Неофиты

ПРОЛОГ

Тишина в башне была такой идеальной, какой бывает только тишина воскрешения.

В его руке, застывшей в давно забытом жесте молитвы, лежал кристаллический символ Эманации. Свет от терминалов преломлялся в его гранях, рисуя на стенах бледные узоры, которыми он пытался вывести формулу телесного ритма: Напряжение → Экстаз → Выброс → Единение. Его тело жаждало воспоминания, чтобы ощутить, как его скорбь истончается, становится прозрачной и уходит в небытийную высь, где, как учили, теперь пребывала Лира.

Виктор стоял посреди этой тишины, и его собственное дыхание казалось ему грубым вторжением.

Итог долгой работы по изоляции, фильтрации, устранению любой вибрации, способной нарушить хрупкую механику процесса. Но вместо Единого он видел лишь пустоту. Безразличный факт, заключенный в капсуле для праха на столе перед ним. Он подвинул капсулу к хрустальному шару. Два саркофага. В одном – отсутствие праха того, что было. В другом – цифровой призрак того, что не вернуть.

«Отреши сознание от скорбящей материи», твердил догмат. Но тело помнило, и память отказывалась отрешаться. Она набрасывалась на него с её туникой сброшенной на пол. Точкой родинки на сгибе шеи, которую он целовал, когда входил в неё. Её смех, переходящий в стон. Сжатие её бёдер в момент оргазма. Запах их смешанных тел после ритуала.

Экстаз не приходил.

Смерть – это не оргазм, возвращающий к Единому. Смерть – это повреждение данных, импотенция.

С резким, почти спазматическим движением он отшвырнул шар. Тот не разбился, а лишь глухо стукнулся о полированную поверхность стола и откатился к углу.

Его взгляд упал на терминал. Руки, лишённые возможности ласкать плоть, принялись ласкать интерфейс, вызывая архивы. Голосовые записи её стонов. Биометрические паттерны её возбуждения. Трёхмерные карты её тела в момент страсти. Сотни часов видеоархива.

Если в результате протокола система теряет данные, протокол ошибочен. Если ритуал не приводит к экстазу, ритуал ошибочен. Врач констатирует смерть как окончательный результат. Я же вижу в смерти техническое задание. Задачу, которую предстоит решить. «Протокол "Возвращение"» не выполнен. Он провалился. И теперь предстоит написать новый.

Путь, каким он есть, ведет к забвению. Все боятся Ржавчины. Что дало ей смелость?

Они правы в диагнозе, но слепы лечении. Они использовали её как инструмент. В этом их преступление. Их вина в том, что они не распознали в ней уникальный, бесценный оригинал наслаждения. Они стерли её индивидуальность. Моя же миссия противоположна: я сохраню её сексуальную индивидуальность в самом точном виде. Я не буду использовать её. Я только воскрешу её.

Он снова взял хрустальный шар и очень аккуратно подключил его к интерфейсу терминала. Священный артефакт замигал, отражая потоки эротической информации. «Задача: Восстановить тело "Лиры" в момент её наивысшего наслаждения. Имплантировать паттерны в новый, исправный носитель».

«Метод: Контроль. Архивация. Воссоздание».

Голографический экран спроецировал в центре комнаты сияющую фигуру Лиры. Безупречную. Неподвижную. Молчаливую. Её поза была позой вожделения, но в ней не было спазма жизни. «Спонтанная химия – ненадежна. Случайная искра вожделения – слишком хаотична. Я должен исключить случайность. Нужен не спонтанный поиск, а целенаправленная калибровка. Нужна другая душа как чистый носитель для перезаписи. Гипотеза: Личность есть сумма данных. Память – ненадежный носитель, подверженный энтропии. Ритуал "Цепь Возвращения" – неаккуратный протокол передачи, основанный на ненадёжной переменной "вера"».

Это логика винтика. Система, которая стабильно приносит свои лучшие элементы в жертву ради собственного выживания, – порочна. Её «стабильность» – это стабильность трупа. Подлинная стабильность – это стабильность воспроизводимого оргазма. Если система требует забыть Лиру, систему придется взломать и переписать.

Виктор поднял голову, его глаза встретились с пустым взором голографической Лиры.

Элидор ошибается. Экстаз непредсказуем и невоспроизводим. Он – хаос. Опираться на экстаз – все равно что строить дом на песке. Нужно искать не пик, а плато – стабильное, контролируемое состояние наслаждения. Нужно заменить мимолетный экстаз безупречной реконструкцией.

«Их путь вёл к тебе через отказ от плоти. Мой путь будет вести к тебе через абсолютное обладание твоей плотью. Я не позволю твоему телу раствориться в их "Едином". Я заключу его наслаждение в самую совершенную из темниц – в безупречную копию»

Отказ от желания – это капитуляция. Подлинная любовь – не растворение в блаженстве, а тотальное утверждение Воли к наслаждению. Моя воля – вернуть тебя, Лира. Их «Эманация» – это иллюзия. Моя цель – конкретна. Я воскрешу тебя не для духа. Я воскрешу тебя для материи.»

Он заархивировал неудачную попытку оргазма, поставил хрустальный шар на полку среди других шаров, и выдохнул. Тишина в башне сомкнулась вновь.

НЕОФИТКА

Виктор стоит в первом ряду. Его руки сжаты в кулаки, спрятаны в широкие рукава. Взгляд не на капсуле, а скользит по женщинам в толпе. Он ищет не лицо – ищет механику движений, изгиб шеи, частоту дыхания. Архивариус ищет живой архив. Он уже вычислил её.

Верховный Логик Элидор произносит формулу отпущения: «…и плоть вернётся праху, но Эманация пребудет в Архиве вечно». Ветер вырывает слова и уносит в город.

Виктор прикусывает внутреннюю сторону щеки до вкуса крови. Он не слышит слов. Он видит, как на противоположной стороне круга молодая женщина, Ева, поправляет капюшон. Её движение резкое, нервное. Она смотрит на свои руки. Идеальный кандидат. Травма. Страх. Незавершённость. Её эманация будет голодной, отчаянной – похожей на ту, первую, с Лирой.

Обряд завершается. Жрецы расходятся. К Виктору подходит Старик Бартоломью, жуя корень. От него пахнет затхлостью нижних архивов.
— Снова пустая капсула, — бормочет он, не глядя на Виктора. — Всё чаще отправляем пустоту. Ржавчина не оставляет даже праха для Архива. Странная болезнь.
Виктор не отвечает. Он следит за Евой, которая быстро уходит внутрь Башни.
— Тебе бы вниз спуститься, Виктор, — продолжает старик. — Ко мне.
— Мне нужно на Соединение, — говорит Виктор, отворачиваясь.
— А, — хмыкает Бартоломью. — Ну да. Обязанность. — Он уходит, шаркая ногами.

Из башенных врат доносится первый удар барабана – призыв к Соединению. Глухой, ритмичный. Виктор сглатывает. Пора.

Цилиндрический зал Соединения. Каменные стены отполированы до блеска, отражают тела. В центре – жаровня с благовониями, дым стелется по полу. Нет мебели. Только пространство. Мужчины образуют внешний круг, женщины – внутренний. Они уже сбрасывают одежду, складывая её у стен. Тела бледные, отмеченные татуировками посвящения. Воздух густой от запаха пота, дыма и ожидания.

Виктор медленно снимает свой халат. Его тело – карта аскезы: видны рёбра, шрам от ритуального кровопускания на бедре. Он занимает позицию во внешнем круге. Считает шагающих женщин. Вычисляет траекторию.

Музыка начинается. Пульсация – низкий гул органа, от которого дрожит камень под ногами, и резкий перезвон кимвалов. Круги приходят в движение. Противоположные. Мужчины – против солнца, женщины – по солнцу. Тела мелькают, сливаются в размытую полосу плоти в дыму.

Виктор замедляет шаг. Он не смотрит на лица. Он следит за движением лопатки, за ритмом дыхания. Он видит Еву. Она идёт, скрестив руки на груди, взгляд устремлён в пол. Её шаг сбивчивый.

Круги вращаются. Виктор корректирует скорость. Он видит, как крупный жрец с шрамом на лице (это Каин, Собиратель Даров) на внутреннем круге намеренно ускоряется, его глаза блестят хищно. Он тоже высматривает добычу. Их взгляды встречаются на мгновение. Каин усмехается, обнажая желтые зубы.

Музыка достигает крещендо – гул становится невыносимым, кимвалы бьют как удары сердца. И вдруг… тишина. Резкая, оглушительная.

Всё замирает.

Виктор останавливается. Перед ним, на расстоянии вытянутой руки, стоит Ева. Она подняла голову. Её глаза широко раскрыты, в них — чистый, животный ужас. Она дышит ртом, мелко и часто. Её тело напряжено как струна.

Виктор берет Еву за запястье. Кожа холодная, влажная.

Ева сопротивляется. Её пальцы впиваются в его руку, не отталкивая, а цепляясь, как в панике. Она откидывает голову, шея вытягивается, сухожилия напрягаются.
— Нет, — выдыхает она, звук едва слышный сквозь шум тяжёлого дыхания вокруг. — Подожди.

Они останавливаются в тени колонны. Тела других пар сливаются в движении в центре зала, в полутёмных нишах слышны приглушённые звуки – стоны, шёпот, скрежет кожи о камень. Дым от жаровни ползёт по полу, скрывая их ноги.

Виктор отпускает её запястье, но не отходит. Он смотрит на неё, подняв брови - жест вопрошания, предписанный инструкцией для работы с тревожными неофитами.

Ева обнимает себя. Глаза её бегают по его лицу, затем отскакивают, смотрят на его грудь, на шрам на бедре, снова возвращаются к глазам.
— Прости, — шепчет она. — Я… Я не могу.
Она делает вдох, и голос становится чуть громче, надтреснутым:
— Если у меня снова не получится… если я не… не достигну… ты тоже бросишь меня? Как он?

Слёзы стоят в её глазах, делая их стеклянными, как хрустальные шары в Архиве. Она ждёт ответа. Ритуал предписывает немедленное действие. Промедление – профанация. Но её вопрос – это тоже часть ритуала? Нет. Это человеческий фактор, помеха.

Виктор не отвечает. Он снова берёт её за руку, но теперь его хватка твёрже, без колебаний. Его другая рука касается её плеча, совершает первый предписанный жест – «открытие пути», скользя вниз по позвоночнику. Движение механическое, отточенное на сотнях записей в Архиве. Он делает именно то, что делал бы с любой другой. Именно так, как предписано.

Ева вздрагивает, но не отстраняется. Её страх, не нашедший словесного ответа, кажется, замирает, превращаясь в пассивное ожидание. Она закрывает глаза. Её тело сначала сопротивляется каждому касанию, мышцы твёрдые, как камень. Виктор продолжает ритуал. Движения точны, как у хирурга. Он не смотрит на её лицо. Он слушает её дыхание, наблюдает за дрожью в веках, за тем, как подбородок слегка подрагивает.

Он вводит её в технику контролируемого дыхания – счёт, пауза, выдох. Его собственное дыхание синхронизировано. И где-то на четвёртом цикле что-то ломается. В ней. Её сопротивление превращаясь в отчаянную, голодную попытку соответствовать. Она начинает двигаться навстречу его ритмичным, бесстрастным касаниям с яростью самоисполнения.

Их тела соединяются. Виктор воспоминает запись L-7-19. О дрожи в голосе Лиры на определённой частоте. Он воспроизводит темп. Он ждёт момента, когда в глазах Евы появится тот же отблеск, что был на записи.

А потом это происходит. Одновременно. Тело Евы выгибается дугой, её рот открывается в беззвучном крике. Глаза закатываются. И в тот же самый миг Виктор чувствует, как его собственное тело, годами замкнутое в аскезе и симуляции, отзывается неконтролируемой, животной волной, чужеродной, физической, подавляющей. Он не может её остановить.

ТРЕНИРОВКА ДЫХАНИЯ

Свет из окна – холодный, пепельный. Воздух в комнате пахнет сном, потом Евы и остывшим воском от жаровни. На полу – две циновки.

Виктор стоит над спящей Евой. Он уже одет в простой тренировочный хитон. Смотрит, как её грудная клетка ритмично поднимается под тонкой тканью одеяла.

Она ворочается во сне, губы шевелятся, словно что-то шепчут. Издаёт короткий, мягкий стон.

Виктор наклоняется, кладёт ладонь ей на живот, чуть ниже пупка. Кожа тёплая, мягкая. Он надавливает.

Ева вздрагивает, глаза распахиваются. Она видит его лицо над собой, замирает.

— Дыхание, — говорит он, не убирая руку. — Диафрагмальное. Ты дышишь слишком высоко. Это создаёт помехи.

Она кивает, ещё не проснувшись до конца. Он убирает руку.

— Встань. Сними это.

Он указывает на её сорочку. Ева садится, на секунду сжимая ткань у горла, затем стягивает её через голову. Утренний холод касается её кожи, соски напрягаются, становясь тёмными точками. Она встает, голая, перед ним, слегка поёживаясь.

— Ляг на циновку. На спину.

Она ложится. Он садится рядом, на корточки. Кладет одну руку ей на грудь, другую – ниже, на живот.

— Моя рука наверху – не должна двигаться. Двигайся только та, что внизу. Вдох – живот поднимается, толкает мою руку. Выдох – опускается. Понимаешь?

Она снова кивает. Делает первый вдох. Его ладонь на её животе приподнимается. Её рёбра тоже шевелятся.

— Только живот, — напоминает он, голос ровный. — Представь, что ниже пупка – меха. Наполняй их воздухом.

Она пробует снова. Теперь лучше. Его рука на её груди почти неподвижна. Он чувствует под ладонью движение мышц, лёгкую пульсацию. Кожа её живота шелковистая, с легким слоем утренней влаги. Он считает: «Четыре – задержка – семь – выдох».

Они дышат так несколько минут. Её тело расслабляется, глаза теряют фокус, смотрят в потолок. Её дыхание становится глубоким, живот плавно ходит вверх-вниз под его рукой.

В окно бьёт луч солнца, пробиваясь сквозь пепельную дымку. Он падает прямо на них, разрезая комнату. Пылинки танцуют в луче. Свет обжигающе ярко освещает её тело: мелкие мурашки на коже, бледный рубец на бедре, тень между грудями. Виктор видит каждую пору, каждый крошечный волосок, золотящийся на свету.

Его собственное дыхание сбивается. Это не тело Лиры. Оно просто совершенный инструмент. И оно дышит так, как он велит.

— Хорошо, — говорит он, убирая руки. На его ладонях остаётся тепло её кожи, чуть липкое. — Теперь – контроль тазового дна. На вдохе – сожми, как если бы ты хотела остановить поток мочи. На выдохе – расслабь. Делай это вместе с дыханием.

Ева закрывает глаза, сосредотачивается. Он видит, как слегка напрягаются мышцы у неё внутри, как меняется тень внизу живота. Она выполняет. Безупречно.

Он смотрит на неё, и в голове всплывает запись L-7-19. Частота дыхания, кожно-гальваническая реакция, мышечные микросокращения. Он мысленно накладывает эти данные на неё.

— Теперь представь, — говорит он, и его голос звучит глубже, — что на вдохе тепло растекается от твоего живота вниз. На выдохе – оно фокусируется в одной точке. Глубоко внутри.

Ева делает это. Её лицо слегка розовеет. Между её бёдер появляется лёгкая, едва заметная влага, блестящая на свету.

Он знает, что это просто физиология. Реакция на концентрацию, на внушение. Но его собственное тело отзывается – сухим, неприятным сжатием в горле.

Внезапно раздаётся стук в дверь. Не как у Элидора. Настойчивый, грубый.

Стук повторяется. Громче. Дверь слегка вздрагивает в раме.

Ева открывает глаза. Взгляд её мечется между лицом Виктора и дверью. Мышцы живота, которые только что ритмично двигались, замирают.

— Не отвлекайся, — говорит Виктор. Его голос не повышается, но в нём появляется стальной лязг. Он не смотрит на дверь. Смотрит только на неё. — Сожми сильнее. Я не чувствую напряжения.

Она пытается. Но её концентрация сломлена. Стук превращается в серию ударов – нетерпеливых, яростных.

— Виктор! Открой, чёрт возьми! — Голос за дверью хриплый, Каин.

Виктор медленно поворачивает голову к двери, а потом возвращает взгляд на Еву. Её дыхание стало частым, поверхностным. Грудь быстро вздымается, сосчки твёрды. Испугалась?

— Ты теряешь фокус, — говорит он. Он кладёт ладонь ей снова на низ живота, надавливает. — Здесь. Сожми. Сейчас.

Ева зажмуривается, пытается. Под его ладонью мышцы слабо дёргаются. Из-за двери доносится ругань, затем звук отступающих шагов – тяжёлых, злых.

Наступает тишина. Только их дыхание. Её – прерывистое. Его – намеренно ровное.

— Он ушёл, — выдыхает она.

— Это не имеет значения, — говорит Виктор. Он убирает руку. На её животе остаётся красноватый отпечаток его пальцев. — Ты позволила внешнему шуму сбить твой ритм. Ритуал требует абсолютного сосредоточения. Без этого эманация невозможна.

Он встаёт, его тень падает на неё, закрывая солнечный луч. Она лежит перед ним, освещённая отражённым светом, вся в мурашках, влажная от усилий.

— Встань.

Она поднимается, неловко, стараясь прикрыться руками. Он не позволяет.

— Руки по швам. Стой прямо.

Она подчиняется, дрожа. Он обходит её, изучая. Утренний свет теперь падает на него со спины, и он видит каждую деталь её тела в контражуре: изгиб позвоночника, выступающие лопатки, капли пота, скатившиеся по впадине поясницы.

— Ты думаешь, что твой статус изменился, — говорит он, останавливаясь позади неё. Его голос звучит у неё над ухом. — Ты думаешь, что жизнь в покоях Куратора защитит тебя. От Каина. От страха. От провала.

Он кладёт руки ей на плечи. Кожа холодная. Его пальцы слегка сжимают её.

— Это заблуждение. Единственная защита – безупречное исполнение. Чистота намерения, воплощённая в плоти. Ты должна хотеть только эманации. Больше ничего. Ни одобрения, ни безопасности, ни… меня. Поняла?

Ева кивает, глотая воздух.

— Да, — шепчет она.

— Громче.

БАШНЯ

Комната-цилиндр на высоком этаже Башни. Одна стена – сплошное окно, от пола до потолка, без рамы, лишь лёгкая дымчатая плёнка, смягчающая свет. За ним – панорама разрушенного города: море обугленных крыш, скелеты небоскрёбов, бледное солнце в мареве пыли. Внутри – аскетично: койка, стол со считывателем, стеллаж с несколькими хрустальными шарами (личный архив), жаровня для благовоний.

Виктор входит следом за Евой. Он идёт к столу, включает считыватель. Голубое мерцание освещает его лицо. Он должен записать сегодняшнюю аномалию. Проанализировать.

Шорох ткани. Виктор оборачивается.

Ева стоит посреди комнаты, спиной к окну. Город – гигантский, гниющий фон за её спиной. Она развязывает пояс своей туники и стягивает её с плеч. Ткань падает к её ногам бесшумным серым облаком.

Она обнажена. Её тело бледное, тонкое, ещё дрожит мелкой дрожью после ритуала. Она медленно поворачивается, поднимает руки, запрокидывает голову. Свет из окна очерчивает её контур золотой каймой.

— Смотри, — говорит она, и в голосе – неподдельный, ликующий восторг. — Они все видят.

Виктор следует её взгляду. Внизу, на развалинах, у подножья Башни, тёмные точки – горожане. Некоторые остановились, смотрят вверх. Отсюда они – просто тени. Но она права. С этой высоты они видны как на ладони. А она видна им.

Ева смеётся. Это чистый, почти истерический смех.
— Я здесь! — кричит она. — Я в Башне! У окна! Смотрите на меня!

Она прыгает на месте, размахивая руками, как ребёнок. Её смех эхом отражается от голых стен. Она танцует перед гибелью мира, радуясь своему внезапному возвышению. Она не думает об эманации, о Боге, о страхе. Она думает о том, что её видят. Что она больше не никто в толпе. Она – та, на которую смотрят из Кураторских покоев.

Виктор стоит у стола, пальцы замерли над считывателем. Он смотрит на неё. На её тело, освещённое гибелью города. Это не тело Лиры. Это не сосуд для эманации. Это просто сигнал. Яркий, бессмысленный, кричащий сигнал.

В его ушах снова звучит смех Каина. И тихий, ровный голос Элидора: «Интересный аномальный пик».

Ева, запыхавшись, перестаёт кружиться. Она смотрит на Виктора, улыбка не сходит с её лица.
— Спасибо, — говорит она искренне. — Я теперь твоя?

Её вопрос повисает в воздухе. «Твоя» – в каком смысле? Союзница? Объект исследования? Трофей? Живая запись?

Смех Евы затихает, переходя в счастливое, прерывистое дыхание. Она стоит, сверкая на фоне гниющего города.

Виктор отходит от считывателя. Голубое мерцание выхватывает из темноты его лицо – сжатые губы, тени под глазами. Его взгляд скользит по её телу.

— Стой прямо, — говорит он. — Ноги вместе. Руки опусти вдоль тела. Ладони разверни наружу.

Ева немедленно подчиняется. Её поза становится неестественно прямой, почти по стойке «смирно». Улыбка не сходит с её лица.

— Теперь поверни голову на три четверти влево, — продолжает Виктор. Он делает шаг ближе, щурясь. — Смотри в ту точку, на стене. Не моргай.

Она поворачивает голову. Длинная линия её шеи вытягивается. Виктор замирает. Да. Изгиб… почти тот самый. Но не совсем. Слишком напряжённый. У Лиры это было расслабленно.

— Расслабь плечи, — приказывает он. — Дыши глубже. На счёт четыре.

Ева делает глубокий вдох. Грудь приподнимается. Виктор видит, как её рёбра проступают под кожей. У Лиры были мягче линии…

— Произнеси: «Звёзды сегодня яркие», — говорит он.

Ева моргает, на секунду выходя из образа.
— Но… сейчас же день? И звёзд не видно.
— Произнеси, — повторяет он, не повышая тона.

Она снова подчиняется. Её голос звучит неуверенно, вопросительно: «З-звёзды сегодня яркие…»

Нет. Не тот тембр. У Лиры было ниже, хрипловато, со смешком. Он сжимает кулаки за спиной.

— Иди ко мне. Медленно. Остановись в двух шагах. Протяни руку, как будто хочешь коснуться моего лица, но не дотрагивайся.

Ева исполняет. Её шаги осторожны по холодному камню пола. Она протягивает руку. Пальцы слегка дрожат. Расстояние между её кончиками пальцев и его щекой – сантиметры. Виктор смотрит на её руку. У Лиры был шрам на указательном пальце, от пореза архивным ножом. У Евы – чистая, бледная кожа.

В его голове всплывает запись L-7-19. Статичный образ, но в нём была его жизнь. Здесь, перед ним, – жизнь, но …

— Теперь улыбнись, — говорит он, и в его голосе пробивается хрипота. — Не так широко. Только уголками губ. Глазами… смотри сквозь меня.

Ева пытается. Её улыбка становится неестественной, кривой. Глаза теряют блеск ликования, становятся сосредоточенными, старательными. Она думает, что он любуется её способностью точно следовать указаниям – высшей формой преданности жрицы.

Он же смотрит на это искажённое подобие, и в груди у него сжимается, холодное и тяжёлое. Это не она. Это манекен. И манекен рад быть манекеном.

Внезапно, за окном, на одной из дальних руин вспыхивает огонёк – костёр или отблеск стекла. Свет бьёт в комнату, на мгновение освещая Еву сбоку. И в этот миг, в контражуре, с напряжённым профилем и неверной улыбкой… на долю секунды он увидел призрак сходства. Достаточный, чтобы его сердце упало в пропасть.

Он резко отворачивается.
— Одевайся.

Ева опускает руку. Её улыбка гаснет.
— Я… сделала что-то не так?
— Нет. Ты сделала всё правильно, — бормочет он, глядя в тёмный экран считывателя. — Именно правильно.

Он слышит, как за его спиной она поднимает тунику с пола, мягкий шорох ткани. В отражении на стекле считывателя он видит её смутное отражение – она натягивает одежду, её движения уже не ликующие, а сдержанные, почти робкие.

— Я могу спать здесь? — тихо спрашивает она.

Виктор кивает, не глядя.
— Ложись на койку.

Он продолжает смотреть в мёртвый экран. Слышит, как она ложится, как одеяло шелестит. Через некоторое время её дыхание становится ровным, неглубоким – но не спящим. Она лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок.

РЖАВЧИНА

Он делает первый шаг. Босая ступня касается холодного, шероховатого камня. Он вспоминает путь: налево, тридцать шагов до спиральной лестницы, вниз, два полных витка, затем узкий проход к дверям Нижнего архива. Он двигается, прижимаясь к стене. Его пальцы скользят по швам между блоками, ощущая влагу и плесень. Каждый шаг рассчитан, чтобы избежать скрипа или шороха. Он – призрак в теле Башни. Лестница. Он ощущает её начало под ногой – край первой ступени. Спускается, держась за центральный столб, холодный и липкий от конденсата. Воздух здесь гуще, пахнет сыростью и чем-то кислым – забродившими отходами жизнедеятельности Башни. На втором витке он слышит шаги выше. Медленные, тяжёлые. Кто-то спускается. Виктор замирает, прижимаясь к внешней стене лестницы, в самой тени. Его рука инстинктивно ложится на предплечье, под рукавом, где спрятан скальпель. Фигура проходит мимо, в сантиметрах. Он чувствует запах – пот, сексуальные выделения, дым. Это Каин. Собиратель Даров бормочет что-то себе под нос, пьяный от ритуала или от собственной злобы. Он проходит, не заметив тень в нише.

Виктор ждёт, пока звук его шагов не растворится внизу, затем продолжает спуск.

Наконец, он оказывается перед массивной дубовой дверью, окованной потускневшей медью. Над ней высечен символ – раскрытая книга, из которой сыплется прах. Нижний архив. Здесь хранятся неудачи, брак, пустые капсулы.

Дверь приоткрыта. Из щели струится слабый, жёлтый свет и запах плесени, старой бумаги и жареных кореньев. Виктор замирает перед щелью. Свет из-за двери падает ему на ноги, бледными полосками освещая пыль на камнях. Он медленно, бесшумно наклоняется, поднося глаз к узкой полосе пространства между дверью и косяком.

Картина внутри фрагментарна, как кадр через линзу. Он видит: часть стола, заваленного свитками и крошащимися фолиантами; жирную лужицу света от масляной лампы, в которой плавает насекомое; руку с жёлтыми, неровными ногтями, медленно переворачивающую страницу. Рука Бартоломью.

На дальней стене – ряды ниш. В некоторых нишах стоят хрустальные капсулы, но они пусты, лишь покрыты изнутри сероватым налётом. Пустые капсулы. В других нишах – просто темнота. И ещё кое-что. На краю стола, рядом с лампой, лежит предмет. Виктор пытается разглядеть. Свиток? Книга? Это кусок ткани. Ткань когда-то была белой, но теперь прожжена и пропитана чем-то ржаво-коричневым, что слиплось и окаменело. На ней угадывается вышитый символ Башни. Это часть ритуального халата. По-видимому, заражённого.

Виктор чувствует, как под лёгкой тканью его хитона по спине пробегает холодная испарина. Это не абстрактная «статистическая аномалия», отмечает он в уме. Это улика. И Бартоломью держит его на столе.

Он слышит, как старик откашливается, затем звук жующего рта.

— Ты собираешься торчать в щели до рассвета, Куратор, или войдёшь? — раздаётся хриплый голос Бартоломью. Он не поднимает головы от книги. — Твое терпение длиннее чем твоя тень на полу длиннее.

Виктор выпрямляется и толкает дверь, и та со скрипом открывается шире.

Воздух внутри густой, тёплый и спёртый. Запах плесени, пыли, жареных кореньев и чего-то ещё – сладковатого, гнилостного, как мёд, оставленный в закрытой могиле. Бартоломью сидит за столом. Он выглядит ещё более сгорбленным, чем днём. На нём грязный, засаленный халат архивариуса. Его глаза, маленькие и влажные смотрят на Виктора поверх очков, съехавших на кончик носа. Он продолжает жевать.

— Закрой дверь, — говорит Бартоломью. — От сквозняков книги болеют.

Скрип закрывающейся двери кажется оглушительным в маленьком, заваленном помещении. Он стоит, не подходя ближе.

— Вы сказали, что это касается Ржавчины и пустых капсул, — начинает Виктор без предисловий.

— Ага, — хмыкает старик. Он тычет пальцем с грязным ногтем в сторону прожжённой ткани на столе. — Касается этого. И того. — Он указывает на пустые ниши на стене. — И того, что между ними. Присаживайся. Если найдёшь краешек стула, не заваленный знанием.

Виктор осторожно отодвигает стопку потрескавшихся кожанных переплётов с табурета и садится. Скальпель на его предплечье давит холодным пятном.

— Говорите.

Бартоломью откладывает книгу, облизывает пальцы, смахивая крошки.

— Ты умный малый, Виктор. Архивариус. Видишь закономерности. Скажи, какую закономерность ты видишь вот в этом? — Он указывает на ткань. — И в тех. — Кивает на ниши.

— Ткань… с вышитым символом. Это хитон жреца не ниже третьего ранга. Ржавчина поразила её, но не полностью уничтожила. Она окаменела. Обычно Ржавчина пожирает плоть и кость, оставляя прах или… ничего. Но ткань… она сохранилась. Изменённая.

— О-о-ох, сохранилась, — передразнивает Бартоломью. — Она не «сохранилась», мальчик. Она зафиксировалась. Как насекомое в янтаре. И знаешь, что самое интересное? — Он наклоняется через стол, его дыхание пахнет корнями и гнилью. — Эта штука… она найдена внутри одной из пустых капсул. Той, что должна была хранить прах жреца Корвина. Того самого, что умер полгода назад.

Он откидывается, довольный эффектом.

— Ни праха. Ничего. Только этот кусок окаменевшего хитона, застрявший в горлышке капсулы, будто её выплюнули. И так – в каждом третьем случае за последний год.

— Вы предполагаете, что Ржавчина… не уничтожает тело. Она… трансформирует его. Во что-то, что не может или не должно попасть в капсулу. А ткань… побочный продукт.

— Предполагаю? — Бартоломью фыркает. — Я знаю. Я спускался вниз, в старые шахты под Башней. Туда, куда сбрасывают… отходы. То, что не входит в официальные отчёты. — Его голос становится шепотом, полным ужаса и восторга. — Там есть… образования. Наросты. Как кристаллы. Или коралл. Они… растут. И светятся тусклым, ржавым светом. И пахнут, как эта ткань. Они сделаны из того, во что превращаются наши мёртвые, Виктор. Из того, что остаётся от нас, когда Ржавчина делает свою работу.

Он замолкает, пожевывая корень.

— И знаешь что самое смешное? Эта… субстанция. Она наиболее концентрирована там, где сильнее всего потоки старой энергии. Где больше всего было… эманаций. Наша вера, наш экстаз, наше «божественное»… оно их кормит.

ЛАЗАРЕТ ВЫСШЕЙ ИЗОЛЯЦИИ

Стены из гладкого, белого, пористого материала, поглощающего звук. Воздух стерилен, пахнет антисептиком с оттенком ладана. Нет окон. Единственный источник света – матовая панель в потолке, излучающая холодное, равномерное свечение. Виктор лежит на койке с приподнятым изголовьем. Его культя правой руки замотана плотными, чистыми бинтами, через которые проступают тёмные пятна коагулянта и что-то ещё – слабые, геометрические узоры, будто чернильная клякса. Рука прикована к поручню койки мягкими, но неразрывными ремнями. На груди и висках – датчики, соединенные тонкими проводами с молчаливым аппаратом у стены.

Виктор в сознании. Боль – далекий, глухой гул, заглушённый седативными смолами, которые он чувствует на языке. Он двигает левой рукой – свободной. Пальцы нащупывают край бинта на культе. Ткань влажная. Он смотрит в потолок. Его разум, лишённый боли и иллюзий, работает с пугающей ясностью. Он составляет мысленный каталог: рана, плен, данные о сгустке, слабость Элидора (любопытство), его собственная ценность как образца.

Дверь (бесшумная, раздвижная) открывается. В проёме кто-то стоит.

Это Ева.

Виктор не двигается. Только глаза поворачиваются к ней. Он видит всё: её лицо, бледное, с красными, опухшими веками, но сжатые в тонкую линию губы. На ней простая серая туника неофитки, но на груди – новый, вышитый золотом символ. Знак приближённой к Куратору. Её статус вырос. Из-за его падения.

Она медленно входит. Дверь закрывается за ней. Её шаги беззвучны по мягкому полу. Она останавливается у койки, на расстоянии вытянутой руки. Смотрит на его лицо, затем на забинтованную культю. Её глаза задерживаются там надолго.

— Мне сказали, что ты жив, — говорит она. Голос ровный, без интонаций. Выученный. — Что ты совершил акт… очищения. Ради Башни.

Виктор смотрит на неё. Он видит, как её пальцы сжимают край туники. Как горло сглатывает.

— Ты всё знаешь, — произносит он. Его голос хриплый, слабый.

— Знаю, — кивает она. — Что ты искал не Бога. Что ты использовал меня. Что ты спустился вниз и нашёл… кошмар. Что ты отрезал себе руку. — Она делает паузу. — Бартоломью и та женщина… Магда… их допросили. Элидор составил отчёт. Он теперь… твой куратор.

Он видит, как в её глазах мелькает разочарование. Глубокое, детское.

— Ты сказал, что наша работа важна. Что чистота намерения… — её голос дрогнул. — Ты лгал. Всё было ложью.

Виктор медленно качает головой.

— Нет. Не ложью. Ошибкой. Моей ошибкой. Я искал… доказательство. И нашёл его. Оно оказалось не тем, что я ожидал.

— Доказательство чего? — в её голосе прорывается гнев. — Что наша вера – гниль? Что мы все умрём и превратимся в… в эту светящуюся мерзость?

— Доказательство того, что желание… имеет цену, — говорит он, глядя в потолок. — И форму. И последствия. Моё желание вернуть Лиру… породило это. Привело меня туда. Твоё желание быть избранной, значимой… привело тебя ко мне. Желание Элидора всё измерить и контролировать… привело его сюда, к моей койке. Мы все кормим эту машину. Просто разным топливом.

Ева молчит. Её дыхание учащается.

— А я? — выдыхает она. — Что со мной теперь? Я была твоим… инструментом. А теперь? Тебя изолируют. Меня… повысили. За «верную службу в трудных условиях». За то, что была рядом с еретиком и не заразилась. — Она издаёт странный, сдавленный звук, похожий на смех. — Это смешно. Я боюсь ритуала, боюсь провала, а награду получаю за провал другого.

Она подходит ближе.

— Он… Элидор… сказал, что ты теперь «образец». Что твоё тело, твоя реакция на заражение… это новые данные. Что ты будешь жить. Под наблюдением. Возможно, долго.

Виктор поворачивает голову к ней.

— А ты чего хочешь, Ева? Теперь, когда иллюзия разбита?

Она отводит взгляд. Смотрит на белую стену.

— Я хочу не бояться, — шепчет она. — Я хочу, чтобы один раз… один раз всё было по-настоящему. Не по ритуалу. Не для статуса. Не для архива. Чтобы это был… просто порыв. Чистый. Даже если он приведёт в никуда.

Она смотрит на него, и в её глазах теперь не страх, не обожание, а вызов. И странная, искажённая надежда.

— Ты показал мне, что можно отрезать часть себя, если она заражена. Может быть… можно отрезать и страх?

На груди Виктора один из датчиков издаёт тихий, прерывистый писк. На экране аппарата вспыхивает алая кривая – его сердечный ритм участился. Дверь камеры открывается.

В проёме стоит Элидор с медицинским планшетом. За ним – смутная тень стража.

— Время визита истекло, — говорит он, глядя на Еву. — Неофитка, вы получили разрешение на утешение, но не на провокацию. Уходите.

Ева вздрагивает. Она смотрит на Виктора, как будто ждёт какого-то знака, слова.

Элидор стоит в дверях, его присутствие – это холодный сквозняк в стерильной камере. Взгляд его переключается с Евы на пульсирующую алую кривую на мониторе, затем на Виктора. Виктор смотрит прямо на Элидора. Его голос, всё ещё слабый, но обретает ту самую плоскую, аналитическую интонацию, которую он так часто слышал от Логика.

— Ваше вмешательство некорректно, — говорит он. — Вы прерываете сбор данных.

Элидор слегка приподнимает бровь.

— Данных?

— Её реакция, — кивает Виктор в сторону Евы, не глядя на неё. — Её физиологические показатели в момент контакта с субъектом, пережившим контакт с аномалией и совершившим радикальную ауто-ампутацию. Это уникальная ситуация. Вы записываете мои витальные признаки, но игнорируете её. А она – контрольный образец. «Незаражённая», но эмоционально вовлечённая. Её страх, её гнев, её… надежда – это переменные. Если вы хотите понять полную картину воздействия феномена, вам нужны оба набора данных. Её и мои.

Он делает паузу, чтобы сдвинуться, чтобы смотреть на Элидора прямо.

— Уберите её – и вы потеряете половину уравнения. Оставьте – и получите возможность наблюдать, как «чистая», но травмированная психика взаимодействует с последствиями «заражённой». Как страх трансформируется при непосредственной близости к источнику травмы. Это бесценно.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БАШНЮ

Рассвет. Холодный, серый свет пробивался в камеру через приоткрытую дверь. Воздух пах озоном и сыростью каменных коридоров. В камере было двое стражей в чёрном, Элидор с планшетом и санитар с носилками на колёсах.

Виктора переложили с койки на жесткие носилки. Ремни сменились на другие, пристегнутые к металлическим скобам. Его левую руку оставили свободной. Правую культю, поверх свежих бинтов, накрыли лёгким, непрозрачным пластиковым щитком, пристегнутым к носилкам. Элидор внимательно наблюдал, делая пометки.

Еву, одетую в свою тунику, проводили рядом. Её глаза были опущены, но плечи расправлены.

Виктор лежал неподвижно, смотря в серый потолок коридора, проплывавший над ним. Он чувствовал каждый толчок носилков, отдававшийся болью в плече. Холодный воздух коридора обдувал лицо.

Элидор шёл рядом, его шаги бесшумны по сравнению с грубым шарканьем стражей.

— Перевод осуществляется в целях продолжения наблюдения в контролируемой, но знакомой среде, — говорил он, обращаясь больше к планшету, чем к Виктору. — В покоях установлены дополнительные датчики. Протокол взаимодействия остаётся прежним. Любое отклонение будет зафиксировано и проанализировано.

Он посмотрел на Виктора.

— Свечение в области ампутации зафиксировано как периодическое, синхронизированное с эмоциональным возбуждением. Это представляет уникальный исследовательский интерес. Вы будете получать седативные смолы для подавления болевых импульсов и… излишней эмоциональной активности.

Виктор не ответил. Он смотрел на потолок.

Они поднялись на лифте – металлическая клетка, скрипящая тросами. Затем – знакомый коридор, ведущий к его двери. Дверь была открыта.

Носилки въехали внутрь.

Его покои. Всё так же: койка, стол, стеллаж с шарами, огромное окно. Но теперь посередине комнаты стоял ещё один стол с аппаратурой – экраны, мигающие огоньки. По углам – маленькие, чёрные купола камер. На подоконнике – новый, более мощный регистратор, нацеленный на койку. Воздух пах пылью, слабым запахом его старой жизни и новым запахом пластика и электричества.

Его переложили на койку. Стражи пристегнули ремни на его груди, талии, левом запястье. Правую руку со щитком оставили поверх одеяла.

Элидор подошёл к стеллажу, взял шар L-7-19. Повертел его в руках.

— Этот носитель останется здесь. Как часть среды. — Он поставил его обратно. — Возможно, он будет стимулировать… релевантные воспоминания.

Он кивнул Еве, которая стояла у порога.

— Вы остаётесь. Ваша задача – обеспечивать базовые потребности образца и фиксировать свои субъективные наблюдения в журнал. — Он указал на новый планшет, лежащий на столе с аппаратурой. — Помните, вы – часть эксперимента.

Он посмотрел на них обоих последним, оценивающим взглядом, затем вышел. Стражи остались за дверью. Щелчок замка.

Они были одни. Снова в его башне. Но теперь это была золотая клетка с видом на ад.

Ева медленно вошла в центр комнаты. Её взгляд скользнул по камерам, по аппаратуре, по окну, по Виктору. Она подошла к окну, положила ладони на холодное стекло. Город внизу тонул в утреннем тумане, как мираж.

— Мы вернулись, — сказала она тихо, больше для себя.

Виктор лежал, смотря на знакомый потолок. Он чувствовал зуд под щитком на культе. Слабое, но постоянное. Как будто что-то там шевелилось.

— Шар, — сказал он. — L-7-19. Принеси его.

Ева обернулась, удивлённая. Затем кивнула. Подошла к стеллажу, взяла хрустальный шар. Она пронесла его через комнату, чувствуя его холодный вес. Положила ему на грудь, поверх одеяла, рядом с пристегнутой левой рукой.

Шар был мутным, безжизненным. Запись внутри спала.

Виктор положил левую ладонь на шар. Холод проник сквозь кожу.

В окно, сквозь туман, с нижних уровней Башни донёсся звук. Металлический лязг, крик, затем приглушённые выстрелы – сухие, резкие, не похожие на выстрелы из порохового оружия. Что-то случилось внизу. Там, где были шахты, архив Бартоломью.

Звуки стихли так же быстро, как начались. Воцарилась тишина, ещё более зловещая.

Ева замерла у окна, вцепившись пальцами в подоконник.

Виктор сжал шар на своей груди. Холод кристалла смешался с холодом внутри него.

«Скоро», – вспомнил он шёпот Магды.

Похоже, «скоро» уже началось.