Необоснованная жестокость

Глава 1

Деньги пахнут.

Это первое, что я поняла, когда начала работать здесь. Не те деньги, что лежат в банкомате, свеженькие и хрустящие. А те, что переходят из рук в руки. Они пахнут чужими ладонями, дорогим лосьоном после бритья, иногда — коньяком, а чаще всего — пылью от штор и скрытным, приглушенным запахом этих номеров, где люди прячут то, чего стыдятся.

Сегодня этот запах был особенно едким. Он исходил от двух пятитысячных купюр, которые Лика зажала мне в руке вместе с ключ-картой от люкса «Сосны».

– Подмени, Алиска, — её голос был сладким, как подгнившая груша. — Там тот, постоянный. Максим. Ужин заказал. Я домой рвану, ребёнок заболел. А ты, я слышала, очень нуждаешься.

«Очень нуждаешься».

Эти слова впились в меня, как заноза под ноготь. Я посмотрела на её накладные ресницы, на пухлые губы, подведённые дешёвым карандашом.

Она знала. Все знали. Знают, что я живу от зарплаты до аванса, что после оплаты съёмной дыры на окраине и лекарств маме от моей «очень хорошей» работы в приличной гостинице остаётся ровно на макароны и яйца. Знают и пользуются.

Я хотела сказать «нет». Отказаться. Вернуть эти бумажки, пропахшие её дешёвым парфюмом. Но перед глазами встала мамина банка с таблетками.

Вчера вечером она, пытаясь меня обнадёжить, сказала:

– Доченька, в этой так мало осталось. Значит, скоро поправлюсь.

Она не смотрела на ценник. Я — смотрела.

— Хорошо, — выдавила я, забирая ключ и деньги. Лика улыбнулась победоносно.

Теперь я стою перед тяжёлой дверью люкса, поправляю белый воротничок и накрахмаленный передник. Моя форма — мой доспех и моя униформа одновременно. Она делает меня невидимкой, обслуживающим персоналом, деталью интерьера. Сегодня мне хочется в ней раствориться по-настоящему.

Я стучу. Вежливо, два раза.

Вместо привычной для этого номера тишины — оглушительный удар басов из колонок, мужской хохот и звон стекла.

Сердце ёкнуло. Не один.

Дверь распахивается не сразу. Сначала щёлкнул замок. Передо мной возник мужчина. Лет тридцати пяти, дорогая мятая рубашка, взгляд мутный, но цепкий, темные волосы. Он обвёл меня с ног до головы, медленно, как оценивают товар на полке.

— О! Служба доставки! — крикнул он через плечо, широко улыбаясь. — Принесла нам ужин, мужики!

Его дыхание пахло виски и чем-то ещё, неприятным.

Я попыталась сделать своё служебное лицо — нейтральное, вежливое, пустое.

— Добрый вечер. Ужин.

— Проходи, проходи, красавица! Не стесняйся! — Он отступил, жестом приглашая внутрь.

Я вкатила тележку в номер. Воздух был густым — от табака, алкоголя, мужского парфюма и пота. В центре гостиной, на диване, сидели ещё двое. Один что-то громко рассказывал, размахивая сигарой. Другой тупо уставился в телефон. А в кресле у окна, спиной к зареву городских огней, сидел он.

Максим.

Я видела его мельком в коридорах. Всегда один. Всегда молчаливый. Сейчас он держал в руках бокал, слегка покачивая темно-красной жидкостью. Он не смеялся. Просто смотрел. На меня, на своих друзей, на всю эту картину. Его взгляд был как у человека в зоопарке — холодный, наблюдательный, немного отстранённый.

— Куда ставить, девочка? — крикнул тот, что открыл дверь.

— Где будет удобно гостям, — автоматически ответила я, направляясь к столу.

Пока я расставляла тарелки, доставала приборы, завернутые в полотняные салфетки, я чувствовала на себе их взгляды. Как будто я была не горничной, а экспонатом. Шутки посыпались сразу, как только я наклонилась, чтобы поправить скатерть.

— Ох, форма-то какая строгая... А что под ней? — проворковал мужчина с сигарой.

— Девушка, а вы здесь только ужин подаёте? Или меню есть посерьёзнее? — Это был тот что открыл дверь.

Он подошёл слишком близко. От него разило потом и спесью.

Я молчала, стиснув зубы. Делала свою работу. Каждое движение отточено, автоматично: тарелка, приборы, хлеб, бокал. Мои руки не дрожали. Дрожала где-то внутри, в самой глубине, где жила та Алиса, которая рисовала эскизы в тетрадке и мечтала о другом воздухе, о другом запахе.

— Да бросьте вы, парни, человек работает, — вдруг лениво произнёс тот, что с телефоном. Но в его голосе не было заступничества. Была скука. Как будто он защищал не меня, а свой покой.

Я поставила последнюю тарелку. Почти сделала.

— Всё готово. Приятного аппетита.

Я развернула тележку, чтобы уехать. Но один из них «случайно» преградил мне путь.

— Что так быстро? Выпей с нами за знакомство. Макс, а? Угости девочку.

Он потянулся к бутылке. Его рука скользнула мимо неё и легла на мою — на той самой руке, которой я держала тележку. Прикосновение было липким, влажным, неслучайным.

Всё внутри меня сжалось в один тугой, раскалённый комок. Я дёрнула руку.

— Мне нельзя. Я на работе.

Голос звучал тоньше, чем я хотела.

— Работу всю жизнь делать будешь! — засмеялся парень с сигарой. — А такой компании не видать больше!

Я посмотрела на Максима. Искала спасения, поддержки, просто человеческого взгляда. Он встретился со мной глазами. В его голубых, невыразимо холодных глазах не было ничего. Ни злорадства, ни участия.

Было лишь ожидание. Чего? Чтобы я заплакала? Убежала? Или... согласилась?

Темноволосый налил коньяк в чистый бокал и протянул мне.

— Ну? Не уважаешь?

В этот момент лопнуло что-то. Не терпение — его не было уже давно. Лопнул страх. Или гордость. Я не знаю.

— Нет, — сказала я чётко, отодвигая бокал. — Я не пью с гостями.

В номере на секунду повисла тишина, заглушая даже музыку. Потом темноволосый фыркнул.

— О! Гордая! Максим, где ты находишь таких?

И тут, наконец, заговорил он. Не повышая голоса. Даже не меняя позы.

— Хватит.

Слово упало, как ледяная глыба. Все замолчали. Он медленно поставил бокал, поднялся. Подошёл ко мне, не глядя на своих притихших друзей.

— Ты испортила настроение моим гостям.

Глава 2

Уборка — это медитация. Особенно уборка после таких, как они. Каждое движение — вытряхивание пепельницы, сбор осколков, смахивание крошек со стола — это ритуал очищения. Не комнаты. Себя.

Я работала на автопилоте, агрессивно шаркая щёткой по узорам персидского ковра, где вчера лежали его деньги. Я стерла и этот след.

Всё. Больше ничего не напоминало о вчерашнем вечере, кроме хаоса в мини-баре и тяжёлого запаха, въевшегося в шторы. Я распахнула французское окно на балкон. Резкий, морозный воздух ворвался в комнату, смешиваясь с духами и табаком. Хорошо. Пусть вымораживает.

Я собирала осколки хрустального бокала — того самого, из которого он пил. Острые, холодные грани сверкали на ладони. На секунду мне захотелось сжать их посильнее, чтобы физическая боль перебила ту, другую, глупую и ранящую.

Но я просто аккуратно высыпала их в мусорный пакет. «Хрупкое», — написала бы я на коробке, если бы упаковывала. Я упаковываю хрупкое каждый день. Своё достоинство. Свои нервы.

Номер был выпотрошен. Постоялец выехал рано утром, даже не заглянув на ресепшен. Стандартно. Мне оставалось только пропылесосить и сменить бельё. Я уже потянулась к злополучному креслу у окна, чтобы проверить, не завалилось ли что под него, когда услышала щелчок.

Тихий. Чёткий. Звук ключ-карты в замке.

Ледяная волна прошла по спине. Они не могли вернуться. Их нет.

Дверь открылась.

На пороге стоял он. Один. В том же тёмном кашемировом пальто, без шапки. Ветер с балкона шевель его короткие, тёмные волосы.

Мы замерли, глядя друг на друга. Он — на меня в моём синем рабочем халате поверх формы, в перчатках, с мусорным пакетом в руке. Я — на него, такого чужого и такого внезапно ворвавшегося в эту стерилизуемую реальность.

Он вошёл первым, нарушив тишину. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он не извинился за вторжение. Не удивился. Прошёл мимо, как мимо мебели, к мини-бару.

— Забыл, — произнёс он просто, не глядя на меня.

На барной стойке лежали часы. Тонкие, с чёрным циферблатом, на кожаном ремешке. Дорогие до безобразия. Он взял их, привычным жестом обернул вокруг запястья, защёлкнул пряжку. Звук был громким в тишине.

Я стояла, не двигаясь. Пакет в моей руке вдруг показался невыносимо пошлым, мои перчатки — грязными. Я чувствовала запах мусора, который от него исходил. Свой запах.

Он повернулся ко мне, оперся о стойку. Его взгляд, тот самый, холодный и оценивающий, скользнул по мне с головы до ног и обратно. Задержался на моих глазах. Наверное, искал там следы вчерашних слёз. Я не отвела взгляда. Пусть ищет.

— Прошлый раз вышло... грубо, — начал он. Слово «извините» даже не витало в воздухе. — Мои друзья иногда перегибают палку. Но услуга была оказана. Терпение — тоже услуга.

Он снова полез в карман. Не за пачкой, а за тонким, гладким конвертом. Кремового цвета. Положил его на барную стойку между нами. Легко, небрежно. Как кладут ключи от машины.

— Сейчас я здесь один. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в морозном воздухе с балкона. — И мне скучно. Останешься — будет втрое больше, чем вчера.

Я посмотрела на конверт. Потом на него. В голове пронеслась буря цифр.

Три вчерашних суммы. Это — полгода маминых лекарств. Это — возможность урезать бесконечные смены. Это — шанс накопить на курсы и выдохнуть. Моё тело, преданное и уставшее, кричало: «Возьми! Просто возьми! Закрой глаза, подумай о чём-то другом, это всего на час...»

Но из глубины, откуда-то из самого нутра, поднялось другое. Не гнев даже. Нечто большее. Жгучее, горькое, оскорблённое чувство, которое кричало, что я — не вещь. Что моё «нет» вчера что-то значило. Что если я возьму эти деньги сейчас, то всё, что было до этого — все унижения, вся злость, вся эта пыль в глотке — обесценится. Станет просто прелюдией к сделке.

И это «нет» вырвалось само. Тихо. Без дрожи. Твёрже, чем я могла ожидать.

— Нет.

Он медленно поднял на меня глаза. Впервые за всё наше короткое знакомство в его холодных, голубых глазах мелькнуло неподдельное, чистое удивление. Как будто дорогой, отлаженный механизм дал сбой. Он не понял.

— Что? — переспросил он, как будто не расслышал.

— Я сказала «нет», — повторила я уже громче, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Возьмите свой конверт.

Я развернулась. Сделала шаг к двери. Потом второй. Ждала, что он окликнет, схватит за руку, засмеётся. Тишина за спиной была оглушительной. Я дошла до двери, взялась за ручку.

— Жаль, — раздался его голос. Спокойный, ровный. Без злости. С лёгкой, непонятной интонацией. — Глупо.

Я вышла, не оглядываясь. Закрыла дверь. Пошла по коридору. Ноги были ватными, внутри всё дрожало от выброса адреналина. Я сделала это. Я сказала «нет» деньгам, которые решали всё. Я, Алиса Соколова, горничная из захолустья, только что отказала человеку, который, вероятно, мог купить весь этот отель, не почёсываясь.

На полпути к служебному лифту я сунула руку в карман халата, чтобы убрать ключ-карту. И наткнулась на что-то маленькое, твёрдое, холодное.

Я остановилась. Достала.

На ладони лежала запонка. Неброская, из тёмного матовкого металла, с едва заметной гравировкой в виде стилизованной волны. Она должна была сверкать на манжете его рубашки. Она упала, и я, убирая, машинально подобрала её, не отдавая себе отчёта.

Я сжала её в кулаке. Острый край впился в ладонь.

Сдать в «потерянные вещи»? Вернуть? Нет. Он бросил мне деньги на пол. А его запонка — это теперь моя добыча. Маленький, никому не нужный трофей в бессмысленной войне. Доказательство того, что я была здесь. Что это всё было на самом деле.

Я спрятала её обратно в карман, поглубже. Она жгла меня, как раскалённый уголёк.

Когда я спускалась в служебном лифте, трясясь от холода и от чего-то ещё, я вдруг поняла, что впервые за долгое время чувствую не беспомощность. А ярость. Чистую, направленную, драгоценную ярость.

И это было страшнее всего.

Глава 3

Мусорный пакет рвался, отяжелевший от пустых бутылок и вчерашней похмельной скверны. Я волокла его к контейнерам, спрятанным за углом отеля, и каждый шаг отдавался ноющей болью в спине.

Ночь после того «нет» я не спала. Ворочалась, сжимая в кармане пижамы холодную запонку, прокручивая моменты: его удивлённый взгляд, конверт на барной стойке, цифры, которые могли изменить всё. И свое собственное, идиотское, непоправимое «нет».

Утро было хмурым, морозным. Небо нависло низким грязновато-белым одеялом. Снег под ногами скрипел предательски громко. Я хотела тишины. Пустоты. Чтобы ветер выдул из головы все мысли.

Вывалив мусор в бак с глухим стуком, я прислонилась к холодной кирпичной стене, закрыла глаза. Вдыхала колкий воздух, пытаясь поймать хоть запах сосен, а не этой вечной смеси моющих средств и чужих жизней.

И услышала рык двигателя. Низкий, сытый, неспешный.

Открыла глаза.

Черный внедорожник, огромный и брутальный, как танк, мягко подъезжал к расчищенной парковке у главного входа. Он пыхтел белым паром, и сквозь тонированное лобовое стекло я разглядела профиль. Чёткий, сосредоточенный.

Максим.

Он приехал. Снова.

Сердце ёкнуло и замерло где-то в районе желудка. Я застыла, надеясь, что меня не заметят за углом, в тени, в моем синем рабочем халате поверх формы — идеальный камуфляж для прислуги.

Машина остановилась. Двигатель заглох. Тишина повисла звонкая, морозная. Дверь водительская открылась.

Он вышел. Один. В тёмном длинном пальто, без шапки, руки в карманах. Он сделал пару шагов и… остановился. Повернул голову. Его взгляд, точный как лазер, нашёл меня в полумраке у мусорных контейнеров.

Время растянулось. Между нами лежало метров десять хрустящего снега и целая вселенная молчаливого пренебрежения. Он первый нарушил тишину.

— Ты ещё здесь.

Его голос был ровным, без интонации. Не вопрос. Констатация. Как будто он обнаружил, что пыльный шкаф всё ещё стоит на месте.

Что-то дерзкое, острое, подогретое бессонницей и обидой, кольнуло меня изнутри.

— А вы — снова здесь, — выпалила я, и мои слова повисли в воздухе маленькими облачками пара.

Он чуть скривил губы. Не улыбка. Скорее, непроизвольное движение.

— Я заплатил за месяц вперёд. — Он сделал паузу, его глаза скользнули по моему лицу, задержались на синяках под глазами, которые я не смогла скрыть. — Запонку не находила?

Вопрос ударил неожиданно. Я почувствовала, как тот самый кусочек металла в глубине кармана будто накалился. Он помнил. Он заметил.

Ложь пришла бы легко. «Нет, не видела». Но что-то во мне, уже раскалённое его присутствием, взбунтовалось.

— После ваших вечеринок мы находим много разного, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Чаще всего — мусор.

Его брови чуть приподнялись. На сей раз в его взгляде промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее интерес. Как у учёного, обнаружившего у подопытной мыши неожиданную реакцию.

— Дерзко, — произнёс он, и в его голосе впервые появился оттенок — лёгкий, насмешливый. — Это потому, что я предложил тебе деньги?

«Ты». Не «вы». Это «ты» обожгло сильнее любой насмешки.

— Это потому, что вы считаете, что всё можно купить, — сорвалось с моих губ, прежде чем я успела подумать. Я слышала, как голос дрогнул от нахлынувшей ярости. — Доброе слово, извинения, уважение... Вы думаете, это всё продаётся в вашем мини-баре?

Его лицо стало каменным. Тень интереса исчезла, сменившись ледяной непроницаемостью. Он медленно, не спеша, сделал шаг в мою сторону. Не для того, чтобы приблизиться, а чтобы сократить дистанцию власти. Я не отступила, хотя всё нутро кричало бежать.

— А что ещё? — спросил он тихо, и его тихий голос был страшнее любого крика. — Доброе слово накормит твою мать? Извинения оплатят её лекарства? Уважение согреет вас в вашей конуре на Полевой, двенадцать?

Воздух вырвался из моих лёгких, словно от удара. Холод проник под кожу, в кости. Он знал. Он не просто «слышал». Он узнал. Нарочно. Прокопался в моей жизни, как в мусорном баке.

— Не лезь в мою жизнь, — прошипела я, и голос мой звучал чужим, сдавленным от ужаса и бешенства.

— Ты сама в неё вошла, — холодно парировал он, — когда подобрала те деньги с пола. Не покупайся на дешёвую гордость, Алиса. Она роскошь, которую ты не можешь себе позволить.

Он повернулся и пошёл к парадному входу, оставив меня стоять на ледяном ветру. Его слова висели в воздухе, впиваясь в меня тысячами ледяных игл.

Я стояла, дрожа, не от холода, а от унижения, которое было глубже, страшнее вчерашнего. Он видел меня насквозь. Видел мою бедность, мою уязвимость, моё отчаяние. И использовал это как самое острое оружие.

Я собрала последние силы, развернулась и почти побежала к чёрному ходу, к своему спасительному, грязному, знакомому служебному люку. Мои ботинки скользили по утоптанному снегу.

И на пороге, уже хватая рукой железную ручку, я не выдержала. Оглянулась.

Он стоял у стеклянных дверей отеля, уже повернувшись ко мне спиной. Но в последний момент, словно почувствовав мой взгляд, он тоже обернулся.

Наши взгляды встретились через промороженное пространство парковки.

Это не было влечением. Это не было ненавистью в чистом виде. Это была искра. Короткая, яростная, опасная вспышка в холодном воздухе. Искра настоящего противостояния. Он — охотник, уверенный в своей силе. Я — зверёк, загнанный в угол, но оскаливший зубы.

Он медленно, почти незаметно, кивнул. Не как человек. Как шахматист, признающий нестандартный ход противника. Потом развернулся и исчез за стеклянными дверьми, в тепле и роскоши, которые он купил.

А я, всё ещё сжимая в кармане его запонку, толкнула тяжёлую металлическую дверь и нырнула в полумрак служебных коридоров.

И я, к своему ужасу, понимала, что первая дрогнувшая искра страха в моей груди погасла, уступив место чему-то другому.

Острому. Живому.

Почему он за мной наблюдает?

Глава 4

Неделя пролетела в странном, выматывающем вакууме. Максима не было. Его номер «Сосны» стоял пустым, тёмным и запертым, как склеп. Но его присутствие витало в каждом уголке моей смены.

Шорох денег в конверте у администратора. Обрывки разговоров девочек на ресепшн:

– Говорят, он в Москве, дела…

– А мне кажется, у него тут любовница...

Даже запах — едва уловимый шлейф дорогого парфюма в лифте — заставлял меня вздрагивать.

Я ловила себя на том, что прогоняю в голове тот разговор у мусорных баков. Его слова:

–…в вашей конуре на Полевой, двенадцать.

Они жгли сильнее любой пощёчины. Он не просто хотел унизить. Он хотел показать, что владеет информацией.

Владеет мной.

И самое страшное — у него это почти получилось. Я начала вздрагивать от звонка телефона, нервно оглядываться в пустых коридорах. Он знал, где я живу. Эта мысль не давала спать.

А потом был странный инцидент. Света, старший администратор, сунула мне в руки две тысячи рублей, деловито бросив:

– Чаевые. Тебе.

Я замерла.
— От кого?
Света пожала плечами, уже погружаясь в монитор.
— Не помню. Мужик какой-то. Сказал — передай той, горничной, что «Сосны» убирает. Мол, за старание.

Я сжала купюры. Они были обычными. Но в голове застучало:

«Он. Это он. За что? За „нет“? Это плата за молчание? Или… проверка?»

Я так и не решилась их потратить. Они лежали в моём шкафчике, отдельно от остальных денег, как ядовитый плод.

И вот — ночная смена. Самая тихая, самая длинная. Обычно с одиннадцати вечера до семи утра в отеле воцарялась мёртвая зыбь. Тихое гудение систем, редкие звонки на ресепшн от полуночников, которым нужна зубная паста или ещё одно одеяло.

Я любила эти часы. Можно было думать. А я думала о нём. Прокручивала его холодные глаза, пытаясь разгадать, что за ними скрывается. Скука? Злоба? Или что-то ещё, чего я не понимала?

Мои мысли прервал нарастающий гул моторов за стенами. Не один. Несколько. Громких, натужных. Фары мелькнули в окно коридора, выхватывая из темноты летящий снег.

Я подошла к окну. На парковку, разбрасывая сугробы, въезжали три внедорожника. Двери хлопали, смех, крики — мужские и женские — резали ночную тишину. Из первой машины вышел он.

Максим. В чёрной водолазке и тёмных джинсах, без пальто. Он что-то сказал девушке на высоких каблуках, которая тут же заливисто рассмеялась, и повёл всю компанию — человек десять — к главному входу.

Ледяная тяжесть опустилась мне в живот. Нет. Только не сейчас. Только не я одна.

Через минуту на стойку ресепшн, где я замещала ушедшую на перекур администраторшу, обрушился шквал. Они ввалились все разом, принося с собой холод, запах дорогого алкоголя, духов и разгорячённой праздности.
— Эй, красавица! Ресторан открыт? — гаркнул парень в меховой жилетке, хлопая ладонью по стойке.
— Ресторан закрывается в одиннадцать, — автоматически ответила я, чувствуя, как голос звучит тонко и неестественно. Я не смотрела на Максима. Я смотрела на жилетку, на серьгу в ухе у другой девушки, куда угодно, только не на него.
— Открой! — сказал он.
Не крикнул. Сказал. И все замолчали.
Я подняла глаза. Он стоял чуть позади всех, опираясь о высокую стойку для зонтов. Смотрел прямо на меня. В его взгляде не было ни злорадства, ни приказа. Было спокойное, почти научное ожидание. Как будто он задал эксперимент и ждал результата.
— Я… я не повар. И бармен ушёл, — попыталась я возразить.
— Нам не нужно меню из трёх страниц, — отчеканил Максим. Его голос перекрыл начавшийся ропот. — Открой зал. Принеси то, что есть: сырную тарелку, фрукты, хлеб. Виски, водку, лёд. Всё есть в запасах. Или нет?
Последняя фраза была обращена уже ко мне лично. Вопрос, на который есть только один правильный ответ.
Я знала, что есть. Знаю каждую банку оливок, каждый запасной ящик алкоголя в подсобке. Отказ означал бы вызов, скандал, жалобу. И моё немедленное увольнение. Света закрыла бы глаза на многое, но не на срыв крупного заказа и скандал с таким клиентом.
— Есть, — выдавила я. — Но счёт за обслуживание ночью…
— Будет оплачен. Втройне, — он закончил за меня. И отвернулся, как будто вопрос был исчерпан. — Ведите, — кивнул он мне в сторону ресторана.

Мои ноги стали ватными. Я вышла из-за стойки, почувствовав на себе десяток глаз — любопытных, насмешливых, оценивающих. Я повела их по тёмному коридору к двери ресторана, моя связка ключей звеняще дрожала в руке.

Я слышала за спиной их смешки, обрывки фраз:

«…строгая какая…», «…Макс, где ты таких находишь?..».

Я открыла ресторан, щёлкнула выключателями. Зажглись только дежурные светильники, отбрасывая длинные тени от стульев, поставленных на столы. Это было похоже на опустевший театр, куда ворвалась непрошеная труппа.
— Уютненько! — крикнула кто-то из девушек, и все снова засмеялись.

Следующий час стал для меня кошмарным автоматом. Я металась между кухней и залом, как загнанная белка.

Руки сами находили на складе сыры, колбасы, доставали хрустальные бокалы и тяжёлые графины. Я нарезала, раскладывала, открывала бутылки, чувствуя, как запах виски смешивается с потом на моей спине.

Я избегала смотреть в их сторону. Но краем глаза видела всё.

Они расположились за большим угловым столом. Максим сидел во главе, откинувшись на спинку стула. Он почти не пил. Просто наблюдал. За мной. За своими гостями. Иногда что-то тихо говорил, и окружающие тут же внимали, замирая. Его власть над ними была абсолютной и неоспоримой. И я была частью этого спектакля — обслуживающим персоналом в его личном театре.

Как-то раз, когда я ставила новую бутылку воды на стол, парень в жилетке вдруг потянулся и хлопнул меня по бедру.
— Молодец, шустрая!
Я отпрянула, как от огня. Графин с водой качнулся, и несколько капель упали на скатерть. В зале на секунду воцарилась тишина.
— Игорь, — раздался голос Максима. Тихий, но прорезающий шум. — Руки прочь от обслуживающего персонала. Ты не в борделе.
Тот, Игорь, засмеялся смущённо, но убрал руку. А Максим взглянул на меня. В его глазах не было защиты. Было раздражение. Как будто я своим неловким движением нарушила ход его вечера.
— Уберите, — кивнул он на капли.
Я кивнула, сжав губы, и побежала за салфеткой. Унижение горело у меня на щеках.