Непоучительные рассказы о любви

Лемпартус госпожи Брильц

I.

Под пузатым, черным от сажи котлом пылал огонь – жирный, алый, ненасытный. Котел гудел. Каша разварилась и норовила вот-вот вылезти за края; поднимаясь облачной пеной, слегка подрагивала. Густая, щедро сдобренная маслом, она распространяла ни с чем не сравнимый запах специй, мяса и сала, и запах этот плыл по Ратушной улице, тянувшейся, как сброшенная змеей кожа, от главных городских ворот до площади; его не могла перебить ни свежесть долетавшего от озера ветерка, ни вонь поганых канав, куда мясники сбрасывали пагнильё.

– Эй, олух! Врос, как пень, что ли?! Убирайся с дороги, чего растопырился!

Вместе с этими словами боль ткнулась в правую лопатку, распустилась в плече. Юноша отпрыгнул в сторону как кот, в которого плеснули кипятком. Едва успел вытянуть из-под лошадиных копыт тощую котомку – простой холщовый мешок с пропущенной через горловину веревкой. Ударился о стену, задел кого-то; его злобно пихнули в ответ.

Небольшой конный отряд – ратники, облаченные в нарамники цветом золота, вооруженные короткими копьями и мечами, – сопровождал господина в ярко-алой котте и серых шоссах. Он сидел в седле прямо, как влитой, уперев кулак в бедро и держа поводья одной рукой, не глядя вокруг. Ему, гордому и важному, было тепло в плаще из тонкого сукна, ниспадавшем с плеч красивыми складками; и, разумеется, он сегодня уже трапезничал – ел пшеничный хлеб, запивал крепким вином жареного каплуна и ароматные паштеты.

Хорошо быть таким господином. На голой земле не спит, листом не укрывается, подумалось юноше, которого ждала в лучшем случае поденная работа от зари до зари – сейчас, когда ярмарка окончилась, найти такую считай везение, хотя бранью и оплеухами за нее платят щедрее, чем похлебкой или монетой.

Нет, куда лучше разъезжать на такой вот тонконогой породистой лошади, иметь длинный плащ, а на поясе носить кинжал с посеребренной рукоятью…

Над толпой плескался, играл длинными хвостами стяг – на золотом фоне парящий черный орел. Всадники прогрохотали по выстеленным на утоптанной земле доскам, направляясь к площади.

Юноша угрюмо глядел им вслед из-под нечесаной светлой челки. Холодный осенний ветер раскачивал черно-красную деревянную вывеску – стоящий на огне котел с варевом, – и она отзывалась едва слышным, недовольным скрипом.

II.

Как любой другой город, Стакезее был слишком тесен и слишком многолюден. Сновали торговцы, разносчики, слуги; клирики, монахи в коричневых или черных рясах, и даже те, что носили меч и кольчугу, а на плече – алый крест; слонялись бродяги и разные бездельные людишки. Женщины направлялись на рынок или на представление. Торговцы тканями громко зазывал их к себе, расхваливая товар – тонкие северные сукна и вышитые восточные шелка. Люди и дома теснились, напирали друг на друга, но казалось, что по-настоящему тут никому ни до кого нет дела – хоть ты умри прямо у дверей какой-нибудь лавки.

Возле стены собака грызла кость, устроив ее между лап, и угрожающе заворчала, когда юноша остановился слишком близко.

Нынешнюю ночь он провел в сарае возле «Пьяной гусыни». Щелястые деревянные стенки защищали от порывов ветра, а под навесом, у коновязи, тепло фыркали и потряхивали гривами лошади. Можно было устроиться на ночлег и получше, однако последняя медяшка исчезла третьего дня в цепкой лапке Хайке, шустрой трактирной девчонки. Боясь, как бы он не обманул, она потребовала оплату сразу же. Он, уже ученый, только показал ей монету, раздразнил – а отдал лишь когда сделал дело. Девчонка запихнула деньгу за щеку, одернула грязную юбку; шмыгнула мимо, в узкий проход лестницы, ведущей в погреб.

Теперь он сожалел о своей расточительности, ибо брюхо от голода норовило прилипнуть к хребту и спине. А из трактира плыли и плыли запахи – похлебки, пирогов, горячего хлеба…

В Стакезее столько всего – соборы и ратуша, и дом, где собираются купцы, чтобы обсуждать свои сделки, и монастырь, огражденный от мирской тщеты крепкими стенами. Холодное озеро, снабжающее жителей водой и пищей. А домов, домов сколько – и не сосчитаешь!.. Он до сих пор не был уверен в том, что знает все закоулки и укромные места этого города – а ведь пришел сюда в самом начале месяца сенокоса, две луны назад!

Тогда город, раскинувшийся на берегу озера, поразил его мощью и размером. Прочные стены не стесняли его, а были выстроены так, чтобы место осталось не только для домов и лавок, но и для огородов, и фруктовых садов, и даже луга, на котором девушки танцевали рондо. Виднелось множество церквей, но выше всех возносил островерхую крышу собор, возведенный на центральной площади. К воротам тянулись широкие дороги, по которым двигались телеги и повозки, всадники и пешие путники.

Здесь в первый же день его взгрели так, что небо с овчинку показалось. Чужаков всегда так встречают. Но и он показал себя – дрался отчаянно как лев; припадал к земле, вертясь вокруг себя, кусался и царапался как лис.

Его отчаянная ярость произвела нужное впечатление. Потом, как и водится между удальцами, они помирились и гурьбой пили в безымянном дрянном местечке – на потемневшей вывеске еле угадывались очертания грубо намалеванной пивной кружки. Спьяну чувствовали себя почти братьями – Тило, Ханс, Вилли, Уве, еще один Ханс…

Сказки, рассказанные у огня

I.

– Госпожа, погоди!.. Госпожа, сжалься! Я сейчас упаду замертво!.. Неужели ты желаешь зла своему Пойке?!

Анастази фон Зюдов наконец оглянулась на шута, запыхавшегося и совершенно несчастного. Он покраснел и тяжело дышал, короткие, неровно остриженные светлые волосы разлохматились.

Сжалившись над ним, она придержала лошадь и дождалась, пока он подойдет ближе. Пауль уцепился за повод, остановился, переводя дыхание.

– Я же тебе говорила, не след увязываться за нами, Пойке!..

Пауль не отвечал. Поначалу-то все шло неплохо – он ехал вместе с двумя служанками на маленькой повозке, запряженной смирной маленькой лошадью. И даже когда они с госпожой отстали от остальных, потеряли тропинку и пришлось идти пешком – Анастази вела под уздцы свою лошадь, а он шагал чуть позади, перепрыгивая мелкие камни и вообще дурачась по обыкновению – это было вполне сносно. Но вот лес стал хорошим, светлым и просторным, деревья расступились, зажурчал ручей, почти невидимый среди густой поросли звездчатки – и тут уж пришлось следовать бегом за госпожой, пожелавшей продолжать путь верхом.

Теперь же лес вокруг потемнел, притих, и время от времени по ветвям проносился трепет – предчувствие близкой грозы. Анастази переложила поводья из руки в руку, поправила выбившуюся из-под накидки прядь волос.

– Если не отыщем сестрицу и остальных, придется ночевать в лесу. Хотя ты, Пауль, как я понимаю, вовсе не прочь устроиться на ночлег… – она оглянулась. – А-а, знаю! Вон под той самой елью?..

Пауль пригляделся, поморщился.

– Нет, моя госпожа, пусть там волки да медведи спят.

Она расхохоталась. Она смеялась много и охотно, и отучить ее от этого не могли ни нравоучения, ни палка.

Будь здесь ее тетка, госпожа баронесса фон Айсвельт, весьма нетерпимая к подобным вольностям, наказание было бы неизбежным. Возможно, мать Анастази и ее младшей сестры, Евгении, госпожа Иво фон Зюдов, судила бы по-другому, но ей не было суждено увидеть дочерей взрослыми: восемь лет назад, по дороге из Иденвальда, во время внезапно налетевшей грозы она упала в разбушевавшуюся реку Боде. Волны унесли ее прежде, чем кто-либо сумел подать помощь. Баронессу фон Зюдов сочли погибшей, хоть тела и не нашли, несмотря на тщательные и долгие поиски…

Барон так и не женился вновь; и оттого бездетная госпожа фон Айсвельт заботилась о племянницах так, словно они появились на свет из ее чрева.

Все, знавшие баронессу Иво, говорили, что старшая дочь очень похожа на нее, и чем взрослее становилась Анастази, тем сильнее выражалось это сходство – те же темные, с золотистым отливом, волосы, лукавые серые глаза, в которых мужчины видели всегда свое приукрашенное отражение – и прельщались этим, думая, что то свидетельствует о мягком нраве и податливом сердце. Губы нежные, словно лепестки роз…

– Ну же, не печалься, Пауль. Мы укроемся от грозы в доме Торна.

– Все это хорошо, если знать, где находишься. Ты знаешь, где мы, моя госпожа?

Анастази слегка поморщилась, досадуя на его недогадливость.

– О маловерный!.. Ты сомневаешься? Я узнала место. Если б ты чаще сопровождал нас на прогулках, а не валялся на лавке в кухне, слушая женскую болтовню, то тоже знал бы его. Смотри, вон кривая рябина, а рядом два валуна, один несколько меньше другого... Отсюда рукой подать до егерского дома. Возможно, остальные уже там, ну или прибудут в скором времени… Я бы на их месте поспешила. Эй, не отставай!..

Анастази пустила лошадь неспешным шагом, и шут со вздохом поплелся за ней – на сей раз почти не требовалось усилий, чтобы держаться по правую руку от госпожи, на некотором отдалении.

Анастази фон Зюдов пятнадцать лет от роду. Она дерзка и порывиста… и красива – расцветающей, юной как весна красотой, и, конечно, никакой мужчина не откажется от ее любви. И она – наследница земель рода фон Зюдов, крепости на реке Боде и замка Золотой Рассвет, ибо у барона нет сыновей…

К ней сватаются трое – Кристоф Хаккен, сын старого барона Хаккена, хозяина замка Ландау, чьи владения граничат с владениями рода фон Зюдов; барон фон Пляттер, старший сын королевского конюшего, человек весьма богатый, хоть его род и возвысился совсем недавно; и даже недавно назначенный королевский фогт…

Самой Анастази, кажется, милей барон Хаккен, столь же юный и красивый, как и она. Если им случается встретиться на празднике в замке, на охоте или на ярмарке в Хагельсдорфе, то они все время проводят вместе, не сводя друг с друга взглядов и не замечая никого вокруг…

Анастази ведет себя опасно, ибо несколько раз ходила на свидание к юному барону в замковый сад; в сумерках они прятались от случайных взглядов в тени мушмулы, сидели вместе возле цветущего розового куста. По случайности Паулю стало об этом известно, и следовало бы тотчас же рассказать госпоже фон Айсвельт; но шут, поколебавшись, решил оставить дело в тайне.

«Тетка рассказывала, что далеко не сразу полюбила супруга, однако впоследствии так и не видела рыцаря и мужа достойней, чем он», – вспомнил Пауль слова самой Анастази. – «Но к чему мне эти увещевания? Да и зачем делить душу напополам, выбирая между любовью и установленным порядком? Куда разумней оставить ее цельной… Тем более что мне неизвестно ни об одном недостойном поступке молодого барона Хаккена, за который следовало бы порицать его…»