Необручница: История любовницы короля

Аннотация + дисклеймер.

Промо

– Ана, иди сюда! – мать оторвала меня от работы, которую, между прочим, в семье делаю только я, лет эдак с семи.

Синяя рыба, синявка в простонародье, которую любят маги с повышенным магическим фоном, воняет хуже сдохшей лошади. Кушать такую в закусочных – дурной тон. Поэтому рыба чистится, отмачивается в двух водах, потом коптится, чтобы немного сбить ужасный дух. И, тщательно завёрнутая в упаковку, уносится любителями этого деликатеса. Разумеется, магами, потому что лумеры это есть никогда не будут.

Ну, а мне достаётся «почётная» семейная работа – проводить первичную обработку. И всё благодаря моему убитому обонянию. Впрочем, в семье рыбака со временем все привыкают к рыбьему амбре, впитывающемуся во всё окружающее – от одежды до волос. Мы сами становимся рыбами. Отец – рыба-молот, потому что работает с утра до вечера, матушка – тетраодон, чьё тело потеряло стройную форму от многочисленных беременностей и охотно заполнило пустоту, оставшуюся от последних родов, жирком.

И мы, шестеро детей, – их стая рыбок, похожих друг на друга, кроме последнего, мальчика, нашего шустрого конька. Чтобы Мать Всемирья послала сына, нашему отцу пришлось вытерпеть сначала пятерых девчонок, среди которых я – четвёртая. Ни самая старшая, имеющая почётное место среди детей, ни младшая, любимая. Ни то, ни сё, как говорится. Какая судьба, такая и внешность. Ни то, ни сё… Даже имя звучит словно огрызок – Ана. Ни Ания, ни Анниалия. Единственный плюс – начинается на А и имеет даже две буквы «а». Матушка говорит, что имена, начинающиеся на «а» – самые счастливые. Как говорится, не смогла дать красоты, так именем утешила.

– Ана, выйди из-за прилавка, подойди к госпоже, – просит мать.

Давно заметила я эту красавицу – нежная, будто медуза с развивающимися лентами на тончайшей ткани платья. Рассматривать магов всегда интересно, ведь над их внешностью постаралась магия нашего мира. Словно созданные самыми нежными красками Матери Всемирья, они живут, чтобы прославлять своим существованием любовь и надежду. Остальные краски, тёмные, достались нам, лумерам…

Я послушно подошла к сирре, отирая на ходу руки о передник. Чешуя у синявки мелкая, колкая, так просто не ототрёшь, не говоря про запах. Так и есть, госпожа прикрыла нос кружевным платком, сбрызнутым каким-нибудь ароматом: ходить по нашему рынку тоже, знаете, дело не из лёгких для нежных душ.

– Благостного тебе дня, дитя. Твоя матушка сказала, что тебя зовут Ана. Сколько тебе лет, Ана?

Я кашлянула, так как от смущения в горле перехватило, и не сказала ни слова. Это про себя я могу без умолку думать, а говорить вслух… Однажды мне отбили всё желание болтать по пустякам, и с тех пор молчание стало моей привычкой.

– Она молчунья у нас, без дела и слова не скажет, – за меня ответила матушка не без гордости. Я с удивлением взглянула на неё. – Ей исполнилось восемнадцать, прекрасная сирра.

– Хм, вот как… Это похвальное качество, – в голосе магессы послышалось одобрение. Дальше она задавала вопросы матери. – Я вижу, она у вас не брезгливая. Так ловко чистила рыбу…

О да! Одним ловким движением вспарывала брюхо и выбрасывала вонючие кишочки, отделяя попадавшиеся ценные молоки (будущее лекарство для бесплодных) в специальную чашу.

– Ана – самая ловкая из моих дочерей, сирра.

– Сколько их у вас?

– Пятеро, сирра. Ана – четвёртая.

– Чиста ли твоя дочь, госпожа? – вдруг голос магессы немного понизился.

И матушка так же, отзеркаливая интонацию, ответила:

– Чиста, как слеза Основателя, сирра. Да хоть лекарю покажите её – правды не изменит.

Я не поняла. Матушка пытается продать меня вместо рыбы? Или вместе с рыбой? Сирра перехватила мой вопросительный взгляд. Улыбнулась:

– Ана, мы с мужем уезжаем на остров, у нас контракт на год. И я как раз подыскиваю сообразительную служанку на это время. А если понравишься нам, то сможешь остаться до тех пор, пока сама не захочешь уйти...

==============================================================

Уважаемые читатели!

Перед тем, как перейти к чтению мы настоятельно рекомендуем ознакомиться с некоторыми моментами.

1) Книга уже находилась на сайте, по некоторым причинам её перезаливаем заново. Текст можно считать эксклюзивным, на других сайтах мы её не публиковали. Согласно обновлённым правилам сайта, при перепубликации книга не может иметь статуса впроцессника, поэтому сразу ставим "Завершено" или, но главы будут дополняться по мере их редактирования - не за один день. Предстоит сложная работа - см. пункт 2.

2) В данной версии будут удалены подробности, связанные с постельными сценами. Конечно, концепт книги страдает, но против общеизвестных изменений в УК РФ относительно рекламы ЛГБТ и прочих антискреп, мы не готовы идти. Оставляем сюжетную линию для знакомства с персонажами.

3) Несмотря на то, что "Необручница" - часть "Люмерийского цикла", мы постарались сделать так, чтобы книга читалась и отдельно. Впрочем, как многие другие книги цикла.

Если вас заинтересует жизнь и судьба других персонажей цикла, то вот список. Нумерация книг соответствует количеству уже написанных сюжетов.

ЧАСТЬ 1: НА ОСТРОВЕ ЛЮБВИ

Любовь не знает логики, она выше разума. Любовь пребывает на вершинах, над долинами разума. Это существованье возвышенное, венец бытия, и редкому человеку она дается.

Джек Лондон, «Мартин Иден»

Глава 1, в которой меня покупают вместе с рыбой

Несколько лет назад

– Ана, иди сюда! – мать оторвала меня от работы, которую, между прочим, в семье делаю только я, лет с семи.

Синяя рыба, синявка в простонародье, которую любят маги с повышенным магическим фоном, воняет хуже сдохшей лошади. Кушать такую в закусочных – дурной тон. Поэтому рыба чистится, отмачивается в двух водах, потом коптится, чтобы немного сбить ужасный дух. И, тщательно завёрнутая в упаковку, уносится любителями этого деликатеса. Разумеется, магами, потому что лумеры ЭТО есть никогда не будут.

Ну, а мне достаётся «почётная» семейная работа – проводить первичную обработку. И всё благодаря моему убитому обонянию. Впрочем, в семье рыбака со временем все привыкают к рыбьему амбре, впитывающемуся во всё окружающее – от одежды до волос. Мы сами становимся рыбами. Отец – рыба-молот, потому что работает с утра до вечера, матушка – тетраодон, чьё тело потеряло стройную форму от многочисленных беременностей и охотно заполнило жирком пустоту, оставшуюся от последних родов.

И мы, шестеро детей, их стая рыбок, похожих друг на друга, кроме последнего, мальчика, нашего шустрого конька. Чтобы Мать Всемирья послала сына, нашему отцу пришлось вытерпеть сначала пятерых девчонок, среди которых я – четвёртая. Ни самая старшая, имеющая почётное место среди детей, ни младшая, любимая. Ни то, ни сё, как говорится. Какая судьба, такая и внешность. Ни то, ни сё… Даже имя звучит словно огрызок – Ана. Ни Ания, ни Анниалия. Единственный козырь – начинается на А и имеет даже две буквы «а». Матушка говорит, что имена, начинающиеся на «а», самые счастливые. Как говорится, не смогла дать красоты, так хоть именем утешила.

– Ана, выйди из-за прилавка, подойди к госпоже, – просит мать.

Давно заметила я эту красавицу – нежная, будто медуза с развивающимися лентами на тончайшей ткани платья. Рассматривать магов всегда интересно, ведь над их внешностью постаралась магия нашего мира. Словно созданные самыми нежными красками Матери Всемирья, они живут, чтобы прославлять своим существованием любовь и надежду. Остальные краски, тёмные, достались нам, лумерам…

Я послушно подошла к сирре, отирая на ходу руки о передник. Чешуя у синявки мелкая, колкая, так просто не ототрёшь, не говоря про запах. Так и есть, госпожа прикрыла нос кружевным платком, сбрызнутым каким-нибудь ароматом: гулять по нашему рынку тоже, знаете, дело не из простых для нежных душ.

– Благостного тебе дня, дитя. Твоя матушка сказала, что тебя зовут Ана. Сколько тебе лет, Ана?

Я кашлянула, так как от смущения в горле перехватило, и не сказала ни слова. Это мысленно я могу без умолку думать, а говорить вслух… Однажды мне отбили всё желание болтать по пустякам, и с тех пор молчание стало моей привычкой.

– Она молчунья у нас, без дела и слова не скажет, – за меня ответила матушка не без гордости. Я с удивлением взглянула на неё. – Ей исполнилось восемнадцать, прекрасная сирра.

– Хм, вот как! Это похвальное качество, – в голосе магессы послышалось одобрение. Дальше она задавала вопросы только матери. – Я вижу, она у вас не брезгливая. Так ловко чистила рыбу…

О да! Одним ловким движением вспарывала брюхо и выбрасывала вонючие кишочки, отделяя попадавшиеся ценные молоки (будущее лекарство для бесплодных) в специальную чашу.

– Ана – самая ловкая из моих дочерей, сирра.

– Сколько их у вас?

– Пятеро, сирра. Ана – четвёртая.

– Чиста ли твоя дочь, госпожа? – вдруг голос магессы стал тише.

И матушка так же, отзеркаливая интонацию, ответила:

– Чиста, как слеза Основателя, сирра. Да хоть лекарю покажите её – правды не изменит.

Я не поняла. Матушка пытается продать меня вместо рыбы? Или вместе с рыбой? Сирра перехватила мой вопросительный взгляд. Улыбнулась:

– Ана, мы с мужем уезжаем на остров, у нас контракт на год. И я как раз подыскиваю сообразительную компаньонку на это время.

Я снова вопросительно взглянула на мать. С ней творилось что-то необычное. Она то лицо своё трогала, прикрывая рот, как это бывало в минуты волнения, то поправляла на груди фартук, что говорило всегда примерно одно: «Ох, если отец узнает!» Я невольно обернулась и поискала глазами отца на рынке, но он ещё с утра ушёл в море и пообещал вернуться послезавтра.

– Покажи свои руки, Ана, – попросила сирра.

Я неуверенно вытянула руки, рукава были закатаны до локтя. Госпожа, неожиданно для меня, взялась своими белыми холёными пальчиками и повернула, рассматривая ладони в мелких порезах от рыбьих плавников:

– У тебя красивые руки, Ана.

Единственное, что меня утешало во мне самой – это руки с тонкими длинными пальцами. На этом всё. Ни волосами, ни кожей, ни лицом, ни фигурой меня не осчастливили. Я казалась себе рыбой-камнем, которая нарочно замаскировалась под окружающие грубые вещи, чтобы никто меня не трогал.

– Открой рот, пожалуйста, Ана… Какие чудесные чувственные губы!

– Ана, – вмешалась мать, зная, что я болезненно воспринимаю шутки в адрес своего большого рта, – открой, детка, рот. Сирра хочет увидеть твои безупречные зубы. Госпожа, у Аны на редкость здоровые зубы, ни одного червивого.

– Я вижу. Да, спасибо, Ана. Мне нравится, что ты спокойная и послушная, – и магесса проводит нежной рукой по моей прыщавой щеке, будто извиняясь за некорректную просьбу. За пять минут она мне сделала больше комплиментов, чем все знакомые и родственники за последние лет восемь. – Госпожа, скажите, у Аны есть бытовой уровень?

 Глава 2, в которой я привыкаю

Говорят, человек привыкает ко всему за сорок дней. Я вспомнила эту мудрость через полтора месяца службы у Эдрихамов. В самом деле, меня многое перестало задевать, удивлять. В голове нет-нет, да и возникали мысли, которым, возможно, моя госпожа была бы рада. Я никогда не узнаю, нарочно ли хозяева подводили меня к выполнению главного пункта договора, или же всё происходило само собой. В любом случае, я не хочу верить, что они были настолько расчётливы.

Мне было удобно и спокойно служить госпоже. Конечно, мелкие несуразицы поначалу очень смущали, но постепенно я сама стала воспринимать их как обыденную потребность, равную утолению голода или сну.

В первую ночь я мгновенно легко после купания, массажа и сытного ужина. Мне позволили есть столько, сколько я захотела, заметив, что моему телу не хватает веса. И вдруг, ночью, я проснулась от ритмичного стука и вскрикиваний. Первая мысль спросонок была – грабители проникли во дворец, убили хозяина, а госпожа кричит. Сердце заполошенно билось некоторое время, пока я не поняла, что межкомнатная стенка слишком тонкая, и я просто слышу происходящее в соседней хозяйской комнате.

Стоило это понять, и я готова была убежать (знать бы ещё, куда!) из комнаты, лишь бы не слышать тех звуков. Родители обычно занимались этим осторожно, по ночам и на своей кровати тоже за тонкой перегородкой. Мы, с сёстрами, конечно, старались делать вид, будто спим, а утром – словно ничего не заметили. Матушка как-то намекнула, мол, мужчинам иногда нужна ласка, без неё они становятся раздражительными. И в самом деле, никто не мог так усмирять суровый нрав отца, как матушка. Поэтому если вдруг ты не спала ночью и была вынуждена слушать пыхтение в дальнем углу домика, то это твоя проблема, значит, плохо поработала днём, и нечего лезть в дела взрослых…

Дышать под подушкой было сложно, и я, накрыв ею ухо, лежала с открытыми глазами до конца. Мне почему-то показалось, что стоит мне закрыть их, я начну себе представлять происходящее. Разве так кричат, когда приятно? Это больше походило на истязания.

На следующий день госпожа выглядела невредимой, улыбчивой, как и прежде. И я успокоилась. У каждого свои странности, мне ли это не знать?

– Пойдём, я покажу тебе мой сад, – сказала она, когда все необходимые утренние дела были сделаны.

Госпожа, помимо ментального, имела дар друида, и за шесть лет благодаря ей здесь разросся огромный сад. Правда, в год, когда Эдрихамы уезжали, растения заметно никли, потому что за ними ухаживали спустя рукава. Но уже спустя неделю после возвращения хозяйки, здесь восстанавливался прежний элизиум.

Она подходила к каждому дереву, прикладывала одну ладонь или обе, замирала на минуту и шла дальше. Над кустами просто подносила руки ладонями вниз и посылала магию. Так Амельдина сбрасывала излишки магии, переданной ей мужем.

Каждую ночь, кроме выходного дня, когда сир Брис не спускался в шахту, я слышала стоны, крики, а утром шла с госпожой в сад и наблюдала подпитывание растений магией. Несколько раз, когда господин задерживался на работе, ночные песни становились длиннее. Первый раз я вообще уснула, не дождавшись конца, но меня будто в наказание вырвал из объятий сна звук колокольчика. Недоумевая, я пришла, по дороге спросонья ударившись о дверь, к госпоже. Она ждала меня, набросив шлафор поверх ночной рубашки. Мы спустились в сад, и я, зевая, ждала сирру, которой именно ночью приспичило сбрасывать ресурс.

После того случая что-то в моей голове перестроилось. Я начала жалеть жён и спутниц аднодских рудокопов. Думала: это не удовольствие, а на самом деле рутина – так заниматься любовью. Неужели не было другого способа для сира Бриса сбрасывать полученные излишки? Как природе магии вообще могло прийти в голову, если бы она у неё была, устроить подобное издевательство? Спросить об этом я не решилась.

Примерно на третьей неделе моей службы я узнала, что моя теория была права наполовину. Близость не являлась равной холодным обязательствам. Напитываясь магией, будто хмельным напитком, сир Брис на самом деле получал удовольствие. А поскольку между супругами-магами всегда существует ментальная связь настроений – сирра Амельдина точно так же начинала желать его, и любовь случалась по обоюдному согласию. Не устраивало одно – госпожа призналась, что после этого ей всегда хочется есть и спать, а ночные прогулки в сад ужасно утомляют.

Теперь, когда я точно знала, что ночная или вечерняя возня за моей стеной не розыгрыш, изменилось и моё отношение к звукам. Они меня уже не беспокоили, потом я привыкла, кажется, даже не просыпалась иногда. В прочих случаях, словно у меня появилась обязанность делать это, дожидалась протяжного мужского вздоха и не завибрирует ли после колокольчик над моей головой – вдруг госпожа проголодается, или попросит сопроводить её в сад.

В общих чертах, я заставляла себя не задумываться над этой частью нашего существования на острове: не моё это было дело (О! Как я ошибалась!). Но кто избежит соблазна попробовать то, что у него регулярно появляется под носом. И однажды я совершила преступление, как тогда считала.

Но сначала стоит рассказать предысторию.

Сир Брис в тот день задержался. Днём он прислал записку, в которой предупредил супругу, что поужинает с наместниками. Я относительно выдохнула, потому что поздние возвращения затрагивали и моё время: идти на кухню, собирать ужин, нести его в комнату к хозяевам, ждать, пока они утолят голод, и забрать посуду...

К возвращению хозяина госпожа успела искупаться (О, её купания достойны отдельного рассказа!), поужинать и лечь в кровать. Меня отпустили к себе, попросив не ложиться спать до возвращения господина, потому что, возможно, потребуется моя помощь. Госпожа читала книгу у себя, я через стенку разбирала пряжу и нитки для вышивки, периодически клюя носом.

Глава 3, в которой госпожа добивается своего

Почему мне запомнился тот день? Наверное, потому что он был последним на границе прежней жизни. Начиная со следующего дня, всё пошло кувырком по моему мнению и как надо – по мнению других.

С памятного вечера купания сира Бриса и сцены в библиотеке прошло около двух недель. За разбитую скульптуру мне не влетело, господин ничего не узнал. Госпожа вела себя почти как обычно, разве что день ото дня становилась грустнее, молчаливей. Мы так же работали с ней в саду, и в последние дни бывало, что она присаживалась в плетёное кресло отдохнуть и замирала, облокотив подбородок на испачканную перчатку, смотрела перед собой, будто видимые ей одной фантомы проносились мимо ярко и интригующе.

Будь я болтушкой, помогла бы развеяться грусти и отвлекала бы разговорами, но чужое молчание сильнее укрепляло немую привычку. В тишине проходили купания, а последний раз госпожа вообще уснула от моего массажа, едва я втёрла масло в её спину. Кстати, о сне. Последнюю неделю дневной сон госпожи заметно увеличился. Если раньше ей хватало часа для отдыха, то в последние два дня она не вызывала меня до вечера.

Чего греха таить, я чувствовала себя неловко. Более чем очевидным казался факт – я не просто неидеальная служанка. Я ужасная. Изменения в состоянии госпожи заметили и другие слуги. Жизнь господ их волновала, потому что от настроения хозяев зависело, отпустят вечером в субботу погулять в островную харчевню или нет. А там, говорят, всегда весело – музыка, танцы, свежее сливочное пиво, знакомства и желанный флирт…

Сир Брис в день, про который я говорю, приехал как обычно и не опоздал к ужину. После него господа отправились к себе, и через два часа колокольчик вызвал меня. Госпожа послала меня за лёгким перекусом, свежим отваром, вином для сира Бриса и пообещала, что других поручений на сегодня больше не будет.

Вернувшись, я застала привычную картину нежничанья, убрала поднос на столик и вышла. Пока дверь за мной закрывалась, донеслось негромкое:

– Запрети ей входить в комнату без стука, я тебя уже просил об этом, Амели, – сказал сир Брис. Его сердитый голос словно хлестнул меня по щеке.

Я задержалась, оставляя узкую щель.

– Брис, хватит ворчать, – устало, но с ноткой улыбки в голосе, возразила госпожа. – Ты должен привыкнуть к Ане, она всего лишь несчастная лумерка с хорошими данными. Постарайся привыкнуть к ней, ведь никто на такую девчуленьку никогда не позарится. И если она тебе не пригодится, так пусть хотя бы увидит, какими красивыми бывают мужчины в деле.

– Подозреваю, что ты не случайно выбрала именно её, ревнивая моя…

Госпожа мягко рассмеялась. С минуту ничего не происходило, звякнула посуда, из которой в кубки наливали отвар. Я не собиралась подслушивать разговор, но мне нравился голос сира Бриса, а он так редко бывал дома, что я больше растворялась в тембре его голоса, чем вдавалась в смысл сказанного, пока говорили не обо мне.

– А вообще, отправь её в дом необручниц на неделю, или вовсе оставь там, пусть любуется, сколько ей влезет, – сир Брис продолжал не соглашаться с женой. – Или давай уже позовём всех слуг сюда, и я отымею тебя на их глазах, чтобы сделать каждого из них счастливым…. М-м-м, налей мне лучше вина…

– Брис, – вдруг сказала госпожа дрогнувшим голосом, – в самом деле… Я старалась для нас обоих и надеялась, что ты также попробуешь сделать шаг навстречу. Если бы я могла родить ребёнка без твоего вмешательства, у меня их уже было бы шестеро, как у матери Аны. Но ты совсем не хочешь помогать! А знаешь, я думаю, нам надо поехать к жрецам и расторгнуть брак. Жить в этой проклятой глуши, словно я пленница твоих проклятых металлов, и слушать про то, что когда-нибудь да что-то случится по воле Многоликой, я больше не хочу. Даже если бы я вышла замуж за Райана, всё было бы по-другому, уж он бы поддержал меня… А ты… Ты без меня жил год с необручницей и, видимо, все эти годы я всего лишь заменяю её. Поэтому ты не хочешь детей… Я всё поняла!

Кажется, дело шло к скандалу, и я трусливо сбежала к себе, чтобы не быть застигнутой у двери. Но и через тонкую перегородку теперь хорошо был слышен разговор на повышенных тонах.

Говорила в основном госпожа, а господин сначала пытался её успокоить. Но сирра Амели надавила на больную мозоль мужа, упомянув наместника Райана, который некогда тоже делал предложение госпоже. В этом году господин Райан тоже служил и время от времени заходил в гости. Как и все маги, красивый, высокий, стройный, вдобавок темноволосый, сероглазый и весёлый он ни одну служанку не оставил равнодушной к своей персоне. Однако по отношению к госпоже внешне он вёл себя ровно. Признаться, я даже была удивлена узнать из сплетен, что он некогда был в неё влюблён. И потом, сир Брис никогда не показывал ревности, ведь госпожа вела себя идеально в присутствии старого знакомого.

Имя наместника Райана всё же попало в цель. Сир Брис хлопнул дверью и ушёл спать в свою комнату, где простыни не меняли, наверное, недели три, так долго он там не ночевал. Госпожа плакала. Горько, надрывно, откалывая от моего сердца по кусочку. И я металась по комнате, не зная, стоит ли пойти её успокоить или всё же дождаться колокольчика, чтобы не усугубить ситуацию.

Вскоре она успокоилась. В её комнате воцарилась тишина, и меня, прислушивавшуюся, сморил сон. Долго ли я спала, не знаю. Как вдруг ко мне под одеяло нырнула сама госпожа. Всхлипнула, прижимаясь:

– Ана, я не могу уснуть. Можно я побуду с тобой до утра?

Глава 4, в которой подтверждается договор

Уж не знаю, что воздействовало на господина – мои слова, голос или опыт первого раза со служанкой… Но его холодность растворилась. Его стоны, его порыкивания – он забылся в этих незатейливых движениях, забылся, с кем он… Когда его пальцы скользнули под меня, я вскрикнула громче обычного, потом снова и снова, повторяя имя моего господина.

Эти ощущения не были такими нежными, как с госпожой. Меня изнутри начало затапливать тёплыми волнами. Это была магия, поняла я позже. Стало жарко…

Темп нарастал. И мою песню вдруг разбил совершенно непредсказуемый клин – моё имя:

– Ана-а-а! – выдохнул сир Брис и задрожал, выплёскивая в меня третью за сегодня порцию жемчужного сока. И опять горячая волна стремительно разлилась в теле, согревая его полностью – от груди до пальцев ног.

Поцелуй в спину и, кажется, упавшая с мужского лба капля пота, – сир Брис отстранился, тяжело дыша, постоял рядом, упираясь рукой в стол.

– Благодарю, Ана. На сегодня достаточно… Завтра, то есть сегодня, не забудь сказать госпоже. Она должна тебя подготовить до конца… Поняла?

– Да, мой господин.

– О, многоликая! Называй меня сиром Брисом, не надо… так… Уходи, Ана! – он тяжело дышал, стоя где-то позади меня.

Рядом со мной на стол легли три золотые монеты. Я уставилась на эти жёлтые кружочки. Это что, была плата за ночь? Как необручнице?

Всё впечатление от нежности было испорчено. И я поднялась, опустила платье. добралась до диванчика, где лежали мои вещи. Сир Брис только что оскорбил меня! Накинула шлафор и застегнула пуговицы. Штанишки остались у меня в руке. Надевать их на мокрые ноги не было смысла. Искупаюсь – потом.

Сделала книксен, не поднимая головы, и молча вышла, раздираемая обидой. Успела заметить довольную насмешливую улыбку господина, и это резануло по сердцу. Какие же они, маги, всё-таки самоуверенные…

Это позже, днём, госпожа мне расскажет об обычае предлагать наёмницам деньги за первый раз. Если возьмёт, значит, господин недостаточно выказал ей уважения. А если оставит, значит, договор закрепляется на равных, между двумя партнёрами. Об этом я тоже должна была узнать до того, как идти к сиру Брису. Госпожа похвалила мою интуицию.

Уже завтра меня представят слугам как компаньонку сирры Амельдины, я перееду в отдельную комнату, где будет уборная с нужником и купальня с заряженными артефактами для согрева воды. А всё потому, что я обиделась и не взяла три золотых монеты, хотя такой суммы никогда мои руки не держали.

Но всё это будет потом. Пока же я чувствовала себя опьянённой магией господина. Искупавшись в прохладной купальне для слуг, я вернулась в свою полукомнату-полугардеробную и почти мгновенно уснула. Слова моего теперь официального любовника продолжали звучать в моей голове:

– Я, Брисандр Эйген Мархвелл Эдрихам, подтверждаю свой договор с Аной Гурайд[1] и готовность выполнить свою часть договора…

Но, как оказалось, я была не совсем подготовлена. И поплатилась за очередное незнание. Поэтому утром проснулась от невыносимого жжения в месте, куда проникал в меня сир Брис. Магия растворилась во мне без остатка, и пришла предсказуемая боль.

Приученная появляться у сирры Амели опрятной, я помылась, хотя делала это часа четыре назад, в купальне немного похныкала (трещины запеклись корочкой, но легче от этого не стало) и замолчала, пересиливая себя, так как пришли другие служанки. У меня что-то спросили про госпожу, я пожала плечами и сбежала. Когда все узнают, что случилось, то будут пялиться на меня… Смогу ли я с этим протянуть целый год?

Принесла завтрак госпоже в комнату и застала картину продолжающегося горя. На кушетку были свалены в кучу платья, а их хозяйка спала. Я присела на кровать рядом, морщась от беспрерывного жжения, взяла спящую за руку и поцеловала в тыльную сторону:

– Госпожа, просыпайтесь, вам нужно позавтракать!

В ответ промычали и забрали руку. Если бы она хотя бы намекнула, что мне надо сделать! Я вздохнула, поднялась. Положила платок, который был мне дан в первый день, в условленное место, на стол, предварительно наведя на нём порядок, чтобы мой знак заметили сразу. Сгребла, сколько могла унести за раз, платья и отнесла их обратно в гардероб. Никуда госпожа ни завтра, ни послезавтра не уедет!

За три ходки одежда была возвращена на место, я приготовила госпоже свежее платье на сегодня, шумно прибралась в комнате. Затем раскрыла шторы на окне и распахнула створки, запуская свежий морской бриз в комнату. Недовольный стон со стороны кровати насмешил. Повторила попытку разбудить, но результат был тот же.

– Госпожа, я положила платок на стол, как вы просили.

Услышала ли она меня? Кажется, нет. Вздыхая, я вышла, закрыв окно, но не задёргивая занавески. Жжение стало нестерпимым, и вид на море кое-что мне подсказал. Я вспомнила, как раньше солёная вода быстро заживляла порезы на руке от рыбьих плавников. Это воспоминание вселило в меня надежду, ведь ни к кому я не смогла бы обратиться с просьбой дать что-нибудь ранозаживляющее – посыпались бы вопросы. Я отправилась к себе в комнату за накидкой и каким-нибудь сосудом, который можно было бы пронести под полой незамеченным.

Будучи уже собранной, столкнулась в дверях с госпожой. Она, взлохмаченная и с опухшим лицом, бросилась мне в ноги и захватила руки в свои. Бутылочка упала рядом.

Глава 5, в которой я остаюсь одна

В последний день пребывания госпожи на Адноде я застала утром её, сидящей на кровати перед россыпью дорогих украшений. Вещи мы не собирали, госпожа сказала, что ничего не возьмёт с собой: масла, целебные травы, средства для красоты и даже платья – всё это остаётся мне.

– Это те мелочи, которые можно купить, Ана, и которые не жалко отдать ради детей. Я принесла обет Создательнице – уеду, как простая женщина. И ты не представляешь, как у меня спокойно на душе, потому что я увожу отсюда самое главное, – сирра Амели положила ладонь на живот и улыбнулась, блеснув влажными глазами.

С самого обнаружения счастливой новости она просила меня и сира Бриса никому не рассказывать об этом. У нас, лумеров, это называлось «чтобы не сглазить». Когда я поделилась приметой, госпожа прислушалась к своим ощущениям, склонив голову на бок, и кивнула:

– Правильная традиция. Никому нет до тебя дела, пока не лезешь в чужую жизнь. Поэтому не хочу, чтобы за моей спиной жевали сплетни – рожу я в этот раз или нет. Надеюсь, Создательница смилостивится надо мной, и я больше не потеряю ребёнка. Ещё раз выслушивать сначала поздравления, а потом соболезнования – я не смогу… Ты меня понимаешь, Ана?

Я дала слово молчать, хотя подозревала, что отсутствие логичного объяснения отъезда госпожи и моего присутствия рядом с сиром Брисом может ударить по мне в первую очередь. Слуги и без того относились ко мне с насмешкой. Будь я прожжённой стервой, быстро поставила бы их на место, но у меня никогда не было привычки унижать других людей. Спросила госпожу, что говорить слугам и что они подумают обо мне.

Она призадумалась:

– Вот что, Ана! Я через Бриса передам подарки для всех слуг, и он поможет тебе вручить их от моего имени. После этого они не посмеют и рта открыть.

Секрет сохранился: на острове никто из посторонних не узнал о настоящей причине отъезда госпожи. Для всех она поехала погостить к сестре, которая собиралась выходить замуж, и заодно решать семейные проблемы. Я догадывалась, что сир Райан был в курсе, но он являлся чем-то вроде родственника, и, как бы я не относилась к нему, верила, что трепаться всем подряд про секрет Амельдины он не станет.

Судно приходило обычно в обед. На якоре стояло два-три часа, за которые собирался народ, грузились вещи редких пассажиров, накопившаяся почта и ящики с кусками уже обработанной руды – металлом.

До приезда судна сирра Амели планировала позаниматься со мной каллиграфией, заглянуть в свой сад и немного прогуляться по берегу непосредственно перед отплытием. Завтракать она пожелала в общей столовой и ещё вчера просила меня не опаздывать, явиться к ней в восемь, поэтому, застав её, неторопливо перебирающую женские сокровища, я была немного удивлена.

– Присядь, Ана, – она указала на место рядом с собой. Щёки её вдруг порозовели, что поведало о смущении. Госпожа редко смущалась, и потому я несколько напряглась, ожидая неких слов, которые и меня заставят почувствовать себя неловко. Так и получилось.

Госпожа Амели взяла меня за руки, опустила глаза, собираясь с духом, начала говорить, а когда подняла их, я увидела в них лукавые смешинки:

– Я должна тебе кое в чём признаться. Вряд ли у наших отношений будет продолжение: всё, происходящее на Адноде, остаётся здесь. Те, кто здесь жил, работал, предпочитают умалчивать об особенностях этого места. И, я хочу сказать… Я благодарю тебя, моя Ана! Это был мой четвёртый год, как ты догадываешься, насмотреться здесь можно всякого… Когда-то, в первый год пребывания, я была шокирована свободными нравами. Но потом… Все эти картинки перед моими глазами… – госпожа помахала растопыренной пятернёй в воздухе и снова взялась за мою руку. – После Аднода, конечно, невольно мысленно возвращаешься к этому… И я благодарю тебя, Ана, за то, что ты была терпелива и…

Выражение лица снова изменилось, на жалобное:

– Я буду скучать по тебе! Ты стала мне больше, чем компаньонка и подруга. Никогда я не могла себе представить, что смогу разделить Бриса с другой женщиной! Но вот это случилось – и я удивляюсь, насколько мне легко думать об этом… И даже представлять тебя с ним… Ты… – госпожа обняла пальцами моё лицо. Губы, пахнущие цветочной помадой, приблизились ко мне, – ты – самое сладкое, что было в моей жизни. И самое запретное…

Меня поцеловали в лоб, задержавшись на нём, словно благословляя.

И снова руки, и снова взгляд глаза в глаза, но более уверенный, чем прежде.

– Ты даже лучше Бриса чувствуешь, чего я хочу. И он тоже это понял. Надеюсь, научится, глядя на тебя… – наконец, мои руки были отпущены, госпожа поправила локоны у моего лица, присмотрелась и что-то её не устроило: – Дай-ка я помогу!

Она переплетала и укладывала мне волосы, отмечая их шелковистость и вспоминая мои первые дни на Адноде. Хвалила меня за то, что я осталась скромной молчуньей, как и раньше, не зачванилась от полученной власти над слугами и… сиром Брисом. Госпожу немного беспокоило, что её супруг тоже изменился. Наши встречи раскрыли и его тайные желания. Госпожа не подозревала, что сир Брис настолько любит поиграть в постели, и надеется, что я не влюбилась в него, потому что потом расставаться будет очень сложно…

Я замерла. Древние боги, я и сама боялась этих мыслей! Задавала себе тот же вопрос и не находила на него чёткого ответа. Но сейчас моя госпожа беспокоилась и желала уверений в безопасности своего брака. Получив возможность родить долгожданного ребёнка, она хотела также сохранить брак и привязанность мужа. Тем не менее, обманывать сирру Амели я не желала, тем паче она всё равно почувствовала бы фальшь, ибо даже Аднод меня не научил врать.

Глава 6, в которой я знакомлюсь с контрактом и сигнальными словами

Ничего неожиданного и опасного для меня и моей чести в Контракте я не нашла. Ни Эдрихамы, ни даже сир Райан своими намёками меня не обманули. Весь документ был поделён на две части – «предваряющую договору» и «последующую договору».

В те первые сорок-пятьдесят дней, когда я должна была решиться на договор или его отвергнуть, для меня имели статус гостьи с ограниченными обязанностями. Как я уже говорила, ни стирка одежды, ни глажка, ни мытьё посуды и полов, тем более топка каминов в мои обязанности не входили.

Но после подтверждения договора мой статус заметно повышался. Про то, что госпожа обязуется мне оставить свои платья и драгоценности, и речи не шло. Меня должны были объявить компаньонкой и впредь называть госпожой, на «вы». Этот пункт у прислуги вызвал бы насмешки, а сир Райан, который об этом знал, его проигнорировал, продолжая мне «тыкать» и вести себя как со своей игрушкой, которая пока не давалась в руки. Потом я вспомнила, что и господа тоже продолжали обращаться ко мне по-простому, и я пропустила этот пункт. Незачем было портить сложившиеся отношения отстранённым «вы».

Личные покои, служанка – эти пункты были исполнены в точности. А далее – никаких каминных уборок, мытья полов и работы в саду. В случае отсутствия госпожи, её права и обязанности как хозяйки переходили мне. То есть я получала полное право управлять, нанимать и увольнять прислугу, если та не справлялась с обязанностями. Где-то глубоко внутри меня сладко прищёлкнуло языком, я даже на миг представила себе выстроенных слуг с кухаркой во главе и мои пощёчины за пересоленную похлёбку. Прислушалась к себе и поняла – гадко это и непозволительно. Потому что на их месте в любой момент могу оказаться я сама.

Мне вменялось в главную обязанность то, что было прописано как «Ежедневное сопровождение здоровья сира Брисандра». Не выполнять главное условие договора разрешалось только в дни недомоганий. Болеть запрещалось. Да-да, в случае затяжной болезни контракт разрывался, срок назывался от трёх дней. Очевидно, это был предел возможностей сира Бриса.

Нашла я и тот пункт, про который говорила госпожа. Я действительно могла строить свои отношения с другими мужчинами, если основную обязанность «сопровождения» выполняла “в полном объёме”. Тут я задумалась. Почему госпожа сказала мне об этом? «Кстати» никогда просто так не вспоминается. Она прекрасно знала, что я ни с кем из парней-слуг не дружу, местных тоже не горю желанием узнать ближе. Единственный, кто пока крутился возле меня, это был сир Райан, но думать о герцоге-наместнике с сильнейшими маг-силами как о близком друге было смешно.

И я смахнула эту мысль в сторону. Сир Риз был привлекателен, словно сошедший с иллюстрации в детской книге Основатель, и сила в нём чувствовалась особенная, яростная что ли. Уткнувшись ему в сюртук там, на побережье, я не смогла дать определение запаху, который почувствовала. Это должен был быть металл, как пахнут завитушки на спинке кровати или клинок. Госпожа учила: стихии всегда вызывают ассоциации с однородными предметами. И только с менталистами сложно, они могут пахнуть как угодно, всегда по-разному.

Аура сира Бриса, например, источала аромат цветущего садика с одуряющим запахом роз. Чем больше успокаивался его огонь, тем спокойнее был аромат. Ну, а сир Райан… Его загадка не волновала, скорее, заставляла возвращаться к ней из любопытства, с каким ребёнок познаёт мир, магический или обычный, – не важно.

Ещё по договору мне полагался один выходной – суббота, который я могла проводить, как угодно. Накапливать выходные запрещалось контрактом, но при желании сопровождать я могла в эти дни. Пункт был понятен. Сир Брис работал по субботам до полудня, поэтому дисбаланс его не должен был особенно беспокоить.

Но было в контракте то, что заставило мой рот открыться в изумлении. Сумма, о которой я до сих пор не имела понятия, – двадцать гольденов в месяц – вдруг оказалась изменена. Почерком господина Уриэна и с подписью сира Бриса было добавлено, что теперь мне причитается сто гольденов в месяц, а так же помощь семьи Эдрихамов в организации собственного дела, если я пожелаю вложить эту сумму во что-либо стоящее.

Моё питание, покупка необходимых вещей, включая одежду, обувь и траты на услуги лекаря в сумму не входили. Чтобы была понятна щедрость господ, поясню: ежемесячный доход моей семьи в лучшее время составлял около двенадцати гольденов, но все они уходили на бытовые нужды и только скопленные – на инструменты отца.

В конце контрактного года я должна буду получить тысячу сто гольденов! От этой суммы у меня забилось в страхе сердце. Мечтать о том, как бы я их потратила, желания не возникло. Семья, возможно, и ждала моего успешного возвращения с толстым кошельком, но… Стоило подумать об этом – испортилось настроение. Я глубоко подышала, прогоняя неприятные мысли и сосредотачиваясь на воспоминаниях о госпоже. Улыбка в ту же секунду непроизвольно растянула мне губы, и стало легче.

Сейчас изо всех пунктов договора меня радовали связанные с моей свободой. Никому в этом дворце, кроме сира Бриса и сирры Амели, я ничего не была должна. Я имела право свободно покидать дворец, если это не мешало моим обязанностям. А это значило, что прогулки к морю теперь могли стать ежедневными. Госпожа нуждалась в деревьях, а я – в том просторе, что заливал синью весь горизонт.

Заметив на часах время – пять вечера, – я убрала в конторку договор и письменные принадлежности. Пора было готовиться к ужину с сиром Ризом и его лумеркой. Для укладывания волос мне нужны были железные щипцы, которые можно было нагреть двумя способами – над камином, который сейчас выглядел безжизненным, и в горячей воде, вскипячённой артефактом.

Глава 7, в которой играют упрямцы

Рыдала я недолго. От расстройства или нет – не знаю – вдруг запахи перебили желание пожалеть себя, несчастную. Я принюхалась к подушке, покрывалу, отвернула его и приблизила нос к постельному белью – меня раздражало всё.

Сир Брис приходил ко мне за день до отъезда, и с тех пор Леа не удосужилась поменять постельное. А ещё в моей комнате был непростительный беспорядок, учинённый подготовкой к званому ужину. И теперь убрать его вряд ли кто-то сможет, кроме меня. Вспомнилось, как я дома, находясь в расстроенных чувствах, принималась делать грязную работу, и меня это успокаивало.

Я вытерла мокрое лицо и прошлась по комнатам – спальне и уборной, она же купальня, чтобы составить список необходимых дел на завтра. Постельное – заменить, выстирать, вместе с платьем. Полы вымыть, коврики и меховые шкурки – вытряхнуть. Почистить камин и затопить. В моем кувшине в эту минуту даже на дне высохла вода, значит, наполнить его.

Не поленилась – опустилась на колени перед кроватью, пытаясь понять причину удушливого запаха рядом, и заглянула под неё. Если кто здесь и убирался – так это сквозняк, слегка перемещавший пыль на полу. Песок был просто заметён под ложе, причём это делалось давно, ещё в присутствие госпожи. Провела пальцем – и собрала пышный слой с вкраплениями песка и паутины.

Ладно, сказала я себе, это тебе показалось, Ана. Овена и Леа – просто ленивые служанки, в этом всё дело. Подумала и сходила в соседние комнаты. Слой грязи там если и был, то почти незаметный. Значит, пренебрежение в мой адрес показывалось ещё во время присутствия госпожи.

Итого, что у меня было по списку претензий к жизни в этом доме? Еда, можно сказать, отравлена. Убираться в моей комнате никто не будет. И, самое жуткое, мне придётся самой (если только я не переманю на свою сторону, например, Иштвана) таскать воду для купания, либо тайком мыться в купальне для слуг.

Воду на господский этаж носили парни с подвального этажа, на котором имелась комната с двумя колодцами. Ручным насосом из одного, имевшего угольный фильтр, качали чистую питьевую воду. Из другого – воду более низкого качества, для купания и мытья полов. В купальню для слуг вода подавалась другим насосом и, хотя была немного мутноватая из-за попадающих океанических солей, но главное её достоинство было в доступности – налегать на рычаг, чтобы искупаться, необходимости не было.

Парни обычно приносили на одну лохань ведра четыре, а затем применяли заклинание умножения воды, ибо в лохань помещалось примерно вёдер десять, и оставлялось немного чистой воды для ополаскивания. Значит, в день мне придётся минимум два раза сходить на первый этаж, но… ни водных заклинаний я не знала, и, для начала, даже не владела бытовой магией. Придётся днём пользоваться водой очень экономно, а перед сном напрашиваться на купание у сира Бриса. Он точно не будет против. Сложновато мне будет изменять привычке, приобретённой благодаря госпоже, мыться дважды в день…

Много дней спустя тех событий, я пыталась понять: почему во мне сработало именно упрямство? Казалось бы, вот колокольчик для прислуги, вызови Лею и попроси. Или сходи, покажи смирение, объясни, мол, так получилось, не ты выбирала себе эту судьбу. Простят, скорее всего, поймут, ведь я своя…

Второй вариант заключался в противоположном действии – собрать всех слуг и отвесить пощёчину каждому, заставить управляющего озвучить права. Не исключено, для наглядности, уволить кого-нибудь одного. Люди уважают силу, у Йары же получилось…

Но я выбрала путь обиженного одиночки. Мать часто говорила, что я – самая обидчивая из всех детей, после моей младшей сестры, не разбирая причины моего молчания. А оно, как известно, – одна из форм протеста. Выходит, в моей натуре было взлелеяно молчание, как самая доступная из форм сопротивления унижениям.

Спасибо сиру Райану, напомнил мне в очередной раз, кто я такая – случайная наёмная лумерка, чьей работой было раздвигать ноги и работать ртом. Сегодня я нужна, завтра – нет. А значит, не нужно забывать о своей природе, чтобы потом не было больно. Убраться в своей комнате, постирать и даже натаскать воду, труд меня не пугал да и, в общем, был только в радость. Главное – я буду чувствовать себя хозяйкой своей судьбы. Окажусь внезапно не нужна Эдрихамам, найдут подешевле лумерку, – мне останется накинуть на плечи плащ и сесть на судно, отплывающее в Лапеш.

– Негодяй… – повторяла я, убираясь на столике в темноте вечерних сумерек. Ироничный прищур глаз герцога не выходил из головы.

Я старалась думать о проблемах с прислугой у Эдрихамов и даже увеличить их искусственно, лишь бы выбросить из головы это непонятное отношение малознакомого мне человека, унижающего моё достоинство, которое, я надеялась, у меня ещё оставалось. Бывает такое, мнение ста человек ты пропустишь мимо ушей, но от одного единственного в один бросок достигнет цели – не успеешь опомниться.

В дверь неожиданно постучали. Я открыла и удивлённо отступила перед Тибо, попросившей разрешения войти. За нею в коридоре остался управляющий. Девушка осмотрелась и положила на столик свёрток:

– Господин велел доставить пирог, который вам не удалось попробовать. Господин также приносит свои извинения за его недостойную шутку и… ваша шаль, госпожа…

Я поблагодарила за всё, но гостинцы не закончились. Тибо протянула небольшую шкатулку, похожую на одну из тех, которые постоянно стояли на столике у сирры Амели для колец, снимаемых перед купанием.

– Что это? – я вопросительно приоткрыла крышку. Внутри поблёскивала подвеска – оплетенная серебряными нитями розовая жемчужина на серебряной тонкой цепочке.