Ненавижу тебя ненавидеть

Между работой и жизнью. Ло

Я сегодня не на работе. Технически.

У меня выходной. Четверг. Один из четырёх. День, когда я не ловлю на себе заинтересованные взгляды Егора Свиридова, пока поправляю ему штаны, и не слышу, как Яник Белов, не глядя, бросает мне «спасибо», принимая из моих рук свежеотглаженную рубашку.

Сегодня я здесь как зритель. И это нарушает все законы мироздания. Парадные двери, которые я вижу только насквозь, идя с ворохом грязного белья. Запах — не крахмала и пота, а холодного парфюма и ожидания. Странно.

Я стою у входа в партер, рядом с Марьей Ивановной. Мы незнакомы здесь. Я в своих лучших джинсах, которые сама сшила из двух старых пар, в чёрном топе и в туфлях на платформе, в которых можно выдержать восьмичасовую смену. Мои волосы, обычно стянутые в тугой, служебный пучок, сегодня свободны. Крабик сзади — мой бунт. А на губах — помада. Ярко-розовая, «Электрический закат». Броня. Без неё я чувствую себя голой, прозрачной, как та самая девочка-призрак из костюмерной.

Я выгляжу высокомерной. Я это знаю. Застывшее лицо, прямой взгляд. Я смотрю на зал, который знаю как свои пять пальцев, и вижу в нём другую геометрию. Опасную. Я жду их.

«Книжные черви».

Я отправила купоны почти шутя, когда они заговорили о встрече. Стало дико забавно: а что, если они придут? Сюда? На мою территорию, но по другую сторону рампы? Может быть, тогда призраки из чата станут хоть немного реальнее.

И вот я жду. Сжимаю в кармане телефон. И перед тем, как зайти в зал, отправляю в общий чат сообщение, набирая его дрожащими пальцами:

Ло: Встречаемся после выступления в буфете. Я буду с мороженым и вином.

Словно бросаю бутылку в море. Надежды много, шансов мало. Всё это так глупо. Кто придёт? Яр, может быть. Та самая, которая пишет про «три копейки и мечту». Остальные… они, наверное, просто вежливо промолчали.

Зал погружается в темноту. Я сажусь на своё место — не самое лучшее, но с хорошим обзором. Я здесь не для того, чтобы блистать. Я здесь, чтобы наблюдать. И ждать.

На сцене начинается дождь. Искусственный, но от этого не менее гипнотичный. Я знаю каждый механизм, который его создаёт, каждую каплю из тонкого силикона. Но сегодня я просто смотрю.

Появляются танцоры. В знакомых мне потрёпанных трениках и толстовках, которые я сотни раз стирала и штопала. Я вижу знакомые лица. И среди них — его. Егор Свиридов.

Моё тело мгновенно напрягается. Ожидание гадкой шутки, пристального взгляда. Но его здесь нет. Там, на сцене, под этим пепельным светом, он другой. Его движения, обычно такие развязные и наглые, здесь собраны, сконцентрированы. В них есть злость, но не та, мелкая и бытовая, что он выплёскивает на меня, а какая-то вселенская, отчаянная. Он хорош. Чёрт возьми, он действительно хорош. Он не звезда, не Белов. Он — часть механизма. Но часть виртуозная. И впервые за все эти месяцы я позволяю себе признать: его любят в театре и фанатки не просто так. Он горит на сцене. Правдой или мастерски сыгранной ложью — неважно. Он горит. И я, против воли, заворожена. Мне от этого становится неловко и горько — как будто я все это время видела только его мерзкую ухмылку и не замечала… этого.

А потом появляется он. Яник Белов.

Он выходит из тени, и зал замирает. Я видела его вблизи сотни раз — потного, уставшего, капризного, благодарного. Я знаю каждую родинку на его спине, шрам на колене, который нужно маскировать. Но здесь, на расстоянии, в свете софитов… он незнакомец. Икона.

Он сбрасывает капюшон, и его лицо в пятне уличного фонаря — не лицо «золотого мальчика», а маска титанической усталости и смирения, за которым бушует буря. Его танец — это не просто хореография. Это капитуляция и бунт одновременно. Каждое движение я знаю, я видела его на репетициях, чинила костюм после этого прыжка. Но сегодня, собранные воедино, пропитанные этой давящей атмосферой отчаяния, они производят на меня эффект разорвавшейся бомбы.

Я сижу недвижимо. Моя каменная маска даёт трещину. Внутри всё переворачивается. Я смотрю на этих людей, чью потную одежду стираю каждый день, и вижу их впервые. Вижу артистов. Вижу боль, которую они носят в себе и которую выплёскивают на сцену. И мне становится стыдно. Стыдно, что я, Ольга, которая шьёт им костюмы, думала только о потайных швах и пятнах, а не о том, что эти швы и пятна — часть истории, которую они рассказывают.

Когда гаснет свет и начинаются бешеные овации, я хлопаю медленно, с какой-то внутренней, новой почтительностью. Не к ним, как к звёздам. А к труду. К тому, что я, оказывается, тоже к нему причастна. Костюмерша. Не просто функциональный элемент. Я — часть этого. Я помогаю создавать эти образы, эту магию, от которой сейчас зал сходит с ума.

Я выхожу из зала одной из первых, с вихрем мыслей в голове. Прямо в буфет. Моё обещание. Мороженое и вино.

Бармен, парень с бородкой, смотрит на меня с лёгким удивлением — привык видеть меня в рабочем халате, а не в джинсах. Я заказываю бутылку белого вина и одно мороженое. «Одно?» — переспрашивает он. «Пока что одно», — говорю я, и голос звучит не так уверенно, как хотелось бы.

Сажусь за столик в углу. Ставлю перед собой бутылку и стакан с шариком ванильного мороженого. Абсурдная комбинация. Мороженое и вино. Какой-то детский лепет, попытка быть милой. А я не милая. Я Ольга из костюмерной. Сейчас я это особенно остро чувствую.

Я жду.

Пять минут. Десять. Зал пустеет, буфет наполняется людьми, их смехом, звоном бокалов. Никто не подходит. Никто не смотрит в мою сторону. Конечно. Почему я вообще думала, что это сработает? Они увидели сообщение, скинули его в архив и забыли. Они живут своей жизнью. А я сижу здесь, в своём розовом панцире из помады и джинсов, и жду призраков.

Стыд ползёт по спине холодными мурашками. Я отхлёбываю вино. Оно кажется кислым. Я ковыряю мороженое. Оно тает. Как и моя дурацкая надежда.

Строчка. Строчка. Ло

Утро пахнет крахмалом и несбывшимися мечтами.

Я открываю глаза в семь пятнадцать, и первая мысль — не о кофе, не о том, что сегодня четверг и до выходных ещё целая вечность. Первая мысль: нужно закончить рукава к понедельнику.

Я сажусь на кровати, путаясь в старом, выцветшем пледе, который таскаю за собой с шестнадцати лет. Моя комната — двадцать два квадратных метра, заваленных тканью, нитками, эскизами и бесконечными, неоправданными надеждами. На стенах — не обои, а выкройки. На столе — не косметика, а напёрстки. На подоконнике — не цветы, а манекен. Я назвала его Джорджо. Джорджо стоит там уже три года, ждёт, когда я сошью для него что-то стоящее.

Я смотрю на эскиз, приколотый к пробковой доске над изголовьем. Платье. Нет, не платье — исповедь. Тёмно-синий шёлк, текучий, как вода. Асимметричный подол, рукава-крылья, вырез лодочкой. Я рисовала его полгода назад, в три часа ночи, под вой сирены за окном и собственное бессилие. Я хочу увидеть его на сцене. Хочу, чтобы свет софитов скользил по этим складкам, чтобы актриса чувствовала себя в нём не просто одетой, а защищённой. Хочу, чтобы это было моё имя в программке: «Художник по костюмам — Ольга Ветрова».

Вместо этого сегодня я поеду в театр и буду штопать трико, которое Егор Свиридов порвал на вчерашней репетиции. Потому что он вечно орёт: «Мне жмёт!», а на самом деле просто не умеет беречь чужой труд.

Я отворачиваюсь от эскиза. Не смотрю. Нельзя смотреть на мечту, когда идёшь на службу. Иначе она, мечта, начнёт плакать.

---

Душ. Кофе. Джинсы. Чёрная водолазка. Волосы в тугой, безжалостный хвост. Никакого крабика. Сегодня я не зритель. Сегодня я Оль, рабочая единица, функциональный элемент.

В метро я листаю ленту. «Книжные черви» тихо переругиваются в чате из-за экранизации какого-то романа. Аля, как обычно, ставит миллион восклицательных знаков. Яра молчит — наверное, монтирует тот самый злополучный ролик, после которого я три дня ловила на себе странные взгляды администрации. Мила присылает фото своего кота. Я ставлю сердечко. На душе теплеет.

Но потом поезд ныряет в тоннель, связь пропадает, и тепло уходит. Остаётся только глухая, привычная вибрация колёс.

---

В театр я захожу через служебный вход. Здесь пахнет по-настоящему — краской, деревом, пылью и чужим потом. Мой запах. Запах работы.

В костюмерной меня ждёт гора. В прямом смысле. На стуле — кипа рубашек, требующих ушить рукава. На вешалке — плащ Белова, у которого оторвалась подкладка. На полу — те самые трико Свиридова, с рваной дырой на колене.

— Оленька, привет! — в мастерскую вплывает Яна из гримёрки, вся в блёстках и сигаретном дыме. — Там у Свиридова пуговица отлетела, просил пришить. Сказал, срочно.

— Пуговица, — повторяю я бесцветно. — Срочно.

— Ага. И вообще, он сегодня в настроении, так что ты это…

Яна многозначительно поджимает губы и исчезает, оставляя за собой шлейф дешёвого парфюма.

Настроение у Свиридова. Прекрасно. Значит, день будет долгим.

Я беру иглу. Вдеваю нитку. Руки работают на автомате, пока мозг пытается диссоциироваться от реальности и улететь обратно к эскизу синего платья. У него такая красивая линия декольте. Я вымеряла её с точностью до миллиметра. Там, на бумаге, этот вырез дышит. А здесь, в реальности, я пришиваю пуговицу к рубашке человека, который называет меня «девочка-утюг» и искренне считает это комплиментом.

— Оль, привет! Ты мою футболку починила?

Я поднимаю голову. В дверях стоит Антон, второй состав Белова. Добрый, рассеянный, вечно теряющий личные вещи. Ему я улыбаюсь почти искренне.

— Забирай. И постарайся не виснуть на ней в следующий раз, когда будешь изображать падение с лестницы.

— Обещаю, — ржёт он, забирает футболку и уходит.

В костюмерной снова тихо. Только швейная машинка гудит, как рассерженный шмель. Я переключаюсь на плащ Белова. Подкладка расползлась по шву — надо перестрачивать. Сосредотачиваюсь на ровной строчке. Нитка бежевая, почти незаметная. Идеально.

— Ого, Олька на боевом посту!

Голос, от которого у меня каждый раз сводит скулы.

Я не оборачиваюсь. Продолжаю строчить.

— Я к тебе, между прочим, с любовью, — в голосе сквозит насмешка. — А ты даже не смотришь.

Егор Свиридов облокачивается на дверной косяк, загораживая проход. На нём толстовка нараспашку, под ней — голая грудь, потный после репетиции. Волосы мокрые, прилипли ко лбу. Он тяжело дышит и улыбается. Эта улыбка у него особенная — наглая, самоуверенная, как у человека, который знает, что ему всё сойдёт с рук. Потому что он талантлив. Потому что у него фанатки. Потому что он — Свиридов, звезда кордебалета, пусть не Белов, но достаточно хорош, чтобы закрывать глаза на его выходки.

— Твои трико на вешалке, — говорю я, не поднимая головы. — Заштопала.

— О, спасибо, зайка.

Зайка.

Я медленно, очень медленно выключаю машинку. Поднимаю глаза. Смотрю на него в упор. В моём взгляде — лёд. Арктика. Вечная мерзлота.

— Меня зовут Ольга.

— Да ладно тебе, Оль, — он усмехается и делает шаг в мастерскую. — Мы ж свои люди. Работаем вместе. Могли бы и на «ты».

— Мы на «вы».

Он приближается. Я чувствую запах его пота и дезодоранта — терпкий, мужской, слишком близкий. Пячусь к столу, нащупываю край. Внутри всё дрожит от злости, но снаружи — ни одна мышца не дрогнет. Не дождётся.

— Слушай, — он наклоняет голову, разглядывая меня, как экспонат. — А почему ты всегда такая колючая? Тебе кто-то сказал, что если всё время строить из себя недотрогу, это сексуально?

— Тебе нужно ещё что-то, кроме трико?