Неподходящая вдова для герцога

Пролог

Шум бала в особняке лорда Девоншира отдавался в ушах Рене Лэнгдон глухим, пульсирующим гулом. Воздух в переполненных залах был густ от запаха пудры, духов, горящих восковых свечей и тепла сотен тел. Она стояла в проеме французских дверей, ведущих на террасу, жадно ловя прохладный ночной воздух. Всё вечер её не покидало странное, неприятное ощущение - легкое головокружение, тепло, разливавшееся по жилам, и навязчивая мысль, что за ней наблюдают. Лорд Кроули был здесь, и его взгляд, тяжелый и собственнический, преследовал её повсюду. Она выпила бокал лимонада, поданный слугой, и с тех пор мир стал казаться немного размытым по краям.

Отойдя в тень колоннады, она закрыла глаза, пытаясь взять себя в руки. Именно тогда она услышала шаги - неровные и торопливые. Обернувшись, она увидела мужчину, выходящего из темноты сада. Он был без сюртука, его белая рубашка расстегнута у горла, а жилет сидел немного косо. В слабом свете, падавшем из окон, он показался ей незнакомцем, но в его чертах было что-то неуловимо знакомое.

-Прошу прощения,-произнес он, и его голос, низкий и слегка срывающийся, заставил что-то дрогнуть в её памяти.-Я… Я, кажется, заблудился. Или нет. Мне просто нужен воздух.

Он подошел ближе, опираясь о каменную балюстраду. Теперь она разглядела его лицо. Молодое, с резкими, благородными чертами, влажными от пота темно-каштановыми волосами, падавшими на лоб. И глаза…Огромные, темные, почти черные, с густыми ресницами. В них читалось смятение, физический дискомфорт и какая-то дикая, животная искра. Это был не просто взгляд. Это было погружение.

И тогда она узнала его. Черты мальчика, которого она помнила долговязым подростком, проступили сквозь облик взрослого мужчины. Её сердце бешено заколотилось, на этот раз от чистого ужаса.

-Закари?-вырвалось у неё шепотом.-Господи… Это ты?

Его глаза, потерянные секунду назад, сфокусировались на её лице. Он всмотрелся, и в его взгляде промелькнуло узнавание, а затем что-то более горячее, более осознанное. В нём не было ни капли удивления.

-Леди Лэнгдон,-произнес он, и в его голосе прозвучала странная смесь почтительности и чего-то бесконечно далекого от неё.-Рене.

Он сказал её имя не как почтительный знакомый, а так, как будто тысячу раз повторял его про себя. Этот тон, полный скрытого смысла, обжёг её сильнее любого прикосновения.

-Ты выглядишь…Нездоровым,-сказала она, пытаясь отыскать в себе ту материнскую, покровительственную ноту, которая была уместна с сыном её лучшей подруги. Но голос её дрогнул.-Тебе нужна помощь? Я позову Арабеллу…

-Нет!-его рука инстинктивно взметнулась, как бы чтобы остановить её, но он не дотронулся. Он сжал кулаки и опустил руку.-Нет. Не зови её. Просто… Просто побудь со мной. Мне кажется, я выпил что-то не то. Или со мной что-то не так. Всё плывёт.

Он сделал шаг ближе, и она почувствовала исходящее от него тепло. Его состояние было ей слишком понятно - та же слабость в коленях, тот же странный жар под кожей, то же непреодолимое желание быть ближе… К кому-то. К нему. Мысль была чудовищной.

-Мы не можем здесь оставаться,-сказала она, но её ноги не слушались.-Нас могут увидеть. Это неправильно.

-Что неправильно?-он наклонил голову, и его темные глаза, полные муки и вопроса, впились в неё.-Дышать одним воздухом? Говорить? Ты боишься сплетен, Рене? После всего, что они уже наговорили о тебе за эти годы?

Его прямота поразила Рене. Он знал. Знал всё. И в его словах не было жалости, было лишь странное, горькое понимание.

-Ты не должен так со мной разговаривать,-прошептала она, но в её протесте не было силы.

-Почему?-он приблизился ещё на шаг, сократив расстояние между ними до опасной близости. Теперь она видела капельки пота на его висках, тень щетины на твёрдой линии челюсти. Он пахл дождём, ночным воздухом, дорогим мылом и чем-то неуловимо мужским, что заставило её голову закружиться сильнее.-Потому что я мальчишка в твоих глазах? Потому что ты видела, как я рос? Или потому что моя мать твоя подруга?

-Из-за всего сразу,-выдохнула она, отступая, но её спина уперлась в холодный камень колонны. Бежать было некуда.-Закари, прошу тебя, одумайся. Ты не в себе. И я… я тоже.

-Хотя бы в этом мы согласны,-пробормотал он, и его взгляд упал на её губы.

Это был момент чистого, неконтролируемого падения. Она видела намерение в его глазах, видела, как стираются все барьеры возраста, условностей, приличий. И она знала, что должна отвернуться, оттолкнуть его, закричать. Но её тело, годами молчавшее и жаждавшее, восстало против разума. Когда его рука мягко, почти вопросительно коснулась её щеки, она вздрогнула, но не отпрянула. Его пальцы были горячими.

-Мы не можем,-повторила она, но это уже была молитва, а не запрет.-Это безумие.

-Тогда пусть будет безумие,-прошептал он, и его губы нашли её.

Поцелуй не был нежным. Он был голодным, отчаянным, полным того же опьяняющего яда, что кружился в их крови, и чего-то другого, более древнего и опасного - летящей навстречу гибели и страсти. И она ответила. Её руки сами поднялись, вцепились в складки его мятой рубашки, притягивая его ближе, как если бы он был якорем в бушующем море её собственного отчаяния. Разум кричал, что это конец всему, но тело, ожившее после долгой зимы, не хотело ничего слушать.

Он оторвался, дыхание его было тяжелым и прерывистым. Его темные глаза, теперь уже совсем черные, пылали.

-Не говори «нет». Ради всего святого, Рене, не говори «нет».

Логика, приличия, страх - всё рассыпалось в прах под натиском этого взгляда и того, что он пробудил в ней. Она кивнула. Это был единственный и безумный, согласный кивок. Он взял её за руку, и его ладонь была твердой и влажной. Он повел её не внутрь, там где собрался весь высший свет Лондона, а глубже, в темноту сада, к маленькому павильону для гостей, который в эту ночь пустовал.

Что происходило дальше, Рене потом вспоминала как сон. Череда жгучих прикосновений, сброшенных одежд, поцелуев, в которых был вкус греха и спасения одновременно. Он был моложе, сильнее, но в его ласках не было грубости, лишь неистовое, почти благоговейное желание. И она, вдова, считавшая себя бесчувственной, отвечала ему с такой же дикой силой, шепча его имя в темноте, забыв про возраст, про мир, про всё, кроме этого момента и этого мужчины, который был и незнакомцем, и мальчиком, и её самой страшной, самой желанной тайной.

Глава 1

Холодный ноябрьский дождь, стучавший по оконным стеклам Олдсток-Холла, был для Рене Лэнгдон не фоном для меланхолии, а благословенным шумом, заглушавшим иные звуки - те, что жили в её памяти. Звуки быстрого дыхания, шепота в темноте павильона, стук собственного сердца, готового вырваться из груди. Прошло три дня с бала у лорда Девоншира, а её пальцы всё ещё дрожали, когда она оставалась одна.

Она сидела в гостиной, уставившись на потрескивающие поленья в камине, но видела не огонь, а пару темных глаз, полных муки и желания. Закари. Его имя обжигало её изнутри. Она проводила дни в лихорадочной попытке убедить себя, что всё это было иллюзией, порожденной тем проклятым напитком, который ей подсунули. Но её тело помнило всё с унизительной точностью: тепло его рук, твердость его плеч, вкус его губ. А вместе с этим - леденящий ужас, накрывший её на рассвете. Она сбежала, как вор, не оглядываясь.

«Он, наверное, презирает меня,- думала она, сжимая в кулаках складки своего простого темно-синего платья.-Или, что хуже, считает легкой добычей. Опытной вдовой, которая воспользовалась его опьянением».

И самым страшным было то, что она не могла ни с кем разделить этот груз. Особенно с Арабеллой. Мысль о том, чтобы встретиться с подругой, зная, что она разделила ложе с её сыном, вызывала у Рене приступ физической тошноты. Их дружба, та самая, что была для Рене опорой целых двадцать лет, теперь казалась хрустальной вазой, которую она разбила своими же руками.

В тишину комнаты, нарушаемую лишь стуком дождя и потрескиванием огня, вписались шаги. В дверях появилась миссис Энсон, экономка, с серебряным подносом.

-Письмо для вас, миледи. Из Лондона. От герцогини Хартфорд.

У Рене похолодели руки. Она невольно отпрянула, будто поднос был раскаленным железом. Арабелла. Она уже знает? Это невозможно! Закари не сказал бы. Или сказал?! Может, он, исполненный раскаяния, всё рассказал матери?

-Миледи?-озабоченно переспросила экономка, видя её бледность.

-Просто… Оставьте его,Элис,-выдавила Рене, кивнув на столик рядом с креслом.

Когда миссис Энсон вышла, Рене ещё долго смотрела на конверт, словно тот был змеёй. Наконец, собрав всю волю, она вскрыла его. Дорогая бумага, запах фиалок. Тот самый, что всегда ассоциировался у неё с безопасностью и теплом. Теперь он казался горьким укором.

«Дорогая моя Рене,

Три дня назад на балу у Девоншиов я мельком видела тебя, но ты исчезла, так и не попрощавшись. Надеюсь, ты не заболела. Впрочем, твое внезапное бегство лишь подтвердило мои опасения: ты слишком долго пребываешь в одиночестве в этой сырой суррейской глуши.

Я вернулась в город и намерена положить конец твоему затворничеству. Мой Хартфорд-хаус на Кавендиш-сквер скучает без гостей, а я - без наших бесед. Приезжай, моя дорогая. Погости хоть неделю. Здесь тепло, уютно, и здесь тебя ценят такой, какая ты есть.

Я уже говорила с Закари. Он тоже только что вернулся в Лондон после долгого отсутствия и будет рад тебя видеть. Он вспоминает тебя с самой нежной теплотой…

Рене чуть не вскрикнула. Письмо выпало у неё из рук и мягко шлёпнулось на ковёр. Она вжалась в спинку кресла, чувствуя, как комната плывёт перед глазами. «Самой нежной теплотой». Эти слова, невинные в устах Арабеллы, прозвучали для неё как откровенная, циничная насмешка. Что он сказал матери? Как он мог? Но нет, Арабелла писала так спокойно, и по-дружески… Это был лишь светский оборот речи. Он ничего не рассказал. Но он там. В Лондоне. В том самом доме, куда её зовут.

Она с трудом наклонилась, подняла письмо и дочитала его, почти не воспринимая смысла.

…Надеюсь, ты не откажешь старой подруге. Жду тебя послезавтра. Никаких отговорок.

Всегда твоя,

Арабелла».

Рене закрыла глаза. Мысль о том,что она снова увидит Закари была невыносима. Представлять, как он смотрит на неё за обеденным столом, как их ноги могут случайно соприкоснуться под тем самым столом, как они будут общаться под любящим, ничего не подозревающим взглядом Арабеллы… Это было хуже любой пытки.

В этот момент в комнату снова вошла миссис Энсон. В руках она несла огромный букет алых роз в сверкающей хрустальной вазе. Аромат, сладкий и удушающий, мгновенно заполнил пространство.

-От лорда Кроули, миледи,-экономка поставила вазу на стол с видом человека, исполняющего неприятную, но необходимую обязанность.-Он осведомлялся о вашем здоровье и выразил надежду на скорую встречу по возвращении в своё поместье.

Лорд Кроули с его навязчивыми ухаживаниями, которые всего неделю назад казались ей главной неприятностью, теперь воспринимался как простая, понятная досада. Фоновая угроза. Рядом с ураганом стыда и страха, который бушевал в её душе из-за Закари, Кроули был просто назойливым шершнем.

-Уберите их,-сказала Рене устало, даже не глядя на цветы.-Куда угодно. Только унесите их от сюда.

-Но, миледи, такие прекрасные розы…

-Они мне противны,-резко, намного резче, чем она планировала, оборвала её Рене.-Уберите.

Когда она осталась одна, её взгляд упал на собственное отражение в тёмном окне. Бледное лицо, слишком большие глаза с тёмными кругами под ними. Женщина, которую она видела, казалась ей чужой и сломанной. Поездка в Лондон была безумием. Но остаться здесь? С томительным ожиданием, пока сосед Кроули не явится с визитом, с призраками той ночи, которые будут преследовать её в этих пустых комнатах? Письмо Арабеллы было одновременно и приглашением, и приговором. И в самой глубине души, под толщей страха и стыда, шевелилось что-то тёмное, запретное, тянущее её к тому, что её губило. К Закари.

Она подошла к письменному столу, её руки дрожали. Одно дело - бояться встречи. Другое - жить с незнанием. Что он думает? Как он посмотрит на неё? Может, он уже всё забыл, как дурной сон? Эта мысль ранила неожиданно остро.

«Это твой единственный шанс - сурово сказала она себе. -Поедешь, выдержишь эту встречу, убедишься, что для него это ничего не значило, и сможешь наконец забыть. Или…». Или она снова сломается. Но сидеть и ждать было хуже.

Глава 2

Дорога из Суррея в Лондон промелькнула как сон, вернее, как долгое, тягучее беспамятство. Рене, укутанная в тёплый дорожный плед, почти не видела промокших осенних полей за окном кареты. Её ум был занят одной мыслью: как она посмотрит в глаза Арабелле? Время прошедшие с момента отправки письма, не принесло покоя, а лишь обострило чувство вины, сделав его острым и физическим - как лёгкая, но постоянная тошнота.

Когда карета остановилась у подъезда Хартфорд-хауса, Рене почувствовала, как её дыхание перехватило. Величественный фасад из светлого камня казался теперь не просто домом её лучшей подруги, а полем предстоящей битвы, где ей предстояло встретиться с тем, кого она отчаянно пыталась забыть. Она поправила медную прядь волос, выбившуюся из строгого пучка, и сделала глубокий вдох, прежде чем слуга помог ей выйти.

Дворецкий, статный и невозмутимый, уже ждал у открытой двери.

-Леди Лэнгдон, добро пожаловать. Её светлость ожидает вас в утренней гостиной.

Войдя в вестибюль, Рене на мгновение задержалась. Здесь, в этом знакомом до мелочей пространстве, пахло пчелиным воском, свежей зеленью и слабым, изысканным ароматом, который был фирменным запахом Арабеллы - смесь лимонной вербены и старых добрых книг. Этот запах всегда ассоциировался у неё с безопасностью. Сегодня он казался ей укором.

Прежде чем слуги успели снять с Рене дорожную накидку, из дверей справа появилась сама Арабелла, герцогиня Хартфорд. Она была в элегантном домашнем платье мягкого лавандового оттенка, и её лицо, умудренное и всё ещё прекрасное, озарилось не просто улыбкой, а выражением живейшего облегчения.

-Рене! Наконец-то ты здесь. Я уже начала волноваться после того, как ты так загадочно исчезла с бала у Девонширов. Уходишь, не попрощавшись. Подобное случилось с тобой впервые за двадцать лет!

Голос Арабеллы звучал тепло, с лёгкой ноткой упрёка, за которой сквозила искренняя забота. Рене заставила себя сделать шаг навстречу, чувствуя, как подступивший к горлу ком мешает ей дышать. Воспоминание о той ночи, о том, как она буквально бежала с рассветом из гостевого павильона, обожгло её стыдом.

-Прости, Арабелла,-её собственный голос прозвучал тише, чем она хотела.-Я… Мне внезапно стало нехорошо. Головная боль. Я не хотела омрачать тебе вечер.

-Глупости,дорогая! Я беспокоилась о тебе,-Арабелла взяла её за руки и внимательно, по-матерински, всмотрелась в её лицо.-Ты и тогда выглядела бледной. И сейчас тоже. Но хотя бы здесь, у меня, ты сможешь как следует отдохнуть и прийти в себя.

Она обняла Рене, и та на миг забылась в этом привычном, надёжном объятии, чувствуя себя последней предательницей. Когда они вошли в солнечную утреннюю гостиную, залитую светом, отражавшимся от светло-зелёного шёлка обивки, Арабелла не отпускала её руку.

-Садись, родная. Рассказывай правду. Что случилось на том балу? Я видела, как ты разговаривала с лордом Кроули, и он потом весь вечер ходил, темней грозовой тучи. Ты ему отказала?

Рене с облегчением ухватилась за эту версию. Это была понятная, земная причина для её расстройства.

-Он был очень настойчив. И его настойчивость… Оскорбительна. Да, я дала ему понять, что не заинтересована в его ухаживаниях.

-И правильно сделала,-твёрдо сказала Арабелла, кивая.-Эдагар Кроули - тщеславный индюк, который считает, что все женщины мечтают о его внимании. Лучше держаться от него подальше. Но, милая моя,-её голос смягчился,-одно дело отшить надоедливого поклонника, и совсем другое - выглядеть после этого так, будто весь мир рухнул. В тебе было столько напряжения, когда ты уходила. Я почти побежала за тобой, но ты растворилась в толпе.

«Если бы ты только знала, что случилось в тот вечер на самом деле, моя дорогая Белла»,-промелькнуло в голове у Рене.

Она опустила взгляд на свои руки.

-Просто… Всё это напомнило мне, как неуютно я иногда чувствую себя в свете. После стольких лет затворничества.

-Что ж, значит, мы будем исправлять это постепенно,-решительно заявила Арабелла, как раз в тот момент, когда служанка внесла чайный поднос.-И, кстати, о свете и его перипетиях… Ты не видела в тот вечер моего Закари? Он тоже был там, но, кажется, исчез ещё раньше тебя. Совсем от рук отбился.

Рене почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Она сконцентрировалась на том, чтобы ровно налить чай в тонкую фарфоровую чашку.

-Я… Я видела его мельком,-сказала она, тщательно подбирая слова.-В начале вечера. Мне показалось, что он был чем-то занят.

-Занят тем,что отвергал всех достойных невест,-с лёгким раздражением в голосе закончила за неё Арабелла. Она отломила кусочек бисквита, но не стала его есть.-И вот о чём я хотела с тобой серьёзно поговорить, Рене. Мне нужен твой совет, твой взгляд со стороны. Ты ведь знаешь его с тех пор, как он был вот таким,-она показала рукой на уровень стола.-И он всегда тебя слушался.

Рене едва сдержала горькую усмешку. «Слушался». Теперь всё изменилось.

-Что случилось?-спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно.

-Ему двадцать пять, Рене. Он наследник титула и состояния. А он ведёт себя так, будто женитьба - это какое-то наказание. Он выполняет свой долг на балах, делает необходимые визиты, но в его поведении нет ни капли личного интереса. Ни к одной из этих милых, прекрасно воспитанных девиц. Леди Уитмор прямо намекнула мне вчера, что её Амелия просто теряет надежду. А ведь леди Амелия - прекрасная партия.

Каждое слово было для Рене ударом. Она представляла Закари - сдержанного, холодного, отстранённого - и догадывалась о причине этой холодности. Или ей так хотелось думать? Может, он уже сожалеет о той ночи и хочет стереть её из памяти, начав всё с чистого листа с какой-нибудь юной Амелией? Эта мысль причиняла неожиданную острую боль.

-Может быть, он просто… Ещё не встретил ту, что сможет затронуть его сердце,-тихо сказала Рене, глядя на золотистый чай в своей чашке.-Он всегда был вдумчивым мальчиком. Не из тех, кто бросается сломя голову.

Глава 3

Уединённая комната в восточном крыле, отведённая Рене, действительно выходила в зимний сад. Устроившись там, она почувствовала лишь временное облегчение. Глухая тишина, нарушаемая лишь тиканьем каминных часов, давила на неё сильнее, чем любая суета. Время до ужина растягивалось в мучительную пытку ожидания.

Когда горничная, присланная Арабеллой, пришла помочь ей переодеться, Рене впервые за долгие месяцы внимательно посмотрела на себя в большое трюмо. Отражение казалось одновременно знакомым и чужим. Её фигура, всегда изящная, теперь выглядела почти хрупкой после нескольких лет тревог и недавних бессонных ночь. Черты лица - высокие скулы, прямой нос, слишком выразительный для условностей красоты рот - казались заострёнными, отточенными внутренним напряжением. Но её волосы, этот проклятый и одновременно прекрасный дар, всё ещё обладали жизнью. При свете ламп они, распущенные для причёсывания, переливались глубокими медными и каштановыми оттенками, напоминая не потухшие угли, а пробуждающийся огонь слоем пепла. Горничная, опытная и почтительная, искусно убрала их в не слишком строгую, но безупречно элегантную причёску, оставив несколько мягких волн обрамлять лицо и открытую шею. Серые глаза, обычно такие спокойные и ясные, сейчас казались огромными в бледном лице и таили в своей глубине тревожное сияние, которое не могла скрыть никакая косметика.

Арабелла прислала ей платье - не скромное, но и не вызывающее. Мягкий шелк цвета морской пены, оттенок, который, как она верно заметила, всегда шёл Рене, подчёркивая глубину её глаз и теплоту волос. Платье было сшито по последней моде, но без излишней вычурности, с элегантным шлейфом и тонкой вышивкой серебристой нитью по лифу. Одеваясь, Рене чувствовала себя актрисой, готовящейся к самой трудной роли в своей жизни. Она должна была быть леди Лэнгдон, старой подругой семьи, немного грустной вдовой, принявшей приглашение доброй герцогини. А не женщиной, чьё тело до сих вспоминало каждое прикосновение сына гостеприимной хозяйки.

Легкий звон колокольчика, возвещающий ужин, заставил Рене вздрогнуть, как от выстрела. Спускаясь по широкой лестнице, она опиралась на перила, чувствуя, как под тонкой кожей её ладоней выступает холодный пот.

Герцогиня уже ждала в большой гостиной, находившейся рядом со столовой. Комната, освещённая множеством свечей в хрустальных канделябрах, казалась островком тепла и света в ноябрьском вечере. Арабелла была в тёмно-синем бархате, оттенявшем её светлые волосы и голубые глаза.

-Боже, как ты прекрасно выглядишь, дорогая!-искренне воскликнула она, подходя ближе. -Этот цвет просто был создан для тебя. Немного румянца на щеки - и ты будешь сиять, как в былые дни.

Рене что-то пробормотала в ответ, но её внимание уже было приковано к другой фигуре в комнате. Закари стоял у камина, спиной к огню, и смотрел на неё.

В вечернем костюме из тёмно-серого сукна, он был воплощением молодого, уверенного в себе аристократа. Костюм сидел на нём безупречно, подчёркивая ширину плеч и стройность талии. Его каштановые волосы, коротко и аккуратно подстриженные, отливали золотом в свете пламени. Но всё это меркло перед его лицом и, особенно, глазами. Черты его были лишённые той мальчишеской мягкости, которую она помнила. А глаза… Большие, тёмно-карие, почти чёрные при этом освещении, они были необыкновенно выразительными. Сейчас в них не было ни смятения, ни опьянения. Был спокойный, изучающий, натянутый как струна интерес. Он смотрел на неё так, будто ждал этой встречи и уже подготовился к ней.

-Леди Лэнгдон,-произнёс он первым, сделав несколько шагов навстречу. Его голос был ровным, учтивым, тем самым бархатным баритоном, который шептал ей на ухо в темноте. Он взял её протянутую руку и склонился над ней в безупречном поклоне. Его губы едва коснулись её кожи, но этого мимолётного прикосновения было достаточно, чтобы по спине Рене пробежали мурашки.-Какое удовольствие видеть вас снова в нашем доме. Матушка говорила, что вы приедете.

-Ваша светлость,-выдавила Рене, стараясь, чтобы её голос не дрогнул. Она попыталась отвести взгляд, но не смогла. Его глаза держали её в плену.-Благодарю за гостеприимство. Вы… Очень изменились.

Он выпрямился, но не отпустил её руку сразу, задержав её в своей на долю секунды дольше приличия.

-Восемь лет - достаточный срок для перемен,-заметил он, и в его тоне прозвучала лёгкая, едва уловимая насмешка.-Вы же, напротив, леди Лэнгдон, кажетесь потерявшейся во времени. Я бы даже сказал, что вы похорошели.

-Закари,-мягко, но с укором произнесла Арабелла, подходя ближе.-Ты смущаешь Рене. Не стоит сыпать комплиментами так щедро, она к этому не привыкла.

-Простите, матушка. И вы, леди Лэнгдон,-он наконец отпустил её руку, и его лицо приняло выражение вежливой, почти отстранённой учтивости. Но взгляд оставался тёплым и слишком внимательным.-Я лишь констатирую факт. Годы, кажется, обошли вас стороной.

-Вы слишком добры,-прошептала Рене, наконец отводя глаза и чувствуя, как жар разливается по её шее и щекам. Его слова, вполне уместные в устах почтительного знакомого, в её ушах звучали как скрытая, опасная игра. Она помнила, как другие, более дерзкие слова звучали в темноте.

Дворецкий доложил, что ужин подан. Закари предложил руку матери, а затем, с безупречной вежливостью, подал руку и Рене, чтобы провести её в столовую. Его пальцы уверенно сомкнулись на её запястье, и это простое прикосновение через тонкую ткань перчатки ощущалось как ожог.

Стол был накрыт с изысканной простотой. Свечи отражались в тёмном полированном дереве и бокалах из тонкого хрусталя. Рене оказалась напротив Закари, в то время как Арабелла заняла место во главе стола. Это было как благословение, так и проклятие. Она могла не встречаться с ним взглядом постоянно, но чувствовала на себе его взвешенный, неотрывный взгляд каждый раз, когда поднимала глаза от тарелки.

Первые минуты заполнила Арабелла. Она живо рассказывала о лондонских новостях, общих знакомых, и планах на сезон. Рене лишь кивала, поддакивала, изредка вставляя односложные реплики. Она чувствовала себя деревянной.

Глава 4

Закари смотрел, как две женщины выходят из столовой, и ощущал в груди странную смесь торжества и ярости. Торжества - потому что Рене была здесь. Под его кровом. Все эти годы он носил её образ в сердце, сначала как романтический идеал мальчишки, потом как наваждение взрослого мужчины. А теперь она сидела напротив него за ужином, бледная, как привидение, но невероятно живая в каждом своём вздохе, в каждой спрятанной дрожи. И ярости - потому что она смотрела на него глазами, полными такого отчаянного страха и стыда, будто он был её палачом, а не человеком, который уже много лет любил её без надежды на ответное чувство.

Он остался в столовой на несколько минут, делая вид, что допивает портвейн. Рука, державшая бокал, была совершенно неподвижной, и это его успокаивало. Внешнее спокойствие было его доспехами, выкованными в дипломатических салонах Континента. Внутри же всё бушевало.

Он вспомнил Рене такой, какой увидел на балу у Девонширов — потерянную, прекрасную, с рыжими волосами, пойманными в строгую причёску, которая так и просила, чтобы её распустили. Тогда, в саду, в его помутнённом сознании, она сначала была видением, а потом - внезапной, ослепительной реальностью. Он знал, что с ним что-то не так, что его опоили, но когда он понял, что это она, его Рене, все барьеры рухнули. Это была его шанс, вырванный у судьбы в нечестной борьбе, и он был слишком слаб, слишком опьянен и ею, и зельем, чтобы ей не воспользоваться. А потом наступило утро, и он проснулся один. Этот момент опустошительной пустоты был хуже любого унижения. Она сбежала от него как от прокажённого.

И теперь она была здесь. Приглашенная его матерью, его же собственной волей, ибо он не стал отговаривать родительницу, а лишь мягко подтолкнул её к этой идее. «Ей нужно общество, матушка. Она угасает в одиночестве». Закари видел, как Рене пытается спрятаться за маской вдовы, за маской «старого друга семьи». И он намеренно, и методично срывал эту маску. Каждым двусмысленным комплиментом, каждым намёком на их общую тайну, каждым пристальным взглядом, от которого она замирала, как лань перед выстрелом. Это было жестоко. Но иначе она будет продолжать убегать.

Закари поднялся и медленно прошел в свою приватную библиотеку, смежную с кабинетом. Комната была погружена в полумрак, освещенная лишь огнём в камине и одной лампой на письменном столе. Он сбросил сюртук, расстегнул воротник рубашки и встал перед камином, опираясь локтем о мраморную полку. Пламя отбрасывало подвижные тени на его лицо.

Рене выглядела измученной. И всё равно неотразимой. Это платье цвета морской пены… Он чуть не рассмеялся, вспомнив, как его мать сделала комплимент Рене. Если бы она только знала, что он думал, глядя на эту тонкую ткань, облегающую её стан, на открытые плечи, на ту прядь волос, которая вырвалась и касалась её шеи. Он думал о том, как снимал с неё другое платье, тёмное и скромное, в той безумной ночи. Как её кожа была тогда горячей и шелковистой под его пальцами. Как она шептала его имя.

Он сжал кулаки. Нет! Он не должен был так думать. Не сейчас. Теперь нужно было не поддаваться страсти, а думать стратегически. Рене в панике. Она боится последствий, боится осуждения, боится ранить его мать. И больше всего, он это видел, она боится его - или того, что он в ней пробудил. Она пыталась быть холодной, отстранённой, но её глаза выдавали всё. Каждый его выпад заставлял их вспыхивать - то стыдом, то гневом, то тем самым запретным огнём, который по его мнению, был не просто игрой опьянения.

Его размышления прервал тихий стук в дверь. Вошёл камердинер, Бэнкс.

-Всё в порядке, ваша светлость? Прикажете готовить ко сну?

-Позже, Бэнкс. Оставь меня.

Когда слуга удалился, Закари снова погрузился в свои мысли. Разговор о лорде Кроули вышел сам собой. Желание уколоть её, напомнить, что есть другие мужчины, которые её желают, было низким, но он не смог удержаться. И когда он увидел, как она напряглась, как в её глазах мелькнул страх - но не перед Кроули, а перед тем, что он может подумать,- его сердце ёкнуло от странной надежды. Ревность ли это? Возможно. Но в ревности есть доля обладания.

Самым жестоким, конечно, было упомянуть «миссию» Рене связанную с его женитьбой. Видеть, как кровь отливает от её лица, как её пальцы впиваются в скатерть… Он почти почувствовал угрызения совести. Почти. Но ему нужно было дать ей понять, что он не намерен играть в эти игры. Он не позволит ей отгородиться от него ролью бесстрастной свахи. Если она хочет устраивать его брак - пусть смотрит. Пусть видит, как он будет холоден со всеми этими Амелиями. Пусть сравнивает.

Он глубоко вздохнул и подошёл к окну, отодвинув тяжёлую портьеру. Ночь была тёмной, в саду едва угадывались очертания голых деревьев. Где-то там, в другом крыле этого огромного дома, Рене сейчас, наверное, тоже не спит. Она стоит у своего окна или мечется по комнате, проклиная день, когда согласилась приехать. Он хотел подняться, пройти по коридору, постучать в её дверь… Нет. Это было бы самоубийственно. Она вскрикнет, поднимет на ноги весь дом. Или, что хуже, молча распахнёт дверь, и тогда он за себя не ручался.

Ему нужно было что-то другое. План осады, а не штурма. Ему нужно было заставить её говорить с ним. По-настоящему. Без всех этих «ваша светлость» и потупленных взоров. Вспомнить того мальчика, которому она когда-то читала книги, того юношу, которому давала советы перед его первым балом. Пробиться через слои страха и условностей к той женщине, которая ответила на его поцелуй в саду с такой же дикой жаждой.

Он повернулся от окна, и его взгляд упал на небольшой миниатюрный портрет на каминной полке. Его отец, прежний герцог. Суровый, справедливый человек, который научил его долгу. «Ты - последний в нашем роду, Закари. Твоя обязанность - обеспечить будущее рода». Да, он помнил о долге. Но долг перед своим сердцем, перед этой единственной, запретной любовью, которая жила в нём с отрочества, - разве он не был важнее?

Глава 5

Сон, если эти беспокойные перебежки из одного тревожного полудрёма в другой можно было так назвать, не принёс Рене облегчения. Она проснулась затемно. Её сердце колотясь от остатков кошмарного сновидения, в котором лица Арабеллы и Закари сливались в одно осуждающее целое. Когда за окном наконец забрезжил холодный серый свет ноябрьского утра, она встала, чувствуя себя разбитой. Но оставаться в постели, в этой излишне мягкой постели с балдахином, где её преследовали воспоминания, было невыносимо.

Она надела самое простое утреннее платье из тёмно-синей шерсти, теплое и необременительное, и убрала волосы в строгий узел. Без помощи горничной. Ей нужно было пространство, тишина и ощущение, что она может контролировать хоть что-то в этой непростой ситуации. Она знала распорядок дома: Арабелла редко спускалась раньше десяти, предпочитая завтракать у себя в будуаре. Значит, у неё есть несколько часов относительного спокойствия.

Осторожно приоткрыв дверь, Рене прислушалась. В восточном крыле царила тишина. Она бесшумно прошла по длинному коридору, свернула в сторону зимнего сада, но, дойдя до дверей, остановилась. Сквозь стекло виднелись лишь смутные очертания растений в предрассветных сумерках. Это место показалось ей слишком похожим на ту террасу, с которой всё началось. Вместо этого она повернула в другую сторону, к маленькой утренней гостиной, которую помнила с прошлых визитов. Там обычно стоял рояль и были полки с нотами. Туда редко заходили по утрам.

Она была права. Комната была пуста, шторы лишь наполовину раздвинуты, и слабый пепельный свет выхватывал из полумрака полированную поверхность инструмента и спинки стульев. Воздух пахл воском и лёгкой пылью. Здесь было безопасно. Рене вздохнула с облегчением и подошла к окну, глядя на просыпающийся сад.

Её не выдал скрип паркета. Выдал лёгкий щелчок открывающейся двери. Она обернулась, и сердце её провалилось в пятки.

В дверном проёме стоял Закари. Он был без сюртука и жилета, в простой белой рубашке с незастёгнутым воротником и темных брюках. Его каштановые волосы были слегка взъерошены, будто он недавно провел по ним рукой. В полумгле его лицо казалось более молодым, почти таким, каким она его помнила, но в его темных, изучающих глазах не было ничего мальчишеского.

-Леди Лэнгдон,-произнёс он тихо. Его голос, ещё не набравший полной дневной силы, звучал немного хрипловато и от этого невероятно интимно в тишине комнаты.-Какое совпадение. Я тоже искал уединения.

-Это не совпадение,-выпалила она прежде, чем смогла сдержаться, отступая на шаг, пока её спину не упёрлась в подоконник.-Вы… Вы меня выследили.

Он прикрыл за собой дверь, и щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Он не отрицал.

-Я услышал шаги в коридоре. Очень легкие, почти крадущиеся. Кто ещё мог бодрствовать в столь ранний час в восточном крыле?-Он сделал несколько неторопливых шагов вглубь комнаты, но не приближался к ней напрямую, словно давая ей пространство для манёвра. Или загоняя в угол.-Вы не спите. И я тоже. Похоже, у нас есть что-то общее помимо воспоминаний.

-Пожалуйста, уйдите,-сказала она, и её голос дрогнул, несмотря на все усилия. Она обвила себя руками, чувствуя, как дрожь пытается пробраться наружу.-Кто-нибудь может войти.

-В семь утра? В эту комнату? Матушка спит, слуги заняты внизу. Мы в полной безопасности.-Закари остановился у рояля, положил кончики пальцев на закрытую крышку.-Или вы боитесь не слуг, а чего-то иного?

-Я боюсь оказаться в компрометирующей ситуации, ваша светлость,-ответила она, вкладывая в титул всю возможную ледяную отстранённость.-Ситуации, которую вы, кажется, намеренно создаёте.

-Я?-он приподнял бровь, и в его глазах мелькнула искра чего-то, что было смесью боли и раздражения.-Это я создал ситуацию, в которой вы сбежали от меня на рассвете, не сказав ни слова? Это я заставил вас смотреть на меня за ужином так, будто я призрак, явившийся вас мучить?

-Вы прекрасно понимаете, почему я должна была уйти!-вырвалось у Рене шёпотом, полным отчаяния. Она оглянулась на дверь, боясь, что её голос может прорваться сквозь стены.-То, что произошло… Это была ужасная ошибка. Игра дурного зелья и ночной темноты. Мы оба были не в себе.

-А вы уверены?-он оттолкнулся от рояля и на этот раз сделал шаг прямо к ней. Он остановился в двух шагах, слишком близко для приличий, достаточно далеко, чтобы не касаться её. Его близость была физически ощутима, она чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, чуть учащённое дыхание. -Уверены, что всё было лишь в зелье? Потому что я провёл последние три дня, пытаясь отделить одно от другого. И должен признаться, чем больше я вспоминал, тем яснее понимал: зелье лишь развязало мне язык и сняло запреты. Чувства, которые заставили меня искать вас тогда, Рене, были со мной всегда.

Он назвал её по имени. Просто «Рене». Без титулов, без фамильярности, с той простотой, с какой говорил в саду. Это прозвучало как удар.

-Не называйте меня так,-прошептала она, отворачиваясь к окну, но видя в стекле лишь его отражение - высокое, тёмное, неумолимое.

-Почему? - Закари наклонился чуть ближе, и его голос зазвучал прямо у неё за спиной, тихо, но с непоколебимой уверенностью.-Это ваше имя. И я произносил его в темноте много раз. Вы же, кажется, не возражали тогда.

Стыд накрыл Рене с головой, жгучий и беспощадный. Она сжала веки.

-Это низко! Напоминать мне об этом.

-Это честно. Я устал от этой игры в светские условности, в которой вы пытаетесь заставить меня участвовать. Мы перешли эту грань. Теперь можно либо бежать от этого вечно, либо попытаться понять, что это было.

-Ничего не было!- Рене резко обернулась к нему, и в её серых глазах, наконец, вспыхнул настоящий, очищающий гнев.-Оно не может быть ничем иным! Вы - Закари Хартфорд, герцог, сын моей лучшей подруги. Я - Рене Лэнгдон, вдова, которая на тринадцать лет старше вас. Между нами не может быть ничего, кроме стыда и сожаления, которые мы уже испытали.

Глава 6

Лёгкий завтрак в солнечной утренней комнате Арабеллы должен был бы стать лекарством от любых тревог. Солнце, наконец, пробившееся сквозь ноябрьские тучи, заливало светом стол, уставленный изящным фарфором, серебряными подносами с горячими булочками, вареньем в хрустальных розетках. Сама герцогиня, в нежно-голубом капоте, выглядела свежей и довольной. Но для Рене каждый щелчок ножа о тарелку, каждый звон чашки о блюдце отдавался в висках напряжённым гулом. Она сидела, пряча дрожащие под столом руки в складках платья, и делала вид, что с интересом слушает планы Арабеллы на день.

- После завтрака я должна написать несколько писем,-говорила герцогиня, намазывая масло на тост.-А тебе, Рене, я бы посоветовала прогуляться по оранжерее. Там сейчас цветут прекрасные цикламены, и воздух просто целебный. Позже, может, заглянем в библиотеку, выберем тебе что-нибудь почитать.

Дверь открылась без предупреждения, и в комнату вошёл Закари. Он уже был безупречно одет для дня в тёмно-зелёный редингот и светлые панталоны, а его волосы были аккуратно уложены. Он выглядел как образцовый молодой аристократ, готовый к утренним визитам или делам в парламенте. Но его глаза, встретившиеся с взглядом Рене, сразу же лишили её и остатков аппетита, и возможности дышать полной грудью.

-Матушка, леди Лэнгдон, доброе утро,- его поклон был безупречен, голос- ровным и спокойным. Он подошёл к столу и занял свободное место, отведя взгляд от Рене, чтобы обратиться к матери.-Я надеюсь, вы хорошо отдохнули?

-Прекрасно, дорогой. А ты?-спросила Арабелла, с любовью глядя на сына.-Я слышала, ты рано вышел из своих покоев.

-Не мог спать,-просто ответил он, принимая от слуги чашку кофе.-Решил пройтись по дому, проверить, всё ли в порядке. Наш дом, кажется, ожил с появлением гостей.-Его взгляд скользнул по Рене, быстрый, как вспышка молнии.- Вы, надеюсь, чувствуете себя комфортно, леди Лэнгдон? Не слишком ли тихо в восточном крыле после деревенской глуши?

Вопрос был вежливым, заботливым. Но Рене услышала в нём намёк на их утреннюю встречу. На ту тишину, которую они нарушили.

-Всё прекрасно, ваша светлость, благодарю вас,-ответила она, уставившись в свою тарелку.-Тишина - это именно то, что мне нужно.

-Рад это слышать,-сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти насмешливая теплота.-Хотя, знаете, иногда полная тишина может быть навязчивой. Может, стоит иногда её нарушать. Музыкой, например. Вы ведь не забыли, как играете? Матушка говорила, у вас был прекрасный талант.

-Я давно не прикасалась к инструменту,-поспешно ответила Рене, чувствуя, как Арабелла с одобрением смотрит на неё.

-О, Рене, ты должна сыграть!- воскликнула герцогиня.-Вечером. Это скрасит наш скромный досуг.

-Я боюсь, что разочарую вас, мои пальцы отвыкли,-попыталась отказаться Рене.

-Сомневаюсь,-мягко вставил Закари, отпивая кофе. Его взгляд был прикован к её рукам, лежавшим на коленях.-Такие навыки, если они были истинными, не забываются. Как и некоторые другие… Таланты. Они просто ждут подходящего момента, чтобы воскреснуть.

Рене почувствовала, как по её спине побежали мурашки. Она взяла свою чашку, чтобы занять дрожащие руки.

-Ты сегодня много философствуешь, Закари,-с лёгким смешком заметила Арабелла, но в её голосе прозвучала нотка лёгкого недоумения.

-Виной тому, наверное, ранний подъём и чистейший утренний воздух,-уклончиво ответил он, поворачиваясь к матери.- Кстати, матушка, о вечерах. Вы упоминали о предстоящем обеде с леди Уитмор и её дочерью.

Рене напряглась, предчувствуя новый удар.

-Да, в четверг, — оживилась Арабелла. - Рене уже согласилась помочь мне составить мнение. Ты же не против, дорогой?

-Вовсе нет,-Закари откинулся на спинку стула, и его лицо приняло выражение вежливого, делового интереса. Он смотрел на Рене, но обращался к матери.-Напротив. Мнение леди Лэнгдон для меня будет особенно ценно. Как человека опытного, повидавшего жизнь и, несомненно, понимающего, что в браке важна не только внешняя сторона. Ведь так?-Он прямо перевёл взгляд на Рене.-Вы, наверное, считаете, что совместимость характеров, некая…Глубина понимания куда важнее, чем просто привлекательность или молодость?

Это был мастерский удар. Он заставил её говорить на опасную тему, прикрывшись маской обсуждения его будущей женитьбы. Под пристальным взглядом Арабеллы она не могла просто отмолчаться.

-Я… Полагаю, что уважение и общие интересы имеют первостепенное значение,-осторожно начала Рене, выбирая каждое слово.-Но и внешние условности, разумеется, нельзя сбрасывать со счетов.

-Условности,-повторил он, как бы размышляя вслух.-Да, они часто становятся стеной между людьми. Но разве настоящая привязанность не должна быть сильнее этих стен? Разве не бывает так, что человек, нарушающий условности, делает это не по легкомыслию, а потому, что встречает нечто исключительное?

В комнате повисло напряжённое молчание. Арабелла перестала есть и смотрела на сына с растущим интересом, смешанным с лёгкой тревогой. Рене чувствовала, как горит её лицо.

-Ты говоришь о чём-то конкретном, Закари?-мягко спросила герцогиня.

Он на секунду задержал взгляд на бледном лице Рене, давая ей прочувствовать весь ужас разоблачения, а потом легко улыбнулся матери.

-О, нет, матушка. Я просто размышляю вслух. Готовясь, так сказать, к твоему маленькому смотру. Хочу быть во всеоружии, когда леди Лэнгдон начнёт оценивать мои перспективы.-Он снова повернулся к Рене, и в его тёмных глазах вспыхнул открытый, вызывающий огонёк.-Надеюсь, вы будете беспристрастны, миледи? Или ваша давняя привязанность к нашей семье всё же склонит чашу весов в мою пользу?

Он снова использовал её титул, «миледи», но произнёс его с такой интимной, почти фамильярной интонацией, что это прозвучало как ласка. Как напоминание о том, что между ними есть тайный язык, недоступный его матери.

Рене была приперта к стене. Отвечая формально, она выглядела бы неблагодарной и холодной. Соглашаясь с ним, она признавала какую-то особую связь. Она откашлялась, пытаясь выиграть время.

Глава 7

Весь день, проведённый в сухих, наполненных табачным дымом залах Палаты лордов, промелькнул для Закари Хартфорда как назойливый, но не заслуживающий внимания фон. Его мысли, упрямые и неподвластные воле, раз за разом возвращались в солнечную утреннюю комнату Хартфорд-хауса. К лицу Рене, озарённому вспышкой гнева и страха, когда он загнал её в угол своим двусмысленным допросом. Чувство, которое он испытывал, было странной смесью триумфа и вины. Триумфа - потому что он видел, как рушатся её защитные стены, как в её глазах, помимо ужаса, проступает что-то иное - осознание силы той связи, что возникла между ними. И вины - перед матерью, чьё доверчивое лицо было обращено к ним обоим, не ведая, что под тонким льдом светской беседы бушует подводное течение страсти и обмана.

Возвращаясь в Хартфорд-хаус под вечер, Закари знал, что не сможет отступить. Утренняя схватка лишь убедила его: Рене не равнодушна к нему. Она была в ярости, в панике, но он был ей не безразличен. И это был единственный якорь, за который он мог ухватиться в этом бурном море условностей.

Ужин в тот вечер должен был быть семейным, без гостей. Закари переоделся в чёрный вечерний костюм с безукоризненно белым шейным платком, но, глядя на своё отражение в зеркале, он видел не бесстрастное лицо герцога, а глаза мужчины, ведущего опасную игру. Он спустился в главную гостиную первым.

Комната уже была залита мягким светом множества свечей в хрустальных канделябрах и бра. Их огонь отражался в тёмном, отполированном до зеркального блеска паркете и в позолоте тяжёлых рам, создавая атмосферу замкнутого, невероятно тёплого мира. Закари подошёл к камину, где уже весело потрескивали поленья, и взял в руки одну из безделушек с мантии - фарфоровую пастушку. Хрупкая, изящная вещица. Как и Рене. Но в Рене, как он начинал понимать, была и стальная внутренняя ось, которую было невозможно сломать.

В дверях появилась Арабелла в платье из тёмно-бордового бархата.Её светлые волосы были убраны в элегантную, но не слишком сложную причёску.

-А, ты уже здесь, Зак,прекрасно. Рене должна сойти с минуты на минуту. Она, кажется, немного задержалась, приводя себя в порядок после долгой прогулки в оранжерее.

-Надеюсь, она не простудилась,- заметил Закари, ставя статуэтку на место.-Воздух там довольно влажный.

-О, она закалена нашей суррейской сыростью,-улыбнулась Арабелла.-Но, знаешь, она сегодня какая-то задумчивая. Может, всё ещё не оправилась от дороги и тех неприятностей с Кроули.

Закари почувствовал укол ревности при упоминании этого имени, холодный и острый. Но он быстро подавил его.

-Время и покой - лучшие лекари,- произнёс он нейтрально.

В этот момент в гостиную вошла Рене. Она была в платье из тяжёлого шёлка глубокого синего, почти ночного цвета. Этот оттенок заставлял её кожу казаться фарфоровой, а рыжеватые отсветы в волосах, убранных высоко, но с несколькими искусно выпущенными прядями, - тлеющим огнём. Она выглядела одновременно уязвимой и невероятно царственной. И совершенно не желавшей находиться здесь. Это читалось в каждом её движении, в том, как она избегала смотреть прямо на него.

-Простите, что заставила ждать,-её голос был тихим, но ровным.

-Ничего, дорогая, мы только собрались, - поспешила успокоить её Арабелла.-Ты прекрасно выглядишь. Этот цвет будто был создан специально для тебя.

Закари подошёл, чтобы поприветствовать её формально. Взяв её руку, он почувствовал, как она едва заметно дёрнулась, словно от прикосновения к раскалённому металлу. Он задержал её руку на мгновение дольше, чем того требовал этикет.

-Леди Лэнгдон. Вы действительно сияете сегодня. Должно быть, прогулка пошла на пользу.

-Воздух был свеж,-коротко ответила она, высвобождая свою руку и опуская взгляд.

-О чём вы там думали, гуляя среди цикламенов?-не отставал он, провожая её к дивану рядом с матерью, но сам оставаясь стоять у камина. Он наблюдал, как она садится, как складки её платья мягко ниспадают.-Философствовали о бренности красоты, ведь эти цветы так недолговечны?

Арабелла мягко рассмеялась.

-Боже, Закари, оставь бедную Рене в покое со своей философией. Дай ей просто отдохнуть.

-Прошу прощения,-он склонил голову, но в его глазах играли лукавые огоньки. -Просто мне всегда было интересно, о чём размышляют люди в уединении. Особенно те, чей ум столь глубок, как у леди Лэнгдон.

Рене подняла на него взгляд, и в её серых глазах он прочёл предупреждение и мольбу одновременно.

-Я думала о том, как искусно устроена оранжерея, ваша светлость. О том, сколько заботы требуется, чтобы хрупкие вещи цвели в не свойственное им время и в неподходящем климате. Это требует огромных усилий и, часто, бывает бесплодно.

Её ответ был аллегорией, выстрелом в ответ. Он оценил это. Она не просто отмалчивалась.

-Но если усилия увенчиваются успехом,-парировал он, не отрывая от неё взгляда,- то награда - редкая, ни с чем не сравнимая красота, которая одна стоит всех потраченных сил. И разве это не та цель, ради которой стоит рискнуть и пойти против обычного течения вещей?

Арабелла смотрела на них попеременно, и на её лице появилось лёгкое замешательство. Она уловила напряжённость, но не могла понять её природу.

-Вы оба сегодня говорите какими-то загадками. Может, пора пройти к ужину? Мой желудок начинает напоминать о себе менее поэтичными аргументами.

За столом, укрытым белоснежной скатертью и уставленным серебром, Закари продолжил свою тактику. Он вел себя безукоризненно вежливо, но каждое обращение к Рене было заряжено скрытым смыслом. Когда подали суп, он спросил:

-Леди Лэнгдон, вы, как знаток литературы, что думаете о поэзии Байрона? Не кажется ли вам, что его страсть к изображению запретной, разрушительной любви - это лишь попытка оправдать собственную неспособность довольствоваться условностями?

Рене отложила ложку, и её пальцы сжались вокруг ручки.

-Я думаю, ваша светлость, что лорд Байрон был романтиком, который часто путал страсть с любовью, а бунт - со свободой. Его герои платят высокую цену за то, чтобы пойти против общества.

Глава 8

Ночь после того разговора в гостиной стала для Рене долгим, мучительным бдением у окна. Слова Закари, произнесённые с той тихой, сокрушительной уверенностью, что лишала почвы под ногами, звенели в её ушах, смешиваясь с мерным тиканьем каминных часов. Любовь. Он назвал это любовью. Она сидела, завернувшись в шерстяную шаль, но дрожь, исходившая изнутри, не утихала. За стеклом лежал тёмный, беззвёздный небосвод Лондона, но она видела лишь его лицо -лишённое теперь и тени насмешки, решительное, с глазами, в которых горела та самая опасная, всепоглощающая искренность.

Он предлагал брак. Это было безумие. Абсолютное, неслыханное безумие! И всё же… В самой глубине её души, в том потаённом уголке, который она годами держала под замком, это безумие отозвалось глухим, трепетным эхом. Быть не тайной греховной страстью, а женой. Законной, перед Богом и людьми. Иметь право смотреть на него, прикасаться к нему, не прячась. Эта мысль была столь ослепительной, что от неё захватывало дух и тут же накатывал леденящий, панический ужас.

«Свет разорвёт нас на части», - сказала она ему. И это была правда. Но сейчас, в тишине ночи, она признавалась себе в более страшной правде: она боялась не только света. Она боялась поверить. Поверить, что этот прекрасный, молодой, обладающий всем миром мужчина мог любить её - увядающую, ничем не примечательную вдову с тяжёлым прошлым. Боялась, что это лишь мираж, порождённый запретностью и давней юношеской привязанностью, который рассыплется при первом же соприкосновении с суровой реальностью. И больше всего она боялась боли, которую причинит Арабелле. Мысль увидеть в её голубых, всегда добрых глазах разочарование, осуждение, а возможно, и ненависть, была невыносима.

К утру, когда за окном забрезжил холодный серый свет, она пришла к решению, выстраданному и хрупкому, как тонкий ноябрьский лёд. Она будет держаться на расстоянии. Выполнит свою роль гостя и наблюдателя на том злосчастном ужине, а потом найдёт предлог, чтобы сократить свой визит и вернуться в Суррей. Бегство? Да. Но это было единственное, на что она была способна, - единственный способ защитить всех: и Закари от него самого, и Арабеллу от предательства, и себя от окончательного крушения.

Однако подготовка к ужину в четверг стала для неё отдельным испытанием. Арабелла, полная энтузиазма и благодарности за её мнимое участие, была неудержима.

-Мы должны представить тебя в лучшем свете, дорогая,-заявила она на следующее утро за завтраком, который, к счастью, прошёл без присутствия Закари-он уехал по делам в одно из своих поместий.-Леди Уитмор - женщина влиятельная, и её мнение важно. А Амелия, говорят, просто ангел во плоти. Искусна в беседе, поёт, играет… Правда, немного бледновата, но это исправимо.

Рене слушала, кивая, чувствуя, как с каждым словом камень на душе становится тяжелее. Она помогала Арабелле выбирать меню, обсуждать рассадку гостей, одобрила выбор фарфора и цветочных композиций из белых роз и папоротника. Всё это казалось ей странным, отстранённым ритуалом, будто она готовила сцену для своей собственной казни.

-И, конечно, тебе нужно соответствующее платье,-решительно заключила Арабелла, откладывая списки.-То, что у тебя есть, прекрасно, но для такого случая нужно нечто… Утверждающее твой статус. Ты же моя почётная гостья, почти что член семьи. Я уже послала за мадам Лефевр, своей модисткой. Она самая модная и дорогая модистка в Лондоне. Её ателье на Бонд-стрит снабжает нарядами половину титулованных дам королевства. Она будет после полудня.

Протестовать было бесполезно. Мадам Лефевр, маленькая, юркая француженка с пронзительным взглядом и безупречными манерами, явилась с альбомами эскизов и несколькими готовыми платьями «на пробу». Арабелла настояла на цвете, который назвала «тёмный жемчуг» - сложный, переливчатый оттенок между серым, сиреневым и серебристым.

-Этот цвет подчеркнёт твои глаза и волосы, но будет сдержан и элегантен, - убеждала герцогиня, пока мадам Лефевр снимала мерки с Рене, которая покорно стояла, как манекен.-Никаких излишеств. Просто безупречный покрой и дорогая ткань. Ты должна выглядеть как женщина, чьё мнение имеет вес.

Платье, когда его принесли вечером накануне ужина, действительно было произведением искусства. Шёлк, тяжёлый и холодный на ощупь, переливался при свете ламп, как вода в сумерках. Лиф, украшенный лишь тончайшим серебряным шитьём, подчёркивал её изящную линию талии, а слегка расклешённая юбка и небольшие валансьенские кружева на узких рукавах добавляли благородной простоты. Оно было красиво, но, надевая его в день ужина с помощью горничной, Рене чувствовала себя неудобно. Это был не её наряд. Это был костюм для роли, которую ей предстояло сыграть.

Она долго смотрела на своё отражение в трюмо. Женщина в строгом, дорогом платье, с волосами, убранными в сложную, но не вычурную причёску, с бледным, почти аскетичным лицом. В её серых глазах не было ожидания праздника, лишь тихая решимость пережить этот вечер с достоинством. Она надела единственное украшение - небольшие жемчужные серьги, подаренные Арабеллой много лет назад. Это был и талисман, и напоминание о долге.

Когда она спустилась в гостиную, Арабелла уже ждала в роскошном платье цвета спелой сливы. Герцогиня сияла, но в её сиянии была лёгкая, едва уловимая нервозность.

-Боже, ты великолепна! Именно так, как я и представляла. Закари ещё не спустился, но он, я уверена, будет поражён.

Рене предпочла бы, чтобы он не спускался вовсе. Но судьба, казалось, была настроена против неё. Почти сразу в дверях появился Закари. Он был в строгом чёрном вечернем костюме, белоснежном жилете и безупречном шейном платке. Его взгляд, скользнув по ней, задержался на мгновение дольше приличия, но в нём не было ни намёка на утреннюю подначку, ни открытой страсти. Была лишь глубокая, непроницаемая серьёзность, почти холодность. Он поклонился.

-Матушка. Леди Лэнгдон. Вы обе выглядите ослепительно.

Его формальность была для Рене одновременно облегчением и новым источником тревоги. Что это? Новая стратегия? Или он, наконец, одумался? Она ответила на приветствие тихим кивком, не в силах найти слова.

Глава 9

Комната, казалось, впитала в себя не только ночную прохладу, но и тяжёлую, гулкую тишину, нарушаемую лишь отдалённым шумом Лондона за окнами. Рене, стоя у стекла, не чувствовала ни холода, ни усталости - она была онемевшей, будто после удара. Внутри неё бушевала буря, в которой ядовитые слова леди Уитмер, холодные и отточенные, смешивались с тёплой, твёрдой, как скала, защитой Закари. «Истинная ценность человека...» - его голос всё ещё звучал в её ушах, заглушая даже змеиный, шипящий шёпот Аманды. Он не просто защитил её. Он возвёл её. И в глазах всего общества, и - что было ещё страшнее в глазах его матери.

Она думала не столько об оскорблениях - они были горькой, но ожидаемой данью тому самому свету, от которого она когда-то отвернулась. Она думала о глазах Закари, когда он смотрел на неё через стол. В них не было игры, ни намёка на привычную подначку. Была та самая невыносимая, пугающая серьёзность, которая заставила её сердце сжаться не от страха, а от чего-то иного, более опасного - от робкого, предательского проблеска надежды. И тут же, как тень, возникало лицо Арабеллы в тот момент: изумление, сменившееся глубокой, проницательной задумчивостью. «Он всегда относился к тебе с особой нежностью... Но сегодня было что-то ещё». Сомнение было не просто посеяно - оно проросло, и его ростки были видны невооружённым глазом. Рене знала свою подругу. Арабелла не была наивной. Она была умна, наблюдательна и любила своего сына больше жизни. Она не станет закрывать глаза, если почувствует угрозу его счастью или репутации, даже если угроза эта - она сама, Рене.

Лёгкий, почти призрачный стук в дверь, настолько тихий, что его можно было принять за шорох ветки за окном, заставил её вздрогнуть всем телом. Сердце, только начавшее успокаиваться, снова забилось, учащённо и громко, предчувствуя, предузнавая.

-Кто там?-спросила она, и её голос прозвучал хрипло в абсолютной тишине комнаты.

Дверь приоткрылась без ответа. В проёме, освещённый лишь слабым светом ночника из коридора, стоял Закари. Он был без сюртука, в одной белой рубашке с расстёгнутым воротником, и этот вид небрежности в такой час, на пороге её спальни, был более красноречив, чем любые слова. Он вошёл и тихо, но чётко закрыл дверь за собой.

-Вам нельзя здесь быть,-выдохнула Рене, отступая к окну, но её протест прозвучал слабо, почти формально, лишённый всякой убедительности.

-Я знаю,-сказал он просто. Он не приближался, оставаясь у двери, как будто давая ей время привыкнуть к его присутствию в этом интимном, женском пространстве. Его лицо в полумраке казалось усталым, резкие черты оттенены тенями, но глаза по-прежнему горели тем же неугасимым внутренним огнём.-Я не мог не прийти. После того, что случилось внизу.

-Вы только усугубили ситуацию,- сказала она, но в её голосе не было упрёка, лишь усталая, безрадостная констатация факта.-Ваша мать... Она что-то заподозрила.

-Моя мать - женщина проницательная,- согласился он, сделав наконец шаг вперёд, но оставаясь на почтительном, безопасном расстоянии.-И она видит, что я не равнодушен. Но она не знает всего. И не узнает, пока мы сами ей не скажем.

-Мы никогда ей не скажем!-страх вернулся к Рене с новой, сокрушительной силой, сжимая горло.-Вы обещали...

-Я ничего не обещал, Рене,-мягко, но неумолимо перебил он её.-Я лишь сказал, что не намерен отступать. А то, что произошло сегодня...-он сжал кулаки, и в его обычно безупречной, спокойной позе впервые появилось напряжение, сдерживаемая ярость.-Видеть, как эта ведьма смеет говорить с тобой таким образом. Видеть, как ты бледнеешь, как каждый её удар достигает цели... Я не мог молчать. И не буду. Никогда!

-Вы подвергли нас обоих ещё большему риску!-прошептала она отчаянно.- Теперь леди Уитмер не успокоится. Она будет искать, выискивать, сплетничать с удвоенной энергией...

-Пусть ищет,-его голос приобрёл ту самую герцогскую, непреклонную ноту, которая не допускала возражений и перед которой пасовали министры.-Её сплетни разобьются о стену, если мы будем твёрды. Если мы будем вместе.

-«Вместе»,-Рене повторила это слово с горькой, почти истеричной иронией.-Как, Закари? Как мы можем быть вместе? Тайными ночными визитами? Украденными поцелуями в тёмных углах? Это то, чего ты хочешь? Чтобы я стала твоей потаённой любовницей под носом у твоей матери, в её собственном доме?

-Нет!-его ответ прозвучал резко, как хлопок бича. Он сделал два стремительных шага и оказался перед ней, так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, чистый запах мыла, кожи и чего-то неуловимого, сугубо мужского, что было просто им.-Я сказал тебе. Я предлагаю тебе брак. Всё или ничего. Я не буду прятать тебя. Я хочу видеть тебя при свете дня. Хочу, чтобы ты была моей женой, моей герцогиней. Хочу, чтобы ты правила этим домом после моей матери.

Он говорил страстно, но без театрального пафоса, как человек, излагающий неоспоримый, продуманный факт. И в этот момент, в зыбкой тишине ночной комнаты, под его прямым, горячим, неотрывным взглядом, все её аргументы - возраст, разница в положении, мнение света - казались хрупкими, бумажными стенами, которые он был готов сокрушить одним движением.

-Твоя мать...-начала она, и голос её дрогнул, предательски выдав слабость.

-Моя мать любит тебя,- сказал он твёрдо, без тени сомнения.-Она любила тебя двадцать лет. Это не изменится в одночасье. Она будет шокирована, будет бороться с этим, будет бояться за меня, за тебя, за всех нас. Но она не отвернётся. Не от тебя. Я знаю её. А со временем... Со временем она увидит. Увидит, как мы счастливы. И это будет для неё важнее любых условностей.

Он говорил так уверенно, с такой спокойной убеждённостью, будто будущее было для него открытой книгой, которую он уже прочёл. Его рука поднялась, и он коснулся её щеки кончиками пальцев. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно обожгло Рене, как раскалённое железо, пробудив в памяти все те ощущения, что она пыталась похоронить.

Глава 10

Следующие два дня в Хартфорд-хаусе протекали под знаком хрупкого, вынужденного перемирия. Внешне всё соответствовало безупречному рисунку светского взаимодействия: Рене исполняла роль почтенной гостьи, Закари - роль внимательного и почтительного хозяина. Они обменивались вежливыми репликами за завтраком и ужином, в присутствии Арабеллы обсуждали погоду и предстоящие светские мероприятия. Но под этой гладкой, отполированной поверхностью бушевали скрытые течения. Каждый взгляд Закари, задержанный на ней на мгновение дольше, чем того требовали приличия, каждый его жест, когда он подавал ей руку, чтобы помочь сойти с лестницы, - всё это было насыщено немым, невысказанным напряжением, которое висело в воздухе, словкно гроза перед самым ливнем.

Арабелла, поглощённая хлопотами по подготовке к будущим приёмам, казалось, несколько успокоилась, приняв версию о разумной стратегии сына. Однако Рене время от времени ловила на себе её задумчивый, внимательный взгляд, особенно в те моменты, когда Закари, будто бы между прочим, упоминал что-то, что знал лишь о ней из их давних бесед, или когда выражение его лица необъяснимо смягчалось, стоит ему увидеть её улыбку.

Их стычка произошла неожиданно, в один из тех серых, тягучих послеполуденных часов, когда весь дом, казалось, затаил дыхание. Арабелла отбыла с визитами. Рене, чувствуя себя словно в золочёной клетке, несмотря на просторные комнаты, укрылась в самой дальней части библиотеки, где высокие стеллажи с фолиантами по античной истории и философии создавали полумрак и уединение. Она искала не столько чтения, сколько убежища от собственных мыслей.

Она стояла на невысокой деревянной лестнице-стремянке, пытаясь достать с верхней полки томик Марка Аврелия на латыни - давнее, почти забытое увлечение её юности. Пальцы скользнули по гладкому корешку. Книга дрогнула и полетела вниз, но не достигла пола. Её поймала рука, появившаяся из-за её спины так внезапно и бесшумно, что Рене едва не потеряла равновесие. Она вскрикнула от неожиданности и инстинктивно ухватилась за полку.

-Осторожнее,-произнёс голос Закари прямо у неё за ухом. Он стоял на ступеньку ниже, и его тело почти касалось её спины, создавая вокруг неё ощутимый ореол тепла и напряжённой мускульной силы. Он медленно опустил пойманную книгу, не выпуская её из рук. -Вы ищете утешения у стоиков, леди Лэнгдон? Или руководства, как сохранять невозмутимость перед лицом… Житейских бурь?

-Вы не должны подкрадываться подобным образом,-выдохнула она, всё ещё цепляясь за полку и не решаясь обернуться. Его близость была оглушительной в тишине библиотеки.

-Я не подкрадывался. Я вошёл. Вы были слишком погружены в свои размышления, чтобы услышать,-его голос был низким, приглушённым атмосферой уединённого уголка. Он не отступал.-И вы не ответили на мой вопрос.

-Я искала книгу,-наконец сказала Рене, спускаясь на одну ступеньку в тщетной попытке создать дистанцию, но оказавшись с ним на одном уровне, лицом к лицу, в тесном пространстве между стеллажами. Его лицо было так близко, что она различала мельчайшие детали: тень от длинных ресниц на скулах, твёрдую линию сжатых губ, тёмную, бездонную глубину его глаз, в которых сейчас не было ни игры, ни насмешки. Была лишь сосредоточенная, неотрывная серьёзность.

-Вы избегаете меня,-заявил он без предисловий.-Целых два дня. Вы изобретаете предлоги, чтобы не оставаться наедине, даже когда матушки нет в комнате. Это часть нашей новой… Договорённости? Публичная демонстрация невинности, которая заключается в том, чтобы бежать от меня, словно от чумы, когда нас никто не видит?

-Я не бегу,-возразила она, но её голос дрогнул. Она попыталась отодвинуться, но спиной уперлась в прочный дуб стеллажа.-Я просто соблюдаю приличия. То, что вы предлагаете… Это опасная игра, Закари. А я не знаю её правил.

-Правило только одно,-он сделал крошечный, но неумолимый шаг вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Теперь их тела почти соприкасались. От него пахло кожей, древесиной камина и чем-то неуловимо мужским, что заставляло её голову кружиться.-Быть честными. Хотя бы здесь. Сейчас. Когда нас никто не видит.

Он поднял руку, и его пальцы едва коснулись её щеки, отводя непослушную прядь волос. Прикосновение было таким лёгким, но она вздрогнула, как от ожога.

-Не трогайте меня,-прошептала она, но в её голосе не было убедительной силы.

-Почему?-его пальцы замерли у её виска, большой палец провёл по её скуле с почти исследующей нежностью.-Потому что вам это неприятно? Или потому что чересчур приятно?

-Закари, пожалуйста…-в голосе Рене прозвучала мольба, смешанная с отчаянием.

-Нет,-его собственный голос стал тише, но твёрже.-Никаких «пожалуйста». Есть только правда. Вы дрожите. От страха? От отвращения?

Она не могла ответить. Она не могла даже дышать нормально. Каждая клетка её тела была напряжена, ожидая его следующего движения, одновременно страшась его и жаждая.

-Я видел ваш взгляд сегодня утром, когда я говорил с матушкой о предстоящих смотринах,-продолжил он, и его глаза не отрывались от её губ.-Вы смотрели на меня, и в ваших глазах был не просто страх. Была ревность. Тихая, горькая, но ревность. Признайтесь в этом.

-Это неправда!-вырвалось у Рене, но прозвучало это лживо даже в её собственных ушах.

-Вы лжёте,-просто сказал Закари. И его рука скользнула с её щеки на шею, его пальцы мягко, но неотвратимо обхватили её шею, не сжимая, просто ощущая бешеную пульсацию крови под тонкой кожей.-Ваш пульс выдаёт вас. Он бьётся так, как бьётся только от страха… Или от желания. Так чего же вы больше боитесь, Рене? Того, что я отступлю? Или того, что я не отступлю никогда?

Его слова разбивали последние защитные барьеры. Она стояла, прижатая к книжным полкам, в плену его прикосновения, его взгляда, его неумолимой правды. Вся её воля, вся её логика, все доводы рассыпались в прах перед простым, ужасающим физическим фактом: она хотела, чтобы он поцеловал её. Здесь и сейчас. И это осознание лишало её дара речи.

Глава 11

Приглашение от герцогини Хартфорд, изящно отпечатанное на плотной кремовой бумаге с рельефным гербом, лежало на серебряном подносе в гостиной особняка Уитморов уже около часа. Леди Аманда Уитмор давно прочла его вслух дочери, и с тех пор в комнате воцарилась тягучая, нездоровая тишина. Сама леди Аманда сидела в своём любимом кресле у низко пылающего камина, но не глядела на огонь. Её лицо, обычно застывшее в выражении сдержанного и несколько высокомерного достоинства, было искажено холодной, беззвучной яростью. В руках она свой изысканный веер из слоновой кости, и суставы её тонких пальцев побелели от напряжения.

Амелия, её дочь, нервно расхаживала по роскошному персидскому ковру, и её лёгкое шёлковое платье отзывалось на каждый резкий поворот негромким, раздражающим шелестом. Юное личико, обычно такое миловидное и безмятежное, сейчас было бледно, а в глазах, лишённых обычной пустоватой ясности, метались искры обманутой надежды и злой, непродуманной обиды.

-Бал,-произнесла наконец Аманда, и это единственное слово прозвучало в тишине комнаты с отчётливостью приговора.-Бал, на котором эта бледная, нищая вдова будет разыгрывать из себя первую скрипку под крылом леди Арабеллы. Я должна была ожидать подобной выходки.

-Он даже не взглянул на меня вчера в парке, мама,-выпалила Амелия, резко останавливаясь перед матерью. Её голос дрожал от оскорблённого тщеславия.- Мы пересеклись совершенно случайно. Он был с ней. Они о чём-то оживлённо беседовали, смеялись… Со мной же он говорит только о погоде и о здоровье тётушки Маргарет! Это унизительно!

-Он говорит с тобой так, как положено говорить с юной девицей, не представляющей для него ни малейшего личного интереса,-холодно, безжалостно констатировала Аманда, наконец откладывая веер на лаковый столик.-А с ней… С ней он говорит как с равной. Или как с чем-то гораздо большим. Я наблюдала за ним за тем званым обедом. Взгляд, который он бросал на неё, когда думал, что никто не видит. Этот взгляд не имел ничего общего с простой вежливостью. Это был взгляд одержимости.

Ненависть Аманды к Рене Лэнгдон была старым, тлеющим углём, который теперь, поддуваемый новыми обстоятельствами, разгорался в настоящее, жаждущее мести пламя. Их вражда уходила корнями в тот далёкий сезон, когда они обе были дебютантками. Аманда, богатая наследница с безупречными генеалогическими связями, считала себя бесспорной королевой того сезона. Но внимание, светские успехи, интерес самых завидных кавалеров - всё, казалось, необъяснимым магнитом тянулось к той небогатой, но ослепительно живой рыжеволосой девушке с колким умом и заразительным, не признающим условностей смехом. А затем и дружба с Арабеллой Хартфорд, которой Аманда тщетно и подобострастно добивалась, безоговорочно и естественно досталась Рене. Старые раны, казалось, затянулись под слоем лет и браков, но под тонкой кожей самолюбия остался глубокий, нездоровый шрам, который ныне ныл и болел пуще прежнего.

-Она всегда умела искусно притворяться,-продолжила Аманда, её голос стал низким, шипящим, насыщенным ядом воспоминаний. - Притворялась скромницей, чтобы вызвать любопытство. Притворялась умной, чтобы выделиться на фоне других. А теперь притворяется несчастной, увядающей вдовой, чтобы разжалобить доверчивую Арабеллу и… Возбудить в её неопытном сыне какие-то непотребные, извращённые чувства. Она живёт в их доме! Под одной крышей с неопытным и молодым герцогом! И Арабелла, слепая, сентиментальная дура, не видит того, что происходит у неё под носом.

-Но что мы можем сделать? - в голосе Амелии, помимо обиды, зазвучало беспомощное отчаяние.-Мы не можем просто войти и высказать обвинения… Нас сочтут завистливыми сплетницами.

-Прямое обвинение без железных, неопровержимых доказательств - удел плебеев и дурно воспитанных особ, - перебила её Аманда, поднимаясь с кресла с отточенной грацией. Она подошла к окну, затянутому тяжёлой бархатной портьерой цвета старого вина, и резко дёрнула шнур, начисто закрывая последний просвет на вечерний, туманный Лондон.-Нет, нам требуется тонкость. Игла, а не дубина. На балу будут сотни глаз. Нам нужно лишь слегка направить их взгляд в нужную сторону. Дать леди Лэнгдон возможность проявить свою истинную, расчётливую и доступную натуру. Или, что ещё лучше, спровоцировать её на безрассудство.

Она повернулась к дочери, и на её строгих, всё ещё красивых чертах появилась жёсткая, расчётливая улыбка, лишённая всякой теплоты.

-У меня есть идея. Лорд Эдгар Кроули.

Амелия нахмурила свои светлые брови.

-Тот, что по слухам осаждал её своими ухаживаниями в Суррее? Разве он сейчас в городе?

-Он только прибыл. И, судя по слухам из его круга, он не оставил своих намерений. Он тщеславен, настойчив как сорная трава и абсолютно не привык получать отказ. Представь себе такую картину: леди Лэнгдон, чувствующая себя в безопасности под высоким покровительством Хартфордов, возможно, становится менее осмотрительной. Или, напротив, отчаянно ищет выгодную партию, понимая, что молодой герцог - мечта несбыточная. Лорд Кроули с его солидным состоянием и положением мог бы стать достойным утешением.

-Но она ведь оттолкнёт его,- неуверенно заметила Амелия.

-Публично? При многочисленных свидетелях? - Аманда изящно приподняла бровь.-Мы обеспечим и то, и другое. Ты, моя дорогая, сыграешь роль невинного, даже несколько наивного посредника. Ты подойдёшь к ней в подходящий момент - скажем, когда она будет казаться уставшей после танца или окажется на мгновение одна,-и скажешь, что лорд Кроули крайне желает с ней перемолвить слово. Упомянешь что-то о неотложных делах, связанных с её суррейским поместьем. Из вежливости и по долгу хозяйки она будет вынуждена хотя бы взглянуть в его сторону или дать ему возможность подойти. А я тем временем позабочусь о том, чтобы сам лорд Кроули был должным образом подготовлен и настроен.

-Каким образом?-Амелия придвинулась ближе, и в её глазах, помимо страха, загорелся злой, живой интерес.

Глава 12

Тем временем в Хартфорд-хаусе царила атмосфера творческой, упорядоченной суеты. К Рене снова прибыла мадам Лефевр, и они вместе с Арабеллой расположились в будуаре Рене, который теперь больше походил на походную мастерскую знаменитой портнихи. Комната была завалена рулонами роскошных тканей, альбомами с парижскими гравюрами, образцами кружев и лент. Мадам Лефевр уже третий час обсуждала с хозяйкой дома и её гостьей каждую, даже самую незначительную, деталь будущего туалета.

-Нет, нет, ваша светлость,-тараторила она с непередаваемым акцентом, решительно отвергая очередной эскиз.- Бледно-лиловый, он для юных дебютанток, для первого бала. Для леди Лэнгдон нам требуется элегантность, la dignité, но также и… Le mystère. Тайна. Намёк на глубину, которую не раскрыть с первого взгляда.

-Я полностью согласна,-кивала Арабелла, восседая в кресле с видом полководца, планирующего решающее сражение.-Рене, что ты думаешь насчёт этого серебристо-серого атласа? Он напоминает мне лунный свет на поверхности спокойного озера в полночь.

Рене, чувствуя себя немного потерянной и подавленной этим изобилием, прикоснулась к предложенному образцу. Ткань была прохладной, тяжёлой, струящейся, словно жидкий металл.

-Он поистине прекрасен,-сказала она тихо.-Но не будет ли он слишком… Ярким? Слишком броским?

-Au contraire! — воскликнула мадам Лефевр, хлопая в ладоши.-Он будет смягчать свет, окружит вас собственным, внутренним сиянием, а не слепящими блёстками. И он идеально гармонирует с цветом ваших волос, мадам. Мы создадим очень простой, даже строгий крой, с завышенной талией, но добавим мягкую драпировку здесь, на лифе, и чуть более широкую, парящую юбку, чтобы подчеркнуть изящество стана. Никаких оборок. Никаких вычурных бантов. Чистота линий - вот что будет говорить само за себя. И вырез…-она задумалась, прищурив глаза.-Décolleté должен быть скромным, но отнюдь не старомодным. Квадратный, чтобы открыть ключицы. Ваша шея и линия плеч - это ваш главный капитал, мадам.

В итоге, после долгих обсуждений, остановились на серебристо-сером атласе, подбитом тончайшим голубоватым шёлком, чтобы ткань переливалась и играла при каждом движении. Отделка - лишь тончайшее французское кружево цвета слоновой кости по краю выреза и рукавов, и несколько почти невесомых серебряных нитей, вплетённых в ткань лифа, чтобы они лишь угадывались, мерцали при свете сотен свечей, но не кричали о себе.

Следующие дни превратились для Рене в череду бесконечных примерок. Она стояла на низком столике посреди своей комнаты, пока мадам Лефевр и её помощницы, вооружившись булавками и мелом, буквально облепляли её, подгоняя каждый шов, каждую складку с почти хирургической точностью. Арабелла часто присутствовала при этом, сидя в кресле и давая ценные советы, и её восхищение рождающимся нарядом было совершенно искренним.

-Ты будешь выглядеть как королева северной ночи,-сказала она однажды, отступая назад, чтобы оценить общий эффект.-Это платье невозможно спутать с нарядом юной девушки. Оно говорит само за себя. Оно говорит о безупречном вкусе, о внутренней уверенности и силе. Оно говорит: «Я знаю, кто я, и мне не нужно ничего доказывать».

Рене ловила себя на том, что, глядя в высокое зеркало на постепенно обретающую форму элегантную, загадочную фигуру в лунном сиянии, она и сама начинала смутно чувствовать проблески той самой уверенности. Это платье не пыталось сделать её моложе или соблазнительнее в обычном смысле. Оно подчёркивало то, кем она действительно являлась: женщиной с историей, с достоинством, прожившей достаточно, чтобы обрести свою собственную, неповторимую красоту. И мысль о том, что Закари увидит её в этом наряде, заставляла её сердце сжиматься не только от страха, но и от странного, трепетного предвкушения.

Вечером накануне бала, когда платье было практически готово, а мадам Лефевр со своей свитой уже уехала, чтобы завершить последние штрихи, в комнату Рене, уже залитую мягким светом ламп, постучали. Вошла Арабелла. В руках она держала небольшую шкатулку из тёмного, почти чёрного дерева с инкрустацией из перламутра.

-Я хочу кое-что тебе дать,-сказала она мягко, открывая изящную крышку. На чёрном бархате, мягко мерцая в свете, лежало ожерелье из крупных, идеально круглых жемчужин необычного серого, почти стального оттенка. Застёжка была серебряной, украшенной одним небольшим, но глубоким сапфиром цвета ночного неба.-Это не фамильные драгоценности Хартфордов. Их мне подарил муж после рождения Закари. Жемчуг… Он зреет годами, как и настоящая красота. Он подходит к твоему платью. И, я уверена, очень пойдёт тебе. Надень его завтра.

Рене была тронута до глубины души. Глаза её наполнились слезами, которые она едва сдерживала.

-Арабелла, я не могу… Это слишком личное, слишком драгоценно для тебя. Я не имею права…

-Для меня нет ничего слишком драгоценного для тебя,- твёрдо, почти сурово перебила её подруга, доставая ожерелье. Она встала за спиной Рене и своими уверенными, нежными руками надела его ей на шею. Жемчужины легли прохладной, увесистой, благородной тяжестью на кожу.-Ты была моим светом и поддержкой в самые трудные времена. Позволь мне теперь немного осветить твой путь, вернуть тебя миру.-Она посмотрела на отражение Рене в зеркале, и в её собственных, всегда ясных глазах вдруг промелькнула та самая тень задумчивости, даже лёгкой тревоги, что Рене замечала и раньше. -Завтрашний вечер будет очень важным. Для всех нас.

Рене не решилась спросить, что именно она подразумевает. Чувство вины, острое и жгучее, снова сдавило её горло. Она стояла, облачённая в чудесное платье и драгоценности, подаренные с такой безграничной любовью и доверием, и знала, что в её сердце живёт тайна, способная разбить это доверие вдребезги.

Ночь перед балом Рене провела в тревожном, прерывистом полусне. Её будоражили и панический страх перед многолюдным собранием, и данное Закари обещание о танце, и щемящее, невыносимое чувство вины перед Арабеллой, и - что было самым ужасным - жгучее, неистребимое желание увидеть его снова, оказаться в круге его внимания, услышать его голос. Она металась между долгом и страстью, между страхом и надеждой, и к утру чувствовала себя совершенно разбитой, но при этом странно обострённо чуткой, будто все её нервы были обнажены.