Нежность в клетке.

1 глава

Москва, декабрь. Город засыпало снегом так, будто кто-то на небе решил устроить метель специально для того, чтобы проверить прочность человеческих нервов. Пробки, сугробы, вечно опаздывающие маршрутки, сбившиеся с графика аэропорты, заледеневшие тротуары, на которых москвичи традиционно ломали руки и ноги, — всё это было привычным московским декабрьским колоритом, который горожане традиционно ненавидят и которым традиционно гордятся перед гостями столицы.

«У нас в Москве зима настоящая, не то что в вашей Европе», — любят говорить они, потирая ушибленные места.

Алиса этого почти не замечала.

Она сидела в уютной кофейне на Патриарших прудах, закутавшись в огромный серый свитер, который делал её ещё более миниатюрной и хрупкой, чем она была на самом деле. Свитер этот, кстати, стоил как месячная зарплата среднего менеджера, но выглядел так, будто его связала любящая бабушка где-нибудь в деревне — мягкий, объёмный, бесконечно уютный, с длинными рукавами, в которые она то и дело прятала замёрзшие пальцы. Длинные волнистые чёрные волосы рассыпались по плечам, падая на лицо непослушными прядями, когда она наклоняла голову. Серые глаза — большие, с тёмными густыми ресницами, которые делали взгляд одновременно наивным и глубоким, как у героинь старых чёрно-белых фильмов — задумчиво смотрели в окно на падающий снег.

Она любила снег. Любила это чувство, когда мир вдруг становится тише, чище, словно кто-то стёр все острые углы и оставил только мягкость и белизну. В детстве она могла часами стоять у окна, наблюдая за снежинками, прижимаясь лбом к холодному стеклу, пока мама не звала её пить чай с мёдом.

Мамы давно не было. А снег всё падал.

Если бы художник писал портрет зимнего утра, он выбрал бы именно её.

— Алё! Земля вызывает Алису! — Перед её лицом щёлкнули тонкие пальцы с идеальным маникюром — вишнёвый гель-лак, ни одной заусенки, форма «миндаль», аккуратный французский френч на безымянном. Катя следила за ногтями так, будто от этого зависела её карьера. Впрочем, для журналиста внешность тоже не последнее дело.

Алиса моргнула и вернулась в реальность.

— Ты где витаешь? Я уже третий раз повторяю! — Катя смотрела на неё с притворным возмущением, но в глазах прыгали смешинки.

— Прости, задумалась, — улыбнулась Алиса, отпивая остывший раф. Безнадёжно остывший, кстати. Она так замечталась, что кофе превратился в просто молоко с сиропом — тёплое, сладкое, но уже не то. — Снег так красиво падает... Ты посмотри, Кать, ну правда же сказка?

— Снег падает, экзамены валятся, жизнь удалась, — хмыкнула Катя, хрустя круассаном. Она всегда ела быстро, будто боялась, что кто-то отнимет. Привычка с детства, когда в доме не всегда было всё в достатке, когда мать тянула её одна и каждый кусок был на счету. — Кстати, как там твой Чайковский? Выучила всего?

— Не всего, а один этюд, — рассмеялась Алиса, и смех у неё был тихий, будто она боялась кого-то разбудить. — Да нормально. Профессор сказала, что у меня «тонкая душевная организация», но пальцы пока отстают от души. Говорит: «Алиса, вы чувствуете музыку сердцем, но техника хромает. Придётся ещё месяц долбить гаммы, милая моя».

— Ой, у тебя всегда душевная организация, — махнула рукой Катя, проглатывая последний кусок круассана и тут же жалея, что не взяла второй. — Ты у нас принцесса в башне. Тонкая, нежная, загадочная. Не то что я — лошадь рыжая. Лошадь, которая гаммы не долбит, а статьи строчит в редакцию ночами.

— Не смей так говорить, — нахмурилась Алиса, и серые глаза её стали серьёзными. — Ты красивая. Очень. Просто ты этого не видишь. У тебя огонь внутри. А это дороже всякой там «тонкой организации».

— Ладно, проехали, — отмахнулась Катя, не любившая комплименты. — Кстати, как там твой дракон? Охраняет сокровище?

— Папа? — Алиса погрустнела, и в серых глазах мелькнула тень, словно облако закрыло солнце. Она отставила чашку и обхватила себя руками, будто ей вдруг стало холодно, хотя в кофейне топили отлично. — Он сам не свой в последнее время. Какой-то конкурент достал, Корсаков. Слышала такое?

— Корсаков? — Катя наморщила лоб, вспоминая ленту новостей. Она вообще много читала — привычка будущего репортёра. — Тот, который в девяностых чуть ли не крышеванием занимался, а теперь легальный бизнесмен? У него же сеть торговых центров, да? И ещё гостиницы вроде бы. Я про него материал как-то собирала — тёмный тип, мутный. Из грязи в князи, как говорится.

— Он самый, — кивнула Алиса. — Ему нужна земля папы под строительство нового курорта на юге. Там место потрясающее, мы с папой ездили прошлым летом — сосновый бор, выход к морю, тишина. Папа хотел там санаторий построить, для ветеранов, между прочим, почти бесплатный. А этому просто бабло нужно, очередную золотую милю для богатых. Папа не хочет продавать. И этот... в общем, начались какие-то тёрки.

Алиса замолчала, собираясь с мыслями. Ей не хотелось грузить подругу своими проблемами, у Кати своих хватало. Но слова сами рвались наружу — слишком долго она держала всё в себе, слишком привыкла улыбаться и делать вид, что всё хорошо.

— Папа по дому ходит чёрнее тучи, — продолжила она тихо, глядя в окно на снег, но уже не замечая его красоты. — Охрану удвоил, со мной разговаривает, но я же вижу — думает о другом. По ночам не спит, всё с какими-то бумагами сидит. Вчера зашла к нему в кабинет в два часа ночи — думала, уснул уже, хотела пледом укрыть. А он сидит в кресле с бокалом виски, смотрит в одну точку. Не пьёт даже — просто смотрит. Я спрашиваю: «Пап, ты чего?» А он вздрогнул весь, обернулся и улыбнулся так... натянуто, знаешь? Будто маску надел. Сказал: «Всё хорошо, дочка, иди спи. Завтра рано вставать». Но я же вижу, что не хорошо. Совсем не хорошо.

— Страшно? — серьёзно спросила Катя, откладывая салфетку и впервые за утро становясь абсолютно серьёзной. В её глазах не осталось ни смешинки.

— За папу? Да. — Алиса помолчала, провожая взглядом женщину за окном, которая тщетно пыталась поймать такси, махая рукой. Машины проносились мимо, обдавая её снежной пылью. — За себя? Знаешь, я так привыкла к охране, к этим людям за спиной, которые ходят за мной в магазин, в консерваторию, даже в туалет, прости господи, что уже не помню, каково это — просто идти по улице одной. Просто дышать полной грудью. Просто быть как все.