла. Нашла место за заброшенным домом, где еще с лета грязная прелая солома лежала, и закрутилась вокруг, нюхая землю и грозно рыча, показывая острые клыки.

Купец мрачно нахмурился и пошел вперёд. Земля была заметно примята, следы тяжелых сапог, но никаких вещей дочери любимой. Ни лент из косы, ни одежды. От этого на душе купца немного посветлело… Надежда, пусть небольшая, затеплилась в отцовском сердце…

— Матвей, — купец обернулся на зов. Позади него стоял воевода Воимир с двумя дружинниками. На воеводе кольчуга была металлическая с теплым плащом, мехом подбитым, а воины его в куяки поверх шерстяной плотной рубахи облачены были, — Мы всё по утру обошли, как Речные врата увидели распахнутые с ночи, — от его слов купец побледнел, словно холодом его окатило. — Здесь нашли и телогрею, и платок. Ко мне наутро Аниска твоя из дворовых прибежала вся зарёванная. Сказала, что Настеньку старшие к Аграфене в самую вечёру сослали, а она домой так и не воротилась. Телогрею и платок, как увидела, в голосину завыла.

У купца горло пережало, а лицо сильнее помрачнело, но он все же взял себя в руки:

— Только телогрею и платок нашли… Ни одежды, ни лент, ни… — он снова повернулся, глядя на беспокойную крутившуюся и воющую Беляшу. В задумчивости достал платок Настеньки и подозвал собаку.

К ним уже и люди любопытные, до вестей охочие начали с осторожностью подходить, да к разговорам прислушиваться. Что-что, а вести в Озёрном городище распространялись скорее ветра. Воимир задумчиво взглянул на встревоженную собаку.

— Воевода, — Матвей поднял на него взгляд, — а созови-ка ты в свой терем всех мужей свободных, что в городище оставались.

Изумление отразилось на лице старого воина.

— Да, не думаешь ты— начал было он.

— Дядька Воимир! — раздался поблизости мальчишеский голос, и вперёд из кучки любопытных вышел парнишка несуразный такой, в одежде старой не по размеру, от старшего брата доставшейся, с растрепанными светлыми волосами, худощавый и высокий.

И вдруг Беляша зарычала и кинулась в его сторону, яростно оскалив зубы. Народ завизжал, кто-то дал дёру, громко крича держать собаку.

Купец и сам бросился следом, но молодой воин успел оттащить юнца, загораживая того собой. Матвей успел схватить собаку и оттащить ее в сторону, а сам взгляд в юнца вперил пристальный, да тяжелый, словно тут же додумывал что-то.

— Что столпились тут! — раздался громкий басистый голос воеводы, — Если нечем заняться, сейчас вам будет указов много!

Половину народу тут же, как ветром сдуло. Остались только любопытные подростки.

Матвей еще раз внимательно взглянул на чуть испуганного пацана.

— Ивар, где твой старший брат? — спросил купец.

Юноша поднял на него глаза:

— Известно где, дядя Матвей, у мамки дома.

Воевода переглянулся с купцом. Беляша не унималась и продолжала рычать и рваться в сторону мальчишки.

— А что случилось-то, дядька Воимир? Правда, что люди говорят? — он быстро заозирался по сторонам, глядя на старших мужчин.

— А что люди говорят? — как бы нехотя отозвался воевода, хмуря густые брови.

— Так знамо что! Что Настька утопилась в Велесову ночь!

— Дурак, — воевода сплюнул, тяжелая мужская рука отвесила увесистый подзатыльник несмышленому подростку, так что тот чуть не упал и взвыл от боли, — Не научил тебя батя язык за зубами держать. Вот, самому теперь приходится. Пошли, до твоей матушки прогуляемся. Заодно со старшим твоим речи поведем.

И угрюмые мужчины направилась в дом Ивара.

5

Чем ближе к дому Шужа приближались мужчины, тем больше волновалась собака.

Еще не успели подойти они, как из калитки со двора, преграждая мужчинам путь, вышла женщина в длинном шерстяном платье с накидкой в пол. Волосы были спрятаны под плотным темно-коричневым платком.

— Фетинья, здрава будь! — зычным голосом громко приветствовал женщину воевода.

— И тебе крепкого здоровья, Воимир! — женщина улыбнулась лишь одними глазами, а лицо холодным осталось, — За чем пожаловал так рано?

— Со старшим твоим переговорить нужно. Пусть выйдет к нам или пригласи нас в дом.

Женщина кинула долгий и тяжелый взгляд в сторону купца, удерживавшегося рядом с собой зло ощерившуюся собаку. И вдруг усмехнулась выразительно, скрестив руки на груди.

— Это что ж, воевода, ты мой род подозреваешь в чем? — и глазами так сверкнула в его сторону, ну прямо, ведьма настоящая.

Воевода выставил крупные ладони вперед в примирительном жесте:

— Успокойся, Фетинья, ни в чем я твой род не обвиняю, но хочу с твоим Яниславом поговорить. Позови его. Пусть к нам выйдет.

Женщина ни с места не сдвинулась:

— Сначала мне скажи, о чем говорить собираешься? — она упрямо стрельнула глазами в купца, — А то слышала я, что тут девки по ночам в одиночку гуляют, а потом— …все городище нараспашку!

Ух и почернел лицом купец!

— Рот бы ты свой поганый закрыла, баба дурная!

Беляша грозно зарычала и сделала резкий рывок вперед, но купец удержал ее.

— Зови Шужа! Если ничего не сотворил твой сын, то и спроса с него не будет!

— А ты мне не указ, — руки в боки уперла хозяйка и грозно подбородок подняла. — Почему это я своего сына, кормильца единственного, должна отдавать тому, кто свою дочь уберечь не смог! Он у меня, между прочим, единственный работник! — голос ее громкий, да неприятный разносился вокруг и притягивал всех любопытных с улицы.

Воевода неприятно сплюнул.

— Брехливая баба! — загремел голос воеводы, — Тут не торговля у нас, а разговор серьезный! Зачем народ будоражишь? — начал он брови хмурить.

— Может и брехливая, только сын-то старший у меня один! Младший Ивашка бездарь совсем, только и носится, что в поле! Днем с огнём не сыщешь! Ух! — и она пригрозила несуразному юнцу кулаком. — А зачем народ баламучу, так чтобы люди добрые видели, что моего сына пытаются обвинить в тёмном деле! А он, между прочем, за Настей твоей хотел приходить! Подарки готовил!

— Знаю я цену его подаркам, — сплюнул купец, — другим пусть их раздаривает!

— И раздарит! Такая невестка и мне не в радость! Тихоня, а вон она как раскрылась!

— Молчи, дурная, — голос купца дрожал.

— Еще слово, Фетинья, — угрожающе низко зазвучал голос воеводы, — и я не посмотрю, что с Жданом твоим мы были друзьями. Ну же, сына сюда зови или я сам его вытащу!

И тут калитка во двор за спиной Фетиньи раскрылась, и в проеме появился молодой, да крепкий мужчина с карими глазами и темными волосами. Одет он был в простую одежду, как принято было у рабочего люда. И хотя лицо у него было вроде бы и красивым, но нет-нет, да что-то отталкивающее проглядывало наружу.

— Матушка, зачем крик такой? Вот я, дядя Воимир, проснулся только. Вчера из леса воротился, дров наколол, в бане ополоснулся. А как с вечера закрыли ставни, да двери, так всю ночь и проспал до самого утра…

Не успел он шага ступить, как Беляша сорвалась в такое яростное рычание, неустанно кидаясь в сторону парня, что все вздрогнули сначала. Парень слегка побледнел, а потом пригладил темные волосы и бледным лицом уставился на купца.

— Чего это, дядя Матвей, твоя псина кидается на меня, будто сумасшедшая — как-то криво усмехнулся парень, — Случилось что?

Купец молчаливым взглядом прожёг парня:

— А это ты мне расскажи, — и в его голосе прозвучала угроза.

Когда он достал из кармана Настин платок, по лицу Шужа заметная тень пробежала. Губы парня вдруг перекосила кривая улыбка.

Брови в удивлении поползли вверх.

— О, так это Настин платок же, — а сам взгляд перевел быстрый и настороженный на матушку, а затем уже непонимающий и спокойный на воеводу с Матвеем, — приключилось что, дядя Матвей?

А Беляша рычит злобно, да рвется в сторону парня и землю лапами рвет, только купец ее и удерживает.

— Что-то ты заспался, неужто так в лесу умаялся? — воевода стоит и хмурится, а сам за собакой наблюдает.

— Так, дядь Воимир, вчера лес рубили и тащили. У Ерша с Могутой можете спросить. Ходили вместе же.

— Да убери ты, псину свою дикую! — разразилась Фетинья в сторону Матвея, — Знаю я, куда клонишь! Только не дам сына своего в обиду! В доме он ночевал и точка! Поклясться могу хоть Велесом, хоть Макошью!

Беляша вдруг громко взывала и зарычала на женщину.

— Тьфу ты! — сплюнула она, — Поищи, воевода, ты, получше, может еще друзья у Насти вскроются, о которых и не знал никто!

— Замолчи, ведьма! — зарычал купец на злобную бабу, аж глаза потемнели жутко у мужика.

— Кто еще и ведьма! Не отдам сына, не виновен он ни в чем!

И тут то ли Беляша сама вырвалась, то ли купец руку ослабил неслучайно. Собака рванула к калитке с диким лаем, заставляя мать с сыном с чертыханиями скрыться во дворе.

— Шуж, чтоб до полудня у меня был! — пробасил воевода на всю улицу.

Купец прикрыл глаза ладонью. На его плечо легла тяжелая рука Воимира.

— Пойдем. Беляша твоя чует его душу гнилую, но нужно доказать, что он это совершил…

--------------------

Дорогие читатели!

Приглашаю Вас в следующую захватывающую историю литмоба "(Не)Добрые сказки":

"(не) красавец и чудовище"

https://litnet.com/shrt/lAGW

6

Белояр был сам не свой, как узнал, что Настенька его любимая пропала. Когда от воеводы пришел воин с вестями, сначала даже осерчал на того! Не поверил он, что беда пришла. С его душой, Настенькой, ничего не могло случиться, ведь дома она была…

Да только пришлось поверить, когда платок знакомый измятый увидел. Кто-то совершил ночью зло страшное, и Белояр совсем не верил, что то была нечистая сила.

Не дожидаясь боле, сам пошел выяснять в дом к сестрам, что произошло. Гордея, как увидела его, расцвела тут же, да взглядом на него таким нежным и ласковым смотрит. Сарафан на ней новый васильковый с красной окантовкой, да пуговицами шелковыми, и ленты в волосы в цвет вплетены. Дорогая вещь — сразу видно. Только Белояра смутило это сильно. Нахмурился молодец, разглядывая красавицу, и причудилось ему даже, что и не растроена она вовсе исчезновением младшей сестры, как будто и забыла о ней. Любава же, наоборот, зареванная к нему подбежала, да давай тараторить, слова путая, что Настя вечером ушла к Аграфене. А на вопрос, зачем пустили, ответить не может, только слезами опять заливается.

— Что ты, Белояр, друг мой сердечный, — Гордея приблизилась к нему, даже слегка кончиками пальцев по его руке сильной провела. Кузнецу это еще больше не понравилось, — Настя сама пошла, нас и слушать не захотела. Все твердила, что Аграфене пирог нужно отнести, — Любава в этот момент застыла с потрясенным видом, слезы в глазах мгновенно высохли, только старшая того не заметила, — Мы уж ее по-всякому отговаривали и про Велесову ночь твердили, а она все равно пошла. Своевольная боле!

Гордея что-то еще говорила ему, а Белояр словно замер, да на лицо ее смотрел, а ощущение было, что маска это, а не лицо. А затем вдруг поднял взгляд и показалось ему, как в углу горницы у окна будто тень шевельнулась. И на совсем короткий миг привиделась ему Настенька в привычном скромном сарафане. Как она поднялась со скамьи, оставляя на ней веретено, взглянула на мгновение на любимого и исчезла. Будто растаяла совсем.

Белояр проморгался. А Насти и след простыл, только Гордея перед ним стоит, да смотрит на него так приветливо, да ласково. Вздрогнул кузнец и прочь отшатнулся. На Любаву взгляд случайно перевел и сердцем понял внезапно, что врала ему Гордея. Всё от первого слова и до последнего. Развернулся и без слов вышел из терема прочь, не обращая внимания на оклики нежеланной красавицы.

Тут же направился Белояр к воеводе людей просить собрать, да сети рыболовные оттащить к реке. Только воевода головой сурово покачал.

— Нельзя. Течение сейчас слишком сильное. Лодки сносить будет, а в воде перемерзнут все. Нельзя в воду заходить. Запретно теперь.

— Тогда я сам полезу и искать буду, коли отказываешь мне в людях! — грозно предупредил его кузнец, а у самого глаза горячим пламенем сверкают, словно жаркий огонь из кузни в них ожил.

Вздохнул Воимир, делать нечего, да отрядил с ним несколько крепких воинов закаленных. А в это время купец домой воротился и о беде узнал. Как раз у ворот и встретили его, только совсем не радостно.

Весь день потом Белояр вместе с другими мужчинами расставляли сети в ледяной воде. Попытались сначала с лодок, но легкие деревянные однодревки сносило сильным течением в это время года, и закрепиться не было никакой возможности. Да и погода совсем не помогала: ветер холодный и сильный гнал стужу вместе с мелкой моросью. В добавок сильно поднявшаяся вода в Улони вся мутная сделалась — что ныряй, что не ныряй — ничего не видно. Потому решили расставлять сети вручную вниз по течению, хотя надежды было мало. Все понимали, что если беда ночью произошла, и кто-то руки свои недобрые приложил, то скорее всего ничего они уже и не найдут.

Однако Белояр не собирался отступать. Разделся по пояс, оставшись в простых суконных штанах, в воду ледяную вошел и нырнул.

Тут даже и старики подтянулись, желая, хоть чем-то помочь, хотя в воду не совались, молодыми всё с берега командовали. Женщины тоже в стороне не остались, кто из любопытства, кто из сострадания и сердечного желания помочь, горячего питья понаготовили, да в бурдюках принесли, чтобы мужчины молодые не окоченели совсем.

Белояр из воды долго не выходил. Только спустя пару часов, когда внутренних сил уже бороться с холодом не осталось, и сердце почти готово было остановиться, он последним выбрался на берег и вдруг на колени упал и заплакал так горько, как может только мужчина плакать. Не было ему стыдно за слезы свои! Счастье своё неубереженое, потерянное оплакивал, Настеньку свою любимую, да ласковую.

А ведь дом он для нее приготовил, терем красивый и ладный, с горницами светлыми для себя и детишек будущих. Только вот Настенька в терем тот никогда не войдет и женой ему не станет…

7

Не успели купец с воеводой отойти от дома Шужа, как по дороге в приказной терем встретился им тот самый Могута, с кем Шуж в лес ходил. Имя ему было под стать. Молодой высокий, да крепкий детина, правда без большого ума в голове. Поговаривали опасливо, что из-за его отсутствия как раз Могута был жесток на расправу. Животину мучил (видели его за этим делом неоднократно) и удовольствие от того получал.

Было так, что в нескольких дворах даже пропадали в ночное время сторожевые собаки. Только никто так и не отважился даже имя его упомянуть. Всё потому что из знатного рода выходил. Да и побаивались его. Силища в нем была такая, что двоих разом мог уложить с одного удара. Уж сколько этой потехи насмотрелись на ярмарках. И никому не хотелось попасть под его кулачину на темной улице. Да и за семьи свои переживали, особенно те, у кого девицы молоденькие на выданье росли.

И снова здесь никак не обходилось без троицы: Шужа, Ерша и Могуты. Могута-то с девками был глуповатым, стеснялся их, а Шуж с Ершом только успевали глазами стрелять, да как угри на раскаленной сковороде изворачивались, только счет и ровняли! Уж сколько девок попортили!

Шуж же прозвище свое еще в отрочестве получил за хитрость и ложь. Уж очень парень был изворотливый, да криводушный. Даже странно было: отец у него воин был хороший, да хозяин гостеприимный, вот только погиб, когда Яниславу от силы восьмой год пошел. И хотя семью их поддерживали все мужчины городища, и едой и запасами на зиму, а все равно жилось-то впроголодь и хотелось чего-то вкусного, чего у них в доме никогда и не было. А тут еще Ивашка мелкий в колыбели орёт. И начал тогда Янислав подворовывать…

По огородам, да садам сначала соседским лазил, но это все мелочи, конечно. Кто из мальчишек в детстве не пробовал свои силы в ловкости и улепётывании от разъяренных хозяев. Получил тогда пару подзатыльников, мамка его еще отстегала несколько раз. Поумнел, стал аккуратнее. Постарше курей, да гусят начал тоскать, чтобы мяса поесть. Да все в ночи проворачивал. И никто долго понять не мог, что за зверь такой птицу таскает. Лис завелся, волк или гад ползучий?

Матушка Янислава уже и не ругала. Самой голодно было без мужа, а еще ребенка малого поднимать надо. Молча она забирала птицу, резала, готовила, да потроха с перьями закапывала, чтобы никто из соседей не прознал.

Но на всё находится управа. И в очередной раз поймали Янислава. Уж по-всякому он изворачивался. И даже то, что на месте его схватили — и то продолжал отрицать, что не его это вина. Как же тогда дядька воевода разозлился и плетью лично отходил — места живого на спине и боках не осталось! Но малый в глаза не смотрел, отводил, а от прилетавшего удара, извивался как ужёнок и шипел. От того и прозвали его Шужем. Да так и прикрепилась к нему эта кличка.

И вроде бы много перед его глазами примеров было честных и работящих людей, но Шуж пошел другой дорогой. В сердце злобу и обиду затаил и дал себе клятву больше никогда не попадаться. Так и не исправился он. Только воровал теперь гораздо более искусно и уже не птицу, а побрякушки всякие. А добычу свою сбывал, когда на ярмарку ездили в соседние городища, да поселения. Зато оттуда привозил деньжат, одежду хорошую для себя и матушки, и на пропитание стало внезапно хорошо хватать.

Никто в общем-то не удивлялся тому, откуда у простого молодца серебряные в суме звонко позвякивали. Но поймать его — так больше никто и не поймал.

Между тем купец шел в тяжелые думы погруженный, даже не слышал, что ему Воимир толковал. А Беляша вдруг с дикими лаем сорвалась, зубы оскалила и на Могуту с его товарищами понеслась. Набросилась на него с рычанием, яростно кусая!

Никто не понял, как то случилось. Только внезапно вой жалобный раздался, а из уха Беляши кровь полилась, заливая белую густую шерсть.

— Стой! Могута! — заорал воевода, но было уже поздно.

Купец бросился было к собаке, а та в последний раз, словно в честном бою хотела победить, рыкнула, да со всей силы в ногу Могуте вцепилась.

Не успел Матвей. Еще один удар сокрушил его верную помощницу, да дочкину любимицу. Собака упала на землю, тяжело вздохнула в последний раз и испустила дух.

— Паскудная тварь! — выругался детина, — Будет знать, как зубы-то об меня точить! — и рассмеялся.

— Да что же ты— Матвей со всей силы вцепился в Могуту, пытаясь его встряхнуть, и только воевода успел вовремя, вставая между противниками.

— Чего надо, папаша, — прогудел детина, замахиваясь на него в ответ.

— Стой! Стой! — мощный голос воеводы и его высоченная фигура отгородила купца от скорой участи, что постигла Беляшу, — Ты мне только подними руку. Где ночью ходил?

Могута глазами похлопал:

— Знамо где, с Шу— и осёкся тут же, — Дома был.

Глаза воеводы потемнели, да сталью засверкали:

— Врёшь. Врёшь и в глаза глядишь.

Могута нахмурился и рот поджал.

— Дома я был и ничего боле не знаю.

— И не знаешь, что Настя, Матвеева дочь, ночью пропала? — воевода продолжал с угрозой надвигаться на детину. А тот, как имя услышал, так стушевался видимо, насупился, головой замотал.

— Про то не знаю ничего.

Купец же потрясенно смотрел на бездыханное тело своей собаки, а из глаз слезы текли. Не только Настеньку он потерял за ночь, но и Беляшу не уберег. Как же так?

Уже и не обращал он больше внимания на происходящее вокруг. Присел рядом с Беляшей на корточки, на руки ее взял окровавленную, да и пошел в сторону своего дома, не оглядываясь.

--------------------------------------------

Дорогие читатели!

Делюсь с вами еще одной захватывающей историей из нашего литмоба "(Не)Добрые сказки"

"Сердце во льду" Елены Эйхен
https://litnet.com/shrt/dOmn

8

День успел перевалить за середину, когда в городище, наконец, прибыли работники купца с товарами купленными. Верный приказчик Никитка, узнав от охраны на воротах о страшной беде, приключившейся с младшей дочкой хозяина, поспешил сразу же к купцу в терем, да застал его сидящим на ступенях дома. Сильные натруженные ладони скрывали лицо мужчины, а чуть в стороне лежала мертвая собака с окровавленной белой шерстью, уже слипшейся и почерневшей.

Никитка сначала глазам не поверил, когда купец взглянул на него невидящим взглядом: лицо его за ночь словно безвозвратно изменилось, постарев на добрый десяток лет, а в глазах застыла печаль.

— Матвей Еремеич, да… как же так-то… — пробормотал крепкий мужчина, в растерянности замерев на пороге.

Купец проморгался, как после долгого сна, и поднялся на ноги, чуть покачиваясь. Где-то в доме слышался приглушенный бабий плач.

— Никитка, воротился что ль, — голос купца был глух, — Разгружай телеги и веди опись всего добра. Не до этого мне тепереча… Ступай, — тяжело махнул рукой купец.

Молодой мужчина растерянно посмотрел еще раз на мертвую собаку, лежавшую на земле, на лужицу крови, уже впитавшуюся в землю, потоптался еще немного и вышел со двора, тихо прикрыв за собой дверь. Вышел, а у самого слезы в глазах стоят. Ведь с дочкой меньшой его он играл еще, когда та совсем малявкой была. Добрая такая, ласковая, как котенок, и совсем бесхитростная. Не сравнить со старшими сестрами.

Про сравнение — это ж он потом уже примечал, что старшие красавицы несколько надменно вели себя, когда батюшки-то поблизости не было. Настя могла и работу простую делать, за скотом ходить, а сестры — нет. Эти таким трудом не занимались. Всё королевишен из себя строили, да посмеивались над простотой Насти и помыкали ей.

Странно было Никите наблюдать такое в семье, но кто он, чтобы их отцу указывать на дочерей. Ведь Матвей Еремеич наверняка и сам все видел, но сердце отцовское на лад надеялось в доме…

Вздохнул он тяжело, да пошел дела выполнять и работниками командовать, чтобы телеги те пригоняли на задний двор и в амбар сгружали все добро привезенное, а особо ценные товары, да гостинцы складывали в отдельный чулан, ключи от которого были только у самого купца, да у Никитки.

***

В горнице было непривычно темно после яркого света на улице. Старая кормилица Пелагьюшка тихонечко утирала слезы платочком, сидя на деревянной скамье у печки. Там же сидела зареванная Любава, так и не сменившая платье по утру, да у окна, будто отгородившись ото всего света, отстраненно сидела Гордея. В глаза бросалось ее холодное красивое лицо в дорогом кокошнике, жемчугом расшитым.

Девки кухонные, еще заслышав тяжелые шаги хозяина, вошедшего в сени, поторопились быстрее на свою работную часть терема уйти.

Матвей вошел в горницу и тяжелым взглядом, словно впервые увидел, обвел дочерей. Вот она его средняя Любава, краса златовласая. Уж как он ее баловал беспрерывно, гостинцы дорогие привозил. Надеялся на добрый нрав дочери и сердце теплое. А вот его горделивая старшая, что любой царевне спор составит, да не уступит…

— Матвеюшка, — раздался старческий голос кормилицы.

Купец только тяжелым печальным взглядом в ее сторону посмотрел и головой покачал.

— Выйди, матушка, ненадолго — тихо попросил он, — нужно мне с дочерями своими потолковать.

Любава встрепенулась, румянец стыдливый по щекам разлился. Поза Гордеи нисколько не изменилась.

Когда тихий звук старческих шагов умолк в коридоре, Матвей взглянул на дочерей.

— Что же вы одну ее пустили в ночь? — только и произнес он тихо, пристально глядя сначала то на одну, то на другую. — Знаю я Настю хорошо, не гневливая она, не стала бы супротив старших идти.

Любава громко всхлипнула при упоминании имени младшей сестры. С самой прошлой ночи казалось ей, что сон дурной с ней творится, и все никак она проснуться не может, а Настя вот-вот домой воротится и за порог переступит живая и невредимая.

И вдруг голос Гордеи раздался в горнице.

— Батюшка, я ее всеми силами отговорить пыталась, — странная короткая пауза возникла. Гордея кинула острый взгляд на среднюю сестру. — Только Любава уперлась, что Аграфене пирог обещала, и нужно его снести точно до сегоднева. Даже телогрею свою не пожалела Насте отдать, лишь бы сходила она! А она в темноте сеней не разобрала, да мою красную новую взяла и ушла.

Любаву как водой колодезной окатило. Замерла она, словно молнией пораженная. Что такое говорила ее сестра старшая? Зачем оговаривала перед батюшкой? От оцепенения даже дар речи потеряла, когда батюшкин взгляд темный на себе почувствовала.

— Что же ты, сестрица, делаешь? Зачем зря наговариваешь на меня? — яркий румянец заиграл на щеках Любавы, а голос ее задрожал. Большие голубые глаза потрясенно смотрели на старшую сестру, — Ведь сама же ты Насте приказала идти в ночь с этим пирогом, а она не хотела, темно говорила и ночь запретная!

Гордея недобро усмехнулась, прищурив глаза, и покачала головой, глядя на сестру:

— Надо же, как ты заговорила. Решила перед батюшкой все на меня свалить, да очернить! Чтобы не твоя вина была, а моя..

— Да как ты—

— Довольно! — раздался громкий голос купца.

Мрачным нечитаемым взглядом он смотрел на них и не мог поверить их речам. Не думал он, что дочери его старшие такими лживыми вырастут. А ведь он старался и внимательным к ним быть и подарки привозить, да видимо нужно было плетьми иногда сечь, вместо гостинцев, чтобы зла не случилось.

— С глаз моих долой! И чтобы не видел я вас! Пошли! Ну!

Гордея молча посмотрела на отца и, ничего не сказав, вышла в коридор. Любава же расплакалась громко и попыталась сказать как было всё, но батюшка стоял словно истукан каменный и не смотрел на нее. Заливаясь слезами, она последовала за Гордеей в свою горницу наверху, которую с ней же и делила. И впервые странные чувства поднялись у Любавы. Красивая личина старшей сестры слетела, обнажив червивое гадкое нутро, только теперь развидеть его и оставаться равнодушной Любава больше не могла…

9

Купец устало потер лицо руками. В один миг столько тьмы навалилось на сердце, что ему показалось, что горница закружилась у него перед глазами. Оперся о бревна стены и правую руку невольно прижал к груди. Да тут же и вспомнил о даре нежданном…

Вздрогнул всем телом, ведь испугался, что нечаянно измял его. Сунул руку во внутренний карман одежды и достал цветок. Тоненький хрупкий, но такое сияние яркое от него разнеслось сразу же вокруг.

«В руки его никому не давай» — вспомнил тут же купец наказ незнакомца и глаза его, будто угли от костра мерцающие в темноте.

Помрачнел сильнее. Не осознал тогда слов, сказанных ему во тьме.

В дальнее странствие отправлялся и как обычно у дочерей справился о том, что каждой будет по сердцу. Старшая захотела себе накидку, что нет даже у цариц заморских. Летом в ней прохладой уютной омывает, а зимой теплом нежнейшего меха согревает. Из ткани мерцающей, что цвет меняет под настроение владелицы. А коли не захочет она, чтобы подходили с ней речи вести, делает ее незаметной перед людьми.

Купец вдруг нахмурился, вспоминая описанную вещь. А ведь в действительности нашел он такую. Невероятной цены накидка эта оказалась, и всеми свойствами, что желала Гордея обладала, да помимо этого, делала ее желанной для женихов достойных. Купец тяжело вздохнул.

Любава же серебряный венец диковинной красоты достать наказала, что сияет лунным светом и делает звук речей владелицы подобным хрустальному колокольчику. Все слушающие речью красавицы очаровываются, да еще больше слушать хотят.

А вот Настенька его любимая попросила цветочек аленький. И купец горько заплакал. Грубой рукой лицо свое закрыл.

«Привези ты мне, батюшка, цветочек аленький, что никогда не увядает и добрые помыслы хранит…» — звучал звонкий голос его младшенькой, как будто рядышком с ним она стояла.

В надежде купец распахнул глаза, да только темно было в горнице, и показалось, что тень метнулась за окнами.

— Вот как оно сталося, Настенька… — глухо проговорил он, стоя с опущенной головой. — Везде я искал твой цветочек аленький, по многим ярмаркам и базарам восточным ходил, да нигде найти его так и не смог. А когда нашел, он уже и не нужен тебе…

Пустым взглядом осмотрев горницу, он вышел вон и направился в свои хозяйские покои. Тело Беляши приказал не трогать до утра, только мешковиной накрыть, чтобы девок дворовых не пугала, а на утро он сам ее в лес снесет и закопает там.

Деревянные полы чуть заскрипели от тяжелых шагов купца. Он разжег маленькую лучину и закрепил ее в светце. Сразу стало светлее. Подошел к добротному столу рабочему, что у окна стоял и, вытащив волшебный дар, поставил его в деревянную кондюшку*. Стоило цветку оказаться на виду, как снова от него мягкое сияние раздалось во все стороны, освещая хозяйскую горницу теплее всякой лучины.

Долго купец стоял так в тишине, глядя на цветочек дивный — для дочки младшенькой подарок. А потом погасил лучину и спать лег. От тяжелого горя и сильной усталости уснул глубоким сном, а как рано утром проснулся, так первым делом цветок посмотреть решил…

Только цветка аленького на столе не было, и окно настежь распахнуто было. Ветер занавеси белые круженые развевал рьяно. Купец аж в лице поменялся, побледнел.

А тут еще топот внезапный в сенях и громкий стук в его дверь. На пороге испуганное лицо дворового служки Ермоши.

— Матвей Еремеич, Беляша пропала! Вышел во двор, а нет ее нигде… — глазищи у Ермоши от ужаса огромные, стоит трясется весь, словно нечисть какую увидел, — и крови на земле тоже нет, — шепотом договорил он.

Мурашки по спине купца пошли.

— Ты совсем что ль, дурак, напился, что уже и явь от миража не отличаешь! — голос поднял на него купец. Осерчал сильно. Накинул он верхний кафтан на плотную рубаху и вышел во двор.

Мешковина осталась лежать, как лежала, только следов собаки никаких не было. Будто и вовсе не существовало ее…

— Обереги нас, Велес… — только и пробормотал испуганный Ермоша.

*кондюшка - чаша небольшого размера из дерева.

10

Купец молча стоял во дворе, угрюмо глядя на кусок мешковины, валявшейся на земле. Ермошку он уже давно отослал лошадей в поле выводить, да предупредил лишний раз языком не болтать. Хотя и понимал ясно: где уж тут, все равно вести разнесутся быстро. К полудню, а то и раньше еще может, все судачить будут о пропавшей Беляше!

Вспомнил он сон ночной внезапно. Как лежал в кровати, спал и привиделось ему вдруг, что окна горницы распахнулись на всю. И у самого стола вдруг Настенька проявилась в привычном простом сарафане с густой косой длинной ниже пояса. Молча подошла, цветочек из кондюшки в ладонь взяла. Да и исчезла в тот же миг!

И не мог теперь купец разумом поверить морок то был ночной или явь. Сердце же отцовское беспощадно было: Настенька то к нему приходила в последний раз и подарок свой забрала. И от того грудь отцовскую разрывало от горя.

Значит, погибла дочка его младшая! Значит, не увидит он ее боле никогда!

Так задумался глубоко, что шагов позади не услышал.

Рано по утру Любава на двор спустилась бледная, да с глазами сверкающими.

Как оказывается, в миг жизнь-то поменяться может! И ведь не ожидала она совсем предательства такого гнусного от сестры родной! Шутки-то шутками, но ведь обвинила Гордея ее в самом страшном, что человек только сделать может.

Тут-то весь морок и слетел с ее глаз. Почувствовала на себе, как они с Гордеей над Настей потешались, только Настя никому не жаловалась о том. Все в тишине сносила. А когда батюшка домой возвращался, то тем более говорила, что с сестрами ей ладно да радостно. Любаву же это не трогало, вот она и подыгрывала старшей, потому что наряды с женихами — как-то веселее, чем простые дела по дому, для которых всегда были дворовые девки, да мужики.

Как будто в прошлом вдруг вся та жизнь оказалась. Вот только-только Настя еще здесь была, а больше — нет. И в доме так стыло и мрачно стало в одночасье. Да и сама Любава за эти сутки словно поменялась насовсем. Еще недавно то и дело, что звонким смехом заливалась, а теперь к украшениям своим даже не прикоснулась — постыдными они ей стали, будто молчаливо кричали о ее прошлом равнодушии.

С Гордеей она больше не разговаривала. В вечеру, поднявшись в горницу, вскинулась было на нее так, что аж щеки огнем запылали, да только встретила холодное презрение. Гордея на своей кровати сидела и медленно, будто и не случилось ничего, косу расплетала. Медленно ленты сворачивала, да в шкатулку убирала. Гребнем с самоцветами волосы расчесывала.

Любава в тот момент ужас испытала. Показалось ей, что и не сестра ее вовсе на кровати сидит, а нечисть гадкая. Ведь не может же родная сестра горя от потери не испытывать?

Опешила Любава, замолчала резко. А старшая на нее взглянула спокойно так и лишь хмыкнула:

— Батюшка мне поверит, а ты лучше не иди супротив меня. Ничего твои выдумки не изменят, — с этими словами Гордея улеглась на пышную перину и отвернулась.

Любава потрясенно смотрела на спящий силуэт сестры, и находиться с ней в одной горнице ей больше не хотелось. А идти в скромный уголок Насти было страшно.

Кое-как ночь провела, навертелась вся, измучилась. Да плакала много и долго. Мысли же они ночью хорошо приходят. А Любаве было над чем подумать. Внутри ведь себя она корила, что не вмешалась и не остановила Настю. А ведь могла! Могла! И знала о том. Самой себе ведь не соврешь! Зеркало все равно правду скажет.

И вдруг встрепенулась Любава. Глаза широко распахнула. Вспомнила она про зеркальце! Старый гостинец батюшкин, что просила еще очень давно. Зеркальце не простое было, а волшебное. Могло оно показать разные чудеса диковинные, что в заморских дальних землях водились, да на вопросы отвечать.

Только какие вопросы были в то время на уме у Любавы? Где ленты самые красивые достать? Кто из парней ее на ярмарке на хоровод выберет? Да кто подарки подарит и свататься придет!

Дрожь холодная пробежала по телу. Тихо поднялась Любава в ночи, пока Гордея спала. К сундуку своему с приданным подошла, что в изголовье кровати стоял, да тихонечко крышку приоткрыла. Там среди вышитых тканей дорогих, да украшений жемчужных, яхонтовых и настоящих адамантовых, в тряпицу серебристую завернутое небольшое зеркальце лежало. Обернулась Любава тихо, убедилась, что спит сестра, да осторожно в руки его взяла.

Поверхность зеркальца серебрилась и переливалась мягкими волнами. На носочках приблизилась Любава к окошку, да прошептала тихо, словно туман с поверхности дыханием сгоняла:

— Зеркальце волшебное, покажи, чья вина в пропаже Насти?

Прохладная поверхность мгновенно ожила и засияла, так что Любава испуганно прикрыла его ладонью. Глаза же не отрывались от того, что показывала ей зачарованная вещица.

Сначала увидела ярмарку яркую праздничную, где случайно среди торговых лавок сошлись Гордея с Шужем, да тихими шепотками обменялась, расходясь по сторонам. Белояра кузнеца затем показало ей зеркальце, за которым Гордея незаметно, словно кошка голодная за добычей наблюдала! Потом снова Шужа, но уже в другие дни, а затем перед глазами их горница показалась перед самым уходом Насти, где они еще все втроем стояли.

А потом вдруг совсем темна поверхность зеркала стала, словно пеленой плотной покрыло, и Любава вдруг ужас настоящий испытала. Видела только мелькание мужских рук, как будто кто-то схватил в темноте, но досмотреть не успела!

В миг ощутила сильный удар по руке. Хрупкое, почти невесомое зеркальце упало на деревянный массивный пол, и тонкая поверхность осыпалась на пол серебряной пылью.

— Ишь, что затеяла! — в темноте лицо Гордеи было страшно перекошено, так что Любава застыла на миг, видя будто совсем чужое лицо… — Не докажешь ты ничего батюшке, и не пытайся!

— Так ты Настю со света свести из-за Белояра захотела… — потрясенным голосом произнесла Любава…

Да тут же пощечину получила. Такую, что в глазах аж яркие искры разразились.

— Думай, что говоришь, — самодовольно хмыкнула старшая, в миг пряча свою ярость, и скорее демонстрируя удовлетворение от того, что ни что больше не могло доказать ее вины. Зеркало то лежало разбитым у ее ног. — Украшениями своими занимайся, поняла? А то, вон, зеркальце-то разбила... — и с этим словами Гордея как ни в чем не бывало снова легка спать, оставляя Любаву потрясенно стоять на остывшем полу.

11 Визуалы сестёр

Настя

12

Не успело стылое осеннее солнце выглянуть на короткий миг из-за тяжелых облаков, а по всему Озерному городищу уже разнеслась весть о пропавшей Беляше. Слишком любопытный народ приходил потоптаться у дома купца, да посудачить, пытаясь хотя бы глазком заглянуть во двор. Мальчишки же внаглую лезли через забор, да тут же и получали крепких подзатыльников от Матвеева конюха.

Очень уж всколыхнула эта весть люд местный. Только там, где неизвестность наступает, злоба людская поднимает голову. И начали люди потихоньку меж собой говорить, что купец сам всё это устроил. Мол, собаку закопал ночью, а теперь слух пустил, что исчезла она. Старшее поколение только молчаливо качало седыми головами и говорило, что не к добру всё это.

Купец же настрого запретил дворовым кого-либо впускать во двор, если только не по делу приходили. Сам же заперся у себя думы думать. Сидел за столом и грудь иногда потирал рукой там, где сердце любящее колотилось. Казалось, ему что силы его покинули с погибелью младшей дочки, а уж когда Беляша по утру пропала, понял он, что будто совсем пусто на душе стало.

Многие, конечно, были, кто поддерживал Матвея Еремеича. Кормилица Пелагьюшка плакала тихонечко, а сама пошла готовить ему, да и дворовые сплотились вокруг хозяина своего, молча поддерживая того. Никита приказчик тут же был, занимался товарами. Сортировал, да в книгу записывал сколько, да чего привезли, кому заказы должны раздать, а что в лавке можно выставить и на ярмарке грядущей показать. Но и у него дело тяжело шло. Всё возвращался он мыслями к Настеньке, кручинился, жалел, что еще прошлым годом сам к ней не посватался и замуж не позвал, авось жива бы была теперь.

Только не смел Никитка. Даже думать о таком не смел. Где ж ему к дочерям купеческим свататься-то! Виданное ли это дело! Сам он сиротой был. Матвей Еремеич его приметил, когда он мальчишкой еще носился, да к себе его взял. Ну, а Никита верным оказался, смышленым и серьезным. Да и столько земель диковинных повидал благодаря купцу. Вот и мастерству торговли обучился, так что сам мог Матвея Еремеича подменять, когда тот на поиски гостинцев разных отправлялся, а он оставался за товар отвечать.

Очень поразила его на утро Любава. Сама на себя не похожа была: с лица спала, да видно было, что горюет сильно и по правде. Вышла впервые в простой одежде с косой заплетенной. Он уж и не упомнил, когда ее в последний раз такой видел. Без румян, без нитей жемчуга и чем-там еще девицы молоденькие приукрашивают себя. Знал, что к Любаве многие сватались, да она только носиком воротила и отказывала всем. Никитка только хмыкнул. Смешная же была. Была… А вот теперь никому в доме купца радостно не было…

За исключением одной девицы.

Гордея вышла в новом сарафане красном, в кокошнике, каменьями расшитым, да с косами густыми, алыми лентами убранными. Любой царевне спор бы составила, да только царевны от Озёрного городища далеко были, а окромя Любавы, ей никто и ровней не был.

Жизнь вроде бы потекла дальше… Воевода Воимир так и не смог доказать вину Шужа и Могуты в пропаже Насти и вынужден был признать свое поражение. Хотя за собаку купца он и назначил последнему тридцать ударов хлыстом от рук самого сильного богатыря в городище Борислава.

Погода шла к зиме, ночи становились все темнее и злее, их сменяли морозные дни. Купец все угрюмее становился, а на сердце тяжесть непроходящая легла. Ночью по долгу у окна он стоял, не засыпал быстро. Все Настеньку ждал. Разговаривал с ней, как будто слышала она его. Велеса молил, чтобы дочка любимая навестила его, хоть бы даже во сне! Но, кажется, что мольбы купца так и остались неуслышанными.

И так как тела ее так и не нашли, хотя злые языки поговаривали, что утопилась Настя в Улони, взял купец тогда куколку, что заместо настоящего тела использовалась, если пропадал человек, и велел кормилице обрядить ее, как принято было для Последней Дороги, а затем захоронил под полом терема.

В тот день бабы собрались с городища. Плакали горько, песни захоронные обрядовые пели, да поминали. Все, как положено было. Стол в горнице купца прощальный был накрыт для всех. Да не все прийти посмели, знамо, ведь заходить в дом того, чью дочь сгубили жестоко, виновники не решились.

Кузнец Белояр первым пришел. Мрачный сам, безмолвный, да суровый на лицо словно у него душу вырвали вместе с невестой. Чарку обрядовую выпил всю до дна.

— Была ты мне невестой, Настенька, — глухо и горько сказал он, голову опустив, — Да женой мне не стала. Прости, что не углядел за тобой и не уберег от погибели!

С этими словами склонил он низко голову перед столом и женщинами, а затем купцу поклонился и вышел вон…

Сестры же с той ночи, как зеркальце разбилось, больше не разговаривали, будто кошка между ними пробежала. Вместе с зеркальцем рассыпалась и вся жизнь в их доме. Но если Любава, кажется, ума начала потихоньку набираться, да серьезнее стала. Понимала, что доказать вину Гордеи больше не сможет, но и мириться с этим не желала, то Гордея вела себя по-прежнему. А уж когда Белояр на проводы приходил, она его в сенях тайно догнала, да так нежно с ним разговаривать стала, даже рукой ему по плечу ласково провела, что Белояр вдруг опешил, глядя на нее. Гордея же улыбнулась ласково — наконец-то кузнец заметил ее… А не тут-то было.

— Что же ты делаешь! Как не стыдно тебе только… — взглянул на нее темным взглядом, руку с плеча резко скинул и ушел.

Лицо Гордеи в миг белым сделалось, руки в кулаки сжались, да задрожали!

Как же так! Ведь она столько сделала, чтобы только Белояр заметил ее! Не виновата же она, что Настя пропала!

Вот и еще немного времени прошло, уж дней как за сорок перевалило с обряда. Зимнее солнцестояние приблизилось, а перед ним ярмарка богатая.

Да как Никита и думал, Матвей Еремеич только рукой махнул и сказал ему самому прилавком и товарами заниматься. Не было у купца никакого желания гомон и смех веселый слушать, когда дочке его счастья на родной земле не нашлось. Потому пришлось Никите самому все делать, но работник он был надежный и верный и купца никогда не подводил.

13

Шумная ярмарка разрослась яркими прилавками у Главных ворот, там, где всегда собирался народ на сходы и решения. Из соседних деревень и близлежащих городищ понаехал люд торговый накануне, кто на товар поглядеть, а кто и своё продать. Два постоялых двора в Озёрном были заняты еще предыдущим днём, а кто не успел место занять — на сеновалы перебирались, если денег на корчму не хватало. Лучше со скотом, чем в повозке, да на холоде мерзнуть!

Ранним утром жизнь за прилавками уже кипела. Купцы товар раскладывали свой с умом, чтобы привлечь внимание, а уж затем перевести его на более дорогие вещицы. Ох уж и не сладко в это время мужикам приходилось! Жены всегда покладистые, вдруг в таких барынь капризных превращались, и каждая, у кого муж не бездельник был, хотела подружку свою перещеголять. Ну и конечно, мужчины в этот спор тоже втягивались — ведь его краса ненаглядная, что ни на есть, самая ладная! Только и звенели, что медяки, да серебряные монеты, знатно наполняя тугие кожаные мешки торговцев.

Знамо, тут и товар похуже продавался. В таком галдеже, смехе и громких трелях веселых сахарных свистулек, что детишкам маленьким раздавали, нужно было держать ухо востро и умело торговаться. От этого исход дела зависел! Да и удовольствие какое знать, что заморскую диковину взял, не переплатив втридорога.

Никита с раннего утра разложил свободный товар, что привезли они с Матвеем Еремеичем, приладил к прилавку одного работника, чтобы за товаром наблюдал и еще одного мальчишку шустрого, чтобы по сторонам поглядывал — любителей поживиться задарма было хоть отбавляй.

Воевода Воимир хоть и всегда строго следил за порядком в городище и к татям* был суров, но и самому сплошать нельзя было. Людей лихих, да прытких хватало.

День выдался ясный. Небо стояло бледно-голубое над головой, зимнее. Из печей деревянных домов обильно валил клубами дым с паром. В холод только, что и топить надо было, иначе замерзнуть легко можно было. Никитка растер покрасневшие от мороза сильные ладони и поднес ко рту, согревая горячим дыханием. Покупатели еще только стягивались на ярмарку, но совсем скоро начнется настоящая кутерьма с гуляньями народными, хороводами, да девчатами румяными, да красивыми!

Пока собирались люди вокруг, успел глазом зацепиться за прилавок кузнеца Белояра. Товар его ценился на долгие сутки дорог по всей округе, а кто-то даже поговаривал, что кудесник он был сильный, потому что именно охотничий нож Белояровой ковки когда-то спас какому-то родичу жизнь в минуты страшной опасности. Кузнец стоял за прилавком, суровый да нелюдимый. На вопросы отвечал скупо, только если задавали по делу. Видно было, что переживал он внутри своё горе и делиться о том ни с кем не собирался.

С горечью подумалось Никите, что о младшей дочке купца уже и не вспоминал почти никто. Как быстро, оказывается, народ печаль забывает, если повод есть для радости. Раз беда обошла их стороной — значит, и не их то забота слёзы лить. Кто ее знает, почему девица на выданье из дому в ночь лютую понеслась. Может и не такая простая была. Об этом тоже толковали, но тихо совсем. Однако толки эти теперь и на старших дочерях купца сказывались. Не сильно то спешили богатые женихи в их дом, будто вся толпа обильная в один миг схлынула.

Раз одна девица порченная оказалась, то и остальные, должно быть, не далеко ушли. Никита только хмурился. Понятное дело, что чушь несусветную несли, но ведь им верили! Ох уж и наслушался он за это время гадостей. Благо не смели судачить вслух — Воимира побаивались. Двух изрядно осмелевших баб сам лично на виду у всех отстегал за язык длинный и правильно сделал. Чтобы другим не повадно было!

Пока размышлял, да по сторонам смотрел, людей заметно прибавилось. В соседнем ряду уже успели разбить прилавки с горячими пышащими паром пузатыми сбитниками, тут же на подносах лежали кренделя румяные, да калачи, курники, кулебяки на два и на три угла, рыбники, накрёпки* — чего тут только не было на любой туесок, да желудок! И горячее всё, с пылу с жару, хозяйки только и успевали, что подносить! А рядом настойки ягодные стояли! Эх! Наклюкаются же сегодня мужики, обмоют, кто выручку с проданного товара, а кто — изрядно обмелевший кошель!

Бойко шла торговля у Никиты, внимательно следил он за товаром и деньги пересчитывал. Мгновенно чуял надежного покупателя и желавшего просто голову ему поморочить. Стежка тут же поблизости крутился и вовремя сигналы подавал. Шужа заметил с Ершом вдвоем еще на подходе. Всё ходили они вдоль рядов торговых, да красовались, с девчатами шутками перекидывались, заигрывали.

Желваки у Никиты заиграли тут же при виде двух парней. Было в обоих что-то такое гадкое, что заставляло его руки в кулаки сжиматься. И ведь понял он, что Матвей Еремеич Шужа подозревал в гибели Насти, да только доказать не смогли.

И Могута, Морфеньи сынок, как-то внезапно притих после того, как Беляшу убил и от Воимира плату знатную получил. И как не убивалась матушка его громко, ведь сыночка то ее, кровинушка бедненькая, по глупости на псину дурную замахнулся, сил не рассчитал! Но нет, тут уж воевода от принятого порядка не отступился. Так Могута теперь с маменькой своей хвостиком и таскался везде.

Никита хмуро из-за прилавка следил за огромным детиной в дорогом кафтане. Надолго ли ученье Воимира усвоил или скоро за старое возьмется?

-------------------------------------------

*тать — вор

*накрёпки — пироги с начинкой из каши, сверху стянутые кусочками солёной рыбы

-------------------------------------------

Дорогие читатели! И еще одна интересная история из нашего литмоба "(Не)Добрые сказки"

Надежда Паршуткина "Сердце стража и игла судьбы"

https://litnet.com/shrt/CNGL

14

За ярмаркой веселой да яркой не заметно было, как день прошел. Товары были все распроданы, а диковинные и редкие вещицы — так почти сразу разлетелись по новым хозяевам. Торговцы, да купцы споро пересчитывали выручку и раскладывали по мешочкам кожаным и довольные расходились по корчмам отметить хорошую торговлю, заодно последними вестями обменяться. То народной традицией было. И, конечно, в корчму шли только мужчины. Нечего бабам было мужские дела слушать, да судачить потом направо, да налево, растрезвонивая всем подряд.

У Никиты дела шли особенно споро потому, когда день за половину перевалил, всё уже раскупили у него. Хорошо люди знали, что Матвей Еремеич всегда только хорошие и добротные вещи привозит. Так что, если кто хотел для своих дочерей на выданье что-то необыкновенное заморское, чтобы потом похвалялась девица обновкой, какой ни у кого больше не было, то прямым делом сразу к нему и спешили.

Еще смеркаться не начало, а Никита, не торопясь особо и наблюдая за народными зимними гуляньями, прилавок свой убрал, да купил своим помощникам по угощенью за труд исправный. Работнику — наливки ягодной крепкой с парой пирогов, а Стешке, помимо пирогов, еще и пряник расписной достался! Ох и засиял парнишка, когда дар такой увидел. С разрешения Никиты понесся домой матушку, да младших своих братьев и сестер угостить. Ведь редко, когда выпадало его семье трапезничать так по-барски.

Наблюдая за радостным парнем и тихо посмеиваясь, он и сам немного выпил горячего сбитня прямо тут на морозе и с аппетитом съел целый большой растягай. Еще пирогов накупил для купца и дворовых, чтобы всех угостить. Пока работал, некогда ему было смотреть, кто из домашних успел сходить на ярмарку, а кто делами был занят, поэтому каждому небольшой гостинец прикупил. Не жадный совсем был Никита, но цену труду знал хорошо.

Вернулся в дом, отчитался перед купцом, все заработанное от продажи честь по чести передал Матвею Еремеичу. И не успели они дела торговые закончить обсуждать, а тут уже сытный стол на ужин накрыли, еще пирогов Никитиных порезали, да свои приготовили. И вроде сидели все вместе, а чувствовалась вокруг молчаливая печаль на темную тень похожая. Поблагодарив купца за еду, отправился дальше Никита в самую большую корчму в городище, чтобы с мужиками потолковать, вести какие послушать, да узнать, как там князь пресветлый в Нов-Городе поживает и какие указы торговые вышли, выросли ли пошлины в казну.

Там-то на пороге и столкнулся он с троицей ненавистной. Шуж, Ёрш и Могута уже сидели за столом с еще двумя незнакомыми купцами, судя по лицам, издалека приехавшими, и выпивали с ними, особенно на мёд налегая. Уж о чем они договариваться могли, то Никите неведомо было, но от их вида развесёлого потяжелело на душе. Прошёл он мимо, не здороваясь, и направился в глубь корчмы к знакомым мужикам.

***

Могута прямо-таки сиял. И не от счастья, а от количества выпитой медовухи и наливок, хотя в его понимании счастье можно было отмерять выпивкой. После кусачего мороза за окном, да обильного перекуса с принятым на грудь, парень разомлел и немного опьянел. Он уже едва вслушивался, о чем тихо переговаривались Шуж с Ершом и двумя дальними торговцами, и, по правде, все равно ему было. Мало что он понимал в эти делах, да тонкостях — всё в их троице решал Шуж. А, значит, как он сказал, так и будет. Он давно принял это за молчаливый уговор: с него каменные кулаки, а с них — хорошая доля во всех их делах скрытных. И даже ни малейшего сомнения не было у Могуты, что приятели его обманывали также, как и остальных.

Наконец, дойдя до той степени опьянения, когда он уже с трудом мог стоять ровно и не заваливаться на сторону, он, тяжело покачиваясь, вышел в ночную зимнюю стужу. От корчмы надо было подняться на пригорок, да свернуть разок, чтобы к теремам зажиточного люда выйти. Заплутать, ну никак нельзя было.

И, вот, идет Могута в валенках теплых, под ногами снег похрустывает звонко, а вокруг зимняя благодать. По пути несколько дорожных столбов стояли, в которых ярко горели факелы (воины дружинники строго отвечали за ночной огонь. И, когда в очередной раз выходили на обход, проверяли, что дорога освещена). От удовольствия он даже напевать что-то начал. Все-также качаясь, взобрался на пригорок, а отсюда до дома рукой подать…

И вдруг лай раздался за спиной… такой, что аж кровь в жилах заледенела. Могута резко обернулся, да от страха и мёда выпитого покачнулся сильно и неловко на колени бухнулся. Смотрит в зимнюю тишину, а за спиной никого… Темнота абсолютная… и дорожный столб, что минул только, не видать. А лай яростный вместе с рычанием уже сбоку слышится. Могута сглотнул, встать попытался, да ноги заплетаются, не дают, а у самого поджилки от ужаса трясутся. Кое-как поднялся, выровнялся и поспешил к границе следующего светового столба. Только не успел добраться до него, как огонь в факеле погас, словно сила неведомая, гневаясь, задула его. И вой вдруг мертвящий протяжный раздался чуть впереди, а никого и не видать!

Тут уже Могуте совсем не по себе сделалось, протрезвел он слегка. Быстрее кинулся вперед к еще горевшему столбу в дали, да тут сбоку как будто белая шерсть промелькнула и исчезла.

— Чур меня, чур, — бормотал испуганный до жути детина, пытаясь дойти до спасительного света и поворота к дому, — пошла прочь нечисть всякая! Я под защитой! Велес великий, защити меня! Матушка всеблагая, помоги! — вой раздался еще громче совсем рядом, и белая пушистая собака вышла перед ним на дорогу… Глаза во тьме ее странно мерцали и переливались. Могута тут же узнал убитую им псину купца. Даже отметина на её голове осталась на том месте, куда рану нанес.

Огромная собака медленно двинулась на него, опасно рыча…

Губы у Могуты затряслись, глаза стеклянные совсем сделались. Заревел мужичина в голос, что аж сопли полились.

И вдруг замер, увидев нечто во тьме, а затем, как подкошенный, замертво в снег рухнул.

--------------------------------------

Дорогие читатели!

15

Только ранним утром нашли Могуту дружинники, да и то, благодаря громкому собачьему лаю, доносившемуся со стороны пустого заснеженного склона, сильно в стороне от хоженой дороги. Три дворняжки взволнованно лаяли, носясь кругами вокруг чего-то, издали похожего на бесформенную темную груду. Носились взволнованные, прыгали, а приближаться близко боялись, жалобно поскуливая.

Приблизившись к месту, дружинники увидели неподвижное тело в снегу. То, что это Могута поняли сразу, даже не переворачивая. Его маменька еще с самого ранья пришла в приказной дом Воимира, бледная и испуганная. Сын ведь ее всегда, как бы поздно не задерживался с дружками своими, дома ночевал, а тут не пришел совсем. А вдруг с ним что-то плохое случилось? Воевода нахмурился, знамо, понимая, что такую детину еще пойди и обидь, скорее наоборот случится, но вслух то говорить не стал, а, по-отечески успокоив Морфенью, отправил ту домой, пообещав, что дружинники, как Могуту встретят, сразу его к ней и направят. И женщина уже немного успокоенная пошла обратно.

Увы, но обещание Воимира друженникам выполнить было не под силу. Потому как, когда с огромным трудом перевернули того, бывалые мужи аж побледнели и выругались тихо. Лицо Могуты было белым, с широко раскрытыми глазами, застывшими в маске абсолютного ужаса после ночного мороза, а огромная ручища к животу была прижата и что-то сжимала сильно. И не сразу увидели они, что рана огромная в грудине у него зияла, а когда чуть пошевелили его, увидели человеческое сердце, кровавым цветком застывшее в ладони.

Самому молодому дружиннику поплохело тут же, только сумел он сделать несколько шагов в сторону, как желудок выпустил всю утреннюю пищу. А народ зоркий, что мимо по утру проходил, заметил уже что что-то произошло. И так и тянуло их приблизиться и взглянуть, да вести разнести первыми.

— А ну, пшли вон! — басом пророкотал Борислав, грозно зыркая на любопытных, — Кто сунется сюда, в остроге трое суток сидеть будет. Алёша, — тут же обратился он к бледному молодому дружиннику, — поспешай к воеводе, да расскажи ему всё. Пусть еще пришлет воинов. Мы пока здесь на страже постоим. Быстро давай. И скажи, пусть ворота закроет на выезд. Проверим всех, кто еще остался.

Алёшка только кивнул, да в тяжелой кольчуге побежал в сторону приказного дома. Стыдно ему было перед товарищами, что не справился с увиденным. А с другой стороны, кто бы вообще с таким мог справиться?

Воимир, как увидел бледное лицо Алёши, понял, что что-то страшное произошло, поэтому подробности слушал уже на ходу. А когда оказался у места, даже у него, бывалого воина, чуть заутрок горлом не вышел. И ведь как-то теперь матери Могуты нужно было сказать, что сын ее любимый погиб, только видеть бабе, что с ним на самом деле приключилось никак нельзя было.

Накрыли Могуту плотным сукном темным, с трудом перетащили на деревянные носилки и в баню приказную отнесли. Там его воины омоют и должным образом приготовят к последующему погребению и оплакиванию.

— Кто же такое зло совершить мог? — проговорил воевода, стоя по колено в снегу и внимательно осматривая место.

Странно было, что никаких следов человеческих, по словам Борислава, вокруг не было. Заметили Могуту только из-за встревоженных собак, но и те вели себя очень странно, когда их отгоняли. Да и на самой дороге, как и на снегу, багряных следов крови совсем не было! Словно вырвали сердце мгновенно и заморозили.

Ведь не мог же он сам с собой такое сотворить…

— Воевода, сам знаешь, побаивались его многие, — тихо проговорил Борислав, чтобы их особо не услышали, — животину чужую мучил, а не жаловался никто, потому что Морфеньи сын. То бишь, дальние родственники князя, седьмая вода на киселе, —и Борислав сплюнул.

— Так, что ж его, за животину кто так вздернул? Не верю я, — сурово отозвался Воимир и покачал головой, — Ворота закрыть, допрос устроить с теми, кто еще не уехал и выяснить, с кем Могута вчера общался в вечёру. Наверняка в корчме был, как и всегда.

— Что матери его говорить будем, воевода? Да и народ, если прознает, заволнуется. А там, сам знаешь, и до бунта может быть не далеко.

Лицо воеводы помрачнело сильно. Снова Воимир тяжело вздохнул.

— Про то, что с ним случилось, молчать всем. Напился он в этот раз сильно и хмельной заснул на морозе, окоченев от холода. Все поняли? — сурово нахмурил густые брови воевода, обводя каждого дружинника пристальным тяжелым взглядом.

Все воины, как один, согласно ответили. Только у каждого внутри неспокойно было. Будто шевелилось нечто в глубине души, что шептало, что не конец это то еще… а только начало.

16

Весть тёмная по городищу разлетелась быстрее ветра. Сначала народ приезжий громко заверещал, увидев ворота закрытые и суровых дружинников, стеной вставших супротив всех, кто хотел выехать. А там уж и люд местный всё прознал.

Ох и крик подняла Морфенья, когда Воимир ей принёс черные вести. Убиться грозилась! Да слезами заливалась горькими, между делом обвиняя воеводу в том, что приключилось в городище, и что она обязательно доложит-то князю батюшке! Ведь где это видано, чтобы людей добрых оставляли погибать на улице!

— Ох и останется это на твоей совести, Воимир! — в сердцах кричала баба от горя, а воевода стоял — лицо темнее тучи.

Народ тихо перешептывался, обсуждая весть, а те, кто по утру рядом с местом оказались, утверждали с мрачной уверенностью, что не от мёда-то Могута замёрз, а посторался кто-то!

А кто-то вторил им тихо в ответ и говорил: «Так может купец-то, чью собаку он убил кулаком и постарался?» И снова все по новому кругу шли перемывать кости Матвею Еремеичу и его дочкам. Так-то это и до Морфеньи долетело, да и до самого купца дошло.

Когда пришёл он к приказной бане взглянуть на убийцу собаки, то тут и столкнулся лицом к лицу с убивавшейся в голос по сыну бабой. Ох и взъярилась она него! Словно ведьма лихая, кинулась в его сторону — еле удержали, проклятия сыпала и на его собаку и на дочек его, а народ-то вокруг бани приказной собрался, да и наблюдает за зрелищем.

Надоело это купцу:

— Ты почём зря, Морфенья, на меня свою злобу не лей, — спокойно сказал купец, — Собаку мою твой сын убил на глазах у воеводы и люда, и за то — получил своё наказание.

— Да что б у тебя язык отнялся, старый ты пень! — возопила баба дурным голосом и снова попыталась на него накинуться, но тут уж воевода вышел и рот ей приказал закрыть, иначе несмотря на горе и ее розгами отходит, чтобы меру знала своим словам.

Купец же плюнул, да развернулся и к себе в терем пошёл. Но не покидало его гнетущее чувство, будто расправа над Могутой как-то и с ним связана.

***

Ёрш и Шуж узнали о гибели Могуты, когда оказались с утра пораньше в корчме, чтобы сторговаться по новой и заодно проводить вчерашних приятелей, да тут-то вести и подоспели. Шуж, услышав их, даже усмехнулся сначала — не поверил. Чтобы Могута от мёда и наливок завалился в сугроб — да никогда такого не было! Каким бы пьяным детина не был, а до дома доходил исправно, потому что спать на перине всегда приятнее, чем на сырой земле.

Только, когда народ начал прибавляться и подтверждать вести, оба приятеля похмурели сильно. Быстро встали и направились к бане, куда, как сказали, дружинники перетащили тело Могуты ранним утром. Пришли — а там уже целая толпа народу, и все ведь не то, чтобы проводить пришли парня, а из любопытства посмотреть на него.

Переглянулись молча молодцы и с разрешения стражей у двери вошли в темное помещение, где уже в предбаннике стоял длинный сколоченный ящик из досок, и в нем лежал еще вчера живой Могута.

Выходили они также молча, как и зашли, но было то неприятное ощущение на грани сознания, что не спроста беда с их приятелем приключилась. Тут уж они и про купца с Морфеньей услышали от люда, громко гудевшего и спорившего, и про Беляшу несправедливо убитую… Да и вообще, что Могута на самом деле, заслужил это…

Дальше день закрутился сам собой, да так закрутился, что снова вечер наступил. Кто не успел уехать до закрытых ворот, часть уехала днем после того, как на вопросы Воимира поотвечали, а кто не успел — пришлось до утра оставаться, чтобы уже спокойно выехать в светлый день и засветло до дома безопасно добраться.

Только на утро нежданно-негаданно снова беда приключилась. И на этот раз с Ершом… Тело его нашли на дороге среди простых домов. Лежал он с белым искаженным от ужаса лицом, будто в крике замершем, в распахнутом старом верхнем кафтане до белой грудины, в которой дыра огромная зияла, а в руке у него кровавое заледеневшее сердце лежало…

Несмотря на то, что воины-дружинники быстро спохватились, да поздно уже было. Слухи покатились, как снежный ком с крутой горы. Не остановишь ничем, как не пытайся.

Купцы, что и так уже задержались в чужом городище и серебряки свои тратить не намеревались больше, быстро отправились восвояси, желая как можно быстрее убраться из проклятущего городища. А под шумок и Шуж исчез в одной из повозок, только выяснилось это уже позже. Потому как, когда Воимир пришел к его матушке в дом, та развела растерянно руками и сказала, что с утра ушел он, а куда — не ведала того.

И тем не менее, страх и ужас потихоньку окутывали Озёрное городище. Под натиском Морфеньи, потребовавшей показать ей тело сына, она пыталась склонить воеводу к тому, чтобы он раскрыл тайну его гибели, но Воимир стоял намертво, что замёрз ее сын от выпитого мёда и в том не сдвинулся ни на шаг. Уже позже созвал всех мужчин и стариков на площадь, на которой еще предыдущим днем ярмарка яркими цветами играла, а в остальное время люд на вече выходил, чтобы разрешить всем, как быть и что делать.

Кто-то из толпы сразу про волхва Ведомира вспомнил, да народ тут же и зацепился за эту спасительную мысль. Потому как раз такое страшное дело случилось у них на земле, то волхв видящий уж точно сможет им помочь. Только где искать-то его теперь? Он же одними ему ведомыми тропами ходит.

Посему решили, что направят гонцов в разные стороны, чтобы волхва отыскали, а в городище, чуть солнце зимнее на заход пойдет, чтобы все по домам запирались и на улицу носа не казали. Баб, что одни жили или с детишками малыми, к себе велено было родственникам забрать, пока не разрешится все. Так и порешили.

Расходились неохотно. Все мрачные и смурные. Купец шёл хмурый и думы свои думал. Всё никак не мог мысли отпустить. Сначала над Могутой расправа случилась, а потом Ёрш… Шуж же, как сквозь землю канул. Сбежал, значит…

Вечер наступал и принёс с собой новую тревогу. Самая большая корчма, что до поздней ночи открыта была, стояла пустая. Хозяин сердился и то и дело пересчитывал медяки, да серебряные заработанные за весь день — совсем не то, к чему привык он! Но перечить против Воимира не собирался. Слишком страшной была история, что рассказали по утру. Уж лучше дома сидеть, чем по ночам ходить, да неизвестно с чем встречаться…

17

Долгожданное утро наконец настало, чтобы разослать гонцов в дальний путь, но только еще более страшной находкой ознаменовалось оно. Пропали двое молодых дружинников в ночи, что обход дозорный делали, и нашли их только под утро. Лицо одного отражало изумление, а второго — скорее тень рока. У обоих были вырваны сердца, как у Ерша и Могуты до них.

Воимир, когда узнал, поверить не смог. Не шёл, а почти бежал к месту, но годы не позволяли ему в тяжелых доспехах бегать, как молодцу. И все равно воевода торопился. Все его дружинники, как сыновья родные ему были. Увидев двух молодых воинов, лежавших неподвижно на снегу, он под тяжестью ноши на колени перед ними осел. Голову опустил, слезы скупые с глаз стёр. Сам им глаза прикрыл ладонью. Поднялся темнее тучи.

— Обоих в баню снесите. Как положено проводим их… — глухо проговорил воевода, стоя окруженный дружинниками.

Никогда с подобным он не встречался. Кто мог приблизиться к двум здоровым и сильным воинам и вырвать у них сердца? Что за лихо тёмное поселилось на их земле? Может колдовать кто начал? Так, откуда такому жестокому колдовству в их городище взяться? Тут все Велеса, Макошу, Перуна, да других светлых богов славили. Жертв кровавых исстари не было, дары щедрые подносили, что земля и природа посылали: урожай спелых яблок, пшеницы, мёда. Всего того, что земледельцы на полях, да в земле сырой у себя выращивали.

Глядя на то, как четверо воинов уносили носилки с телами, Воимир в глубокой задумчивости пребывал какое-то время:

— Пока волхв у нас не покажется, все ночные дозоры снимаю. С заходом солнца по домам всем расходиться. Кто на улицу сунется — на свой страх и риск.

Пол дюжины гонцов разъехались по разным сторонам в поисках волхва. Люд же, что узнал о решении Воимира ночные дозоры отменить из-за гибели двух воинов, заволновался сильно, даже зароптал. Никому не хотелось оказаться в опасности. Глава, однако, встал на сторону дружинников, растолковывая непонятливым и заодно убеждая их (и себя в том числе), что опасность угрожала только тем, кто окажется в ночной час на улице. И, кажется, это объяснение немного успокоило. Еще очень хотелось верить, что Волх явится в самые ближайшие сутки, и Озёрное снова заживет, как и раньше. Да только надеждам их не суждено было исполниться…

Закрывая врата и расходясь по домам (только в приказном доме оставались сам воевода и дюжина дружинников, остальных отпустил Воимир по родным), страшился народ грядущей ночи. Старшие в домах почти не спали: всю ночь лучины держали горящими в светце, да за огнем следили, чтобы не погас он. Ставни с сумерек во многих домах позакрывали, так казалось, что безопаснее было.

На утро, наконец, пришла радостная весть: никто в городище за прошедшую ночь не погиб. Только перешептывались люди, что собачий вой протяжный слышали в округе и будто звон далекий хрустальный, от которого поджилки морозом сами покрывались. Но ночью всякое привидеться могло, только вот у всех этот звук по описанию одинаковый был. Хотя от того, что все живы остались, уже радостно было! И, значит, что решение Воимира после сумерек быть в доме — было правильным.

Так жизнь в Озёрном городище снова по-тихоньку пошла своим чередом, но немного иначе. Обе корчмы вынуждены были закрываться гораздо раньше привычного, но мужики, в отсутствие работы на земле, охотно шли думы подумать, да и обсудить за кружкой мёда, кто еще слышал вой или звон, и на что тот похож был. Даже, бывало, ссоры устраивали из-за этого, что не так собеседник описал свои переживания!

Так прошёл месяц. Зима вошла в глубокую пору. Ночи стали еще темнее и наступали еще раньше. Холод словно сковал все вокруг, окутывая городище ледяной пеленой.

В доме купца почти всё было по-прежнему. Сёстры не разговаривали друг с другом. Гордея так и вовсем делала вид, что сестёр у нее не существовало. Всё также выгуливала она дорогие наряды, да бусы с каменьями и жемчугами, только молодцы особо внимания больше не обращали ни на нее, ни на Любаву. Словно невидимками они стали. Да и кузнец Белояр, что раньше частым гостем был в тереме, уже давно перестал заходить, что Гордею очень сильно расстраивало и злило. Ну пропала Настька в темную ночь, так уже два месяца как минуло! Сколько еще по ней печалиться можно было?

В отличие от старшей и на удивление домашних Любава становилась более внимательной к другим и заботливой к отцу. Не потому, что все еще вину свою чувствовала за гибель сестры. Её она и так никогда не забудет. А потому что вдруг видеть начала, какой самовлюбленной и пустой была всё это время. Заодно, к своему удивлению, на Никиту начала с интересом посматривать. Раньше она только и смеялась над ним, да шутила не зло, но все равно он для нее дворовым был, а она-то королевна, лебединая царевна! Потому смотрела она только на богатых сыновей из других теремов. А как беда приключилась и относиться в городище к ним стали иначе, увидела она истинное к себе отношение. И поняла, что не там она мужа надежного искала. А надежный — вот же он, всё время рядом был… Ох, и глупая же Любава была!

***

Так прошел еще месяц. О городище Озёрном, что на реке Улони стоял, уже дурная слава успела разнестись по окрестным деревням и сторонкам дальним. Народ старался обходить его стороной, а люди торговые только уже по совсем крайне необходимости заезжали и отправлялись в дорогу сразу же по утру.

Вскоре четверо гонцов воротились обратно, волхва так и не найдя. Но оставалась надежда на двоих оставшихся.

И вот, в середине самого лютого месяца появился у ворот городища Ведомир — высокий старец. Появился словно из морозной пелены соткался. В длинных светлых одеждах, подпоясанных плотным поясом, сверху на плечах лежал плащ из тяжелой медвежьей шкуры, в руке был высокий деревянный посох.

Как тут народ обрадовался! Сбежался волхва встречать! Кланялся до земли, да помочь упрашивал чтобы избавил он городище от тёмных сил. Воимир с главой тут как тут явились, встречая гостя. Хотели было повести его сначала отведать еды горячей, да только старец остановился.

18

И действительно: всё случилось так, как и сказал людям волхв. Только народ ведь часто помнит одну выгоду приобретаемую, а вот предупреждения забывают.

Городище Озёрное снова зажило прежней жизнью, и по ночам никто не пропадал и воя странного со звоном ледяных колокольчиков больше не слышал. Обе корчмы вновь работали до поздней ночи, и хозяева с радостью принимали гостей приезжих.

Наступила ранняя весна. Люди начинали потихоньку готовится к работам на земле: проверяли инструмент, чинили, если что-то в негодность пришло. Незаметно с первой ярмаркой вернулся и Шуж в материн дом при мешке серебряных и в добротном костюме. Главе сказал, что родственники по батюшке предложили поработать на них, вот он и задержался помочь им. Между делом поинтересовался, были ли еще случаи гибели мужиков, а как услышал, что после прихода Ведомира вся нечисть оставила городище в покое, так и выдохнул спокойно, но запомнил, что за пределами нельзя было оставаться после сумерек и тем более у воды.

Сразу повеселел, шутить начал, а воеводу встретил, так вообще сказал, что серьезным стал и как праздник урожая подойдет, он и женится сразу. Воимир лишь взглядом проводил удальца, допрашивать, где был, не стал. Не до него было.

Река Улонь — самая быстрая дорога и главный торговый путь от княжеского Нов-Города до феосских жарких поселений на юге и до земель скильдовых на севере, наконец-то оттаяла. День становился всё длиннее, а ночи короче. Но тут-то и поджидала людей опасность. Забыли они, о чем волх говорил.

Сначала двое рыбаков пропали, кто вверх по течению отправился в однодеревке рыбу ловить. Подумали, что перевернуться они могли, течение же после зимы сильное было. Погоревали и забыли. Потом еще несколько мужиков пропало, кто в ту же сторону к острову лесистому отправился. И их тоже не нашли. А следующим вечером увидели вдруг несколько пустых однодеревок. Кинулись в ледяную воду вытаскивать, да в ужасе отскочили прочь. Лежали в них мужики мёртвые с вырванными сердцами и лицами искарёженными от ужаса.

Тут-то и вспомнили, что волхв сказал. Собрались на вече и всем городищем порешили в сторону острова того не плавать больше. Да только от их решения жарко не стало. Потому как путь торговый известен был многим, и много столетий уже насчитывал. И когда первые струги, да ладьи торговые поплыли вновь по делам своим, жители Озёрного с мрачными лицами наблюдали порой как в предрассветной тьме выплывали из тумана со стороны острова пустые лодки словно сами по себе плывущие. По началу воины Воимира несколько раз пытались остановить их, но находили одну и ту же картину — все, кто был на судне мёртвыми оказывались.

Долго ли, скоро ли, весть о проклятом острове и городище Озёрном, что недалеко от него стоял, разнеслась по округе. Купеческие, да торговые ладьи днём предпочитали останавливаться в Прибрежном городище в полу дне пути до Озёрного, а остров тот проплывали, держась ближе к противоположному берегу, но у Озёрного также не останавливались, спеша миновать и его.

Так шло время. С момента гибели дочери купец всё печальнее становился, да на следующий год уже отказался ехать за товарами. Вместо себя Никиту снарядил с мужиками проверенными. Деньги ему вручил, товары на продажу, да и благословил на дорогу, как будто сам в путь отправлялся.

Месяцы шли, вот уже и лето подходило к концу, а Никиты всё не было. Любава себе места не находила. За отцом приглядывала. Внимательной стала, заботливой. Младшую сестру часто вспоминала, и благодарила ее в мыслях за доброе отношение ее. А еще все думала, что, как вернётся Никита, она сама ему сердце своё первая откроет. Да всё не возвращался молодой купец, и вестей от него не было.

А ладьи и однодеревки всё также продолжали пропадать, и мужиков у острова находили мёртвыми. Но сами жители соваться туда не рисковали. И что за чудище там поселилось, а тем более — как с ним справиться, — не ведали того. И слава у Озёрного становилась всё мрачнее и мрачнее. А сердце девичье — все надеялось и ждало.

Вот и праздник урожая наступил. Тут и молодцы свататься пошли к девицам-красавицам. Старшая Гордея так и не приняла слов Белояра, и всё ждала, что придёт к ней кузнец, да посватается. Потому грубо отвадила тех немногих, решившихся у ее батюшки в жёны ее просить. Молва поползла, что старшая купеческая дочка зазналась больно. Порог вскоре опустел. А Белояр так и не пришёл.

К Любаве тоже сватались, но она честно говорила, что жениха ждет сердцу милого и просила не серчать на отказ.

И Никита вернулся в начале первого осеннего месяца! Любава сама выбежала навстречу к нему. Щеки румяные у девицы, глаза горят. Полгода всего прошло, а как он возмужал! Видно было, что путь оказался не легким, и испытаний он прошел немало. Но вернулся живой со всеми мужиками, да товаром редким диковинным добротным!

Сильно постаревший Матвей Еремеич обрадовался ему, как сыну родному. Обнял крепко его, по плечам похлопал! Баню тут же приказал топить и стол накрывать пышный! А Никита в сторону Любавы всё смотрит, и взгляд у него такой ясный и прямой.

Пока распрягали коней, товары пересчитали, да все в амбар и горницу перетаскали, уже и ночь глубокая наступила. Мужики грязные, да пыльные с дороги с огромной радостью в баню пошли, а потом в ночи сидели за столом и о странствиях своих дальних рассказывали. Никита сидел, да всё больше слушал, не перебивал, давал мужикам выговориться. Матвей Еремеич внимательно за ним наблюдал, и на губах его впервые расцвела едва заметная теплая улыбка.

На утро Никита в присутствии Матвея Еремеича распределил по справедливости плату между рабочими. Поблагодарил каждого, для каждого слова добрые нашёл так, что все вернулись по домам с добрым сердцем. Старый купец снова довольно улыбнулся. Всё правильно Никита делал, по-человечески и по честому.

Собирался было Никита пойти товары в купеческую книгу записывать, да купец остановил его.

— Что же ты, — тепло проговорил Матвей Еремеич, — о своём желании не спрашиваешь?

19

В тот же месяц и Шуж женился. Жену взял себе под стать, хитрую да своевольную. Правда, узнал о том, уже после свадьбы. Народ потешался, да с любопытством наблюдал за молодыми. Невестка с матушкой-то его не приняли друг друга сразу же. И поговаривали, что Шуж свою женушку поколачивал время от времени, дабы характер ее вольный присмирить.

Время тихонько шло дальше. Глядя на счастье Никиты и Любавы, Гордея все смурнее и смурнее становилась, что на внешней красоте лица сильно сказывалось. Зависть-то черная никого еще красивым не делала. Отгородилась она ото всех, с батюшкой нелюбезна стала и не скрывала того. Говорила, что не сильно-то он любит ее, раз замуж первой не выдал.

Когда в первый раз Гордея за заутроком это сказала едко, Любава с Никитой даже есть перестали. Оба смотрели на нее с потрясением на лицах и укором. Матвей Еремеич был же спокоен. Взглянул на дочь и сказал:

— Так ты же, Гордеюшка, сама женихов от себя прогнала. К тебе и Велиславов сын нынче сватался. А он умелый работник и мужик крепкий, разумный. И Ставр приходил, что лошадьми торгует, да двор большой держит. Более жёсткий он по характеру, но хозяин хлебосольный и бережливый.

Гордея фыркнула громко, да тут же из-за стола с раздражением встала:

— Что ж это вы мне, батюшка, всяких конюхов немытых, да смердов предлагаете? Хотите, чтобы я тоже в земле копалась с утра до ночи? Вон, Любаву-то вы поберегли, за Никиту отдали.

Любава аж вслух выдохнула от изумления. Никита только нахмурился, да сжал ладонь жены, взглянув на нее и молча давая понять, чтобы не говорила она старшей ничего поперёк.

— То, вон, за Настей всё бегали, оберегали её! Подарки ей самые лучшие привозили, а нам с Любавой всё ерунду какую-то! А где теперь Настя? А нету её! — выплюнула старшая.

Матвей Еремеич аж замер от таких слов словно по лицу его дочь родная ударила!

— Гордея! — Никита аж поднялся из-за стола от возмущения, — Да как смеешь ты такое отцу своему говорить! — громко произнес он, желваками играя.

— А ты мне рот не затыкай! — зло засверкала глазами красавица в ответ, — Ты мне не муж! Лучше за своей женой приглядывай!

— И то, правда. С женой мне гораздо больше повезло, — обрубил Никита жестоко, чем заставил Гордею резко замолчать. В горнице тишина абсолютная настала. Некоторое время Гордея смотрела на Никиту будто испепелить его хотела. Видно было, как грудь у нее вздымалась от ярости, словно душило ее нечто невидимое. А затем она резко вышла из-за стола и из горницы, даже не поблагодарив за еду.

Матвей Еремеич опечалился сильно. Поверить не мог, что родная дочь, о которой он с детства заботился, могла такое ему в лицо сказать. Он-то себя корил, что всё старшим дорогие гостинцы привозил, а младшей совсем простые вещи, но те, что она у него просила.

Любава кинулась к отцу, по плечам его гладить начала, успокаивать.

— Батюшка, ты не слушай её слова ядовитые! Со злости это она тебе наговорила. Всегда ты нам самые лучшие подарки привозил, такие диковинные, что еще выдумать надобно было! Даже не представляю, как вы с Никитой их находили, но привозили всегда! Насте она завидовала сильно по одной причине, что Белояр ее в жёны выбрал… Гордея сама ведь за него замуж желала выйти, поэтому и отказывала всем, кто приходил…

Тяжело вздохнул старый купец, нахмурился сильно, да головой покачал. А сказать — так ничего и не сказал. Вон из горницы вышел.

С тех пор раздор поселился в доме его, как черная гниль, что добротное крепкое дерево разъедает. И центром этого раздора была его старшая дочь.

К счастью, нагрянул на следующее лето к купцу как-то родственник дальний с сыном. Красив был молодец, немногословен, но на Гордею поглядывал пристально и внимательно. Взгляд у него был еще такой темный с поволокой, и тяжесть какая-то вокруг него чувствовалась. Да Гордея растаяла вся будто околдовали ее. И родственник дальний попросил отдать Гордею замуж за сына.

Матвей Еремеич не хотел соглашаться. Чувствовал, что не тот человек перед ним был, но Гордея, когда гости ушли, пришла, да в крик впала. Что коли, не отдаст он ее замуж за молодца этого, она больше ни на кого смотреть не будет. Пришлось отцу добро дать.

Вскоре сыграли свадьбу Гордеи. Погрузили уже замужнюю девицу вместе с сундуком с приданным на повозку, и отправили в новую семью. На том больше о ней и не слышали…

Но, говорят, не сладко пришлось с мужем ей. Оказался он не любый и жестокий. А там, где любви и сострадания нет, и счастья не будет…

И как бы печально это не звучало, но вздохнули после отъезда старшей все домашние свободнее и радостнее. А тут еще у Любавы с Никитой ребеночек как раз родился. Матвею Еремеичу некогда было печалиться.

Белояр же, что любимую потерял, женился все-таки через три года после несчастья. Взял себе в жёны очень скромную девушку, внешне чем-то на Настю похожую, и зажил с ней в своем тереме.

***

А время все текло дальше и дальше. Весна сменяла лето, лето зиму, а затем еще раз так трижды по три раза и еще раз трижды три. Спустя год после рождения двойни у Любавы, батюшка ее отошел в мир иной, оставив полноправным хозяином вместо себя Никиту.

А тем временем нечто таинственное и злое продолжало собирать свою жатву, чем ввергло Озёрное городище в замкнутость и оторванность от остального мира. А все остров тот проклятый, что посреди Улони был. Бывало, что по теплым дням вода красной делалась, но не от заката багряного солнышка, а от крови, что с торговых ладей сочилась…

Поговаривали, что народ из ближайших деревень да городищ всем миром кинулись к волхву за помощью. Ведь, сколько уже мужчин молодых, да старых погибло.

И Ведомир пришел на зов. Обряд на реке совершил, и чудище невидимое, кажется, успокоилось и уснуло…

Да только начали появляться слухи то тут, то там, что не навсегда уснуло оно, и что охраняет оно цветочек волшебный и сокровища несметные. И кто цветочек тот достать сможет, счастливым станет...

20

Долго ли, коротко ли прошло тридцать долгих лет…

Можно сказать, что сменилось целое поколение.

Те, кто были молодцами, да девицами стали матушками, да батюшками. Много дел по хозяйству и в семье — ни одной свободной минутки! Крутись, да вертись, деток малых успевай кормить, да за домом с мужем приглядывать. А еще за соседями нужно поспевать смотреть, а то вдруг у них что появится, так нужно, чтобы у самих еще лучше было!

Люди они везде люди… Радуются, ссорятся, мирятся, завидуют и даже злобу источают.

Озёрное городище вновь расцвело, вновь торговцы на ярмарки приезжать стали. Да и многие позабыли, что тридцать лет назад-то было. Кто-то еще ребенком был несмышленым, а кто-то уже стариком стал немощным. Короткая память у людей.

Только зло, что однажды совершенно было, так просто из мира не уходит…

***

Поздним летним вечером Мих стоял на берегу пристани и с тревогой вглядывался в тёмное течение Улони. На сердце было тяжко. Он прошелся по старым скрипучим доскам в одну сторону, а затем снова обратно и вновь прислушался.

Показалось ему, что пение как будто издали разносилось. Замер. Снова прислушался. Показалось.

Вода тихо плескалась под досками. Где-то в заводи выныривала рыба, звучно разрезая спинными плавниками поверхность воды.

Мих довольно улыбнулся, на миг забывая о беспокойстве. Рыбы в этом году будет много! Значит, и торговля хорошо пойдет. И на зиму запасов собрать получится так, что в случае лихого какого времени, на всё городище еды хватит. Никто голодным не будет.

За прозорливое видение нового главу Озёрного люди очень хвалили. Мих был рачительный мужик, выдержанный, серьезный, вокруг пальца не обведешь.

Снова как будто плеск раздался громкий чуть в стороне вверх по течению. Мих, не мигая, уставился в одну точку.

—Эй! Есть кто? — сложив ладони вокруг рта, крикнул он в темноту. Голос его зычный, да громкий хорошо был слышен на воде.

Вдруг позади скрип досок раздался. Мих обернулся. К нему по настилу навстречу шел мужчина лет пятидесяти с неприятным лицом.

— Что? Не видно еще? — поинтересовался пришедший, вставая рядом и глядя в том же направлении.

Мих вздохнул и снова к воде повернулся.

— Нет… Не возвращался еще.

Утром рано рыбак один местный отправился за уловом в тихую заводь, что вверх по течению была. А к вечеру так и не вернулся. И жена встревоженная прибежала к Миху и воеводе Бориславу, еле слезы сдерживая.

Вот и стоял теперь Мих на пристани, да в стремнину вглядывался, надеясь небольшую однодеревку увидеть и мужика пожурить за то, что супругу свою волноваться заставил. Только, вот, предчувствие было у него не очень хорошее. Да и старый Шуж зачем-то пожаловал. Просить что-то, видно, хочет…

— Мих, ты… это… — глава вдруг резко поднял руку, заставляя того замолчать, и всмотрелся вдаль. Что-то блеснуло на поверхности, показываясь из-за широкого поворота реки.

Шуж напряженно стоял рядом, тоже вглядываясь.

Однодеревка появилась, да не одна, вместе с ней ладья большая из-за поворота выплыла, да обогнала скорлупку, и прямо к пристани, будто кто направлял, курс держала.

Вроде как и стихло все внезапно вокруг. Ни пения ночных птиц, ни криков зверей. А небо ночное такое ясное, и звезды рассыпаны словно жемчуга. И месяц белый уж по небу ходит высоко.

Мих почувствовал, как Шуж забеспокоился, но уйти побоялся.

— Мих! Шуж! — раздался раскатистый басистый голос воеводы Борислава, что Воимира сменил на посту. Богатырь прошел по пристани с факелом в руках, и доски под его мощными шагами жалобно запели.

Ветер вдруг внезапно поднялся, унося черный дым от факелов высоко в небо.

— Смотри, воевода, — только и сказал Мих, взглядом указывая в ночную тьму.

Ладья с раскрытым парусом плавно скользила по воде, но огней на палубе не было видно, как и людей. Будто пустая она была и чье-то волей невидимой управлялась.

А ладья всё плыла и плыла ровно по направлению к пристани.

Когда деревяный каркас лодки слегка стукнулся об доски пристани, ладья остановилась. Мужчины молча смотрели на корабль, но никто им навстречу не выходил.

Борислав сурово нахмурился и, высоко подняв факел, пошел осматривать лодку. Рядом с ним Мих пошёл, а Шуж остался стоять позади.

И стоило Бориславу осветить палубу широкую, как рука его крепкая дрогнула от увиденного. Потому что картина, представшая глазам воеводы и Миха, была очень страшная.

Мертвые воины неподвижно спали беспробудным сном, и сердца их были вырваны из грудин и лежали в ладонях мужчин…

А тем временем где-то вверх по Улони к Озёрному городищу приближались ладьи молодого князя Енисея, среднего сына великого правителя Нов-Города. Возвращался он домой после удачной торговли с южными землями и сбора податей на пограничных территориях и об опасности страшной не ведал…

Продолжение следует...

---------------------------------------------------

Дорогие читатели!

В продолжение нашего литмоба "(Не)Добрые сказки новая история от

Анны Миральд "Царевна-Квакушка, или Умом Топи не понять"

https://litnet.com/shrt/qLPN