Неправильная жена виконта.

Пролог.

Пролог

Париж в тот вечер был слишком красив, чтобы его любить спокойно.
Он сиял после короткого дождя, как дорогая витрина, которую только что протёрли мягкой тряпкой и выставили под правильный свет. Мокрая брусчатка возле площади Вогезов ловила огни фонарей и возвращала их обратно — золотыми полосами, дрожащими пятнами, жидким янтарём под подошвами. С узких балконов свисали горшки с геранью, в открытом окне третьего этажа кто-то играл на пианино что-то лёгкое и чуть печальное, внизу пахло кофе, мокрым камнем, сладким тестом и чужими духами, которыми здесь, казалось, пропитывался даже воздух.
Снежана любила Париж так, как любят не идеальное место, а своё.
Не как туристка, ахавшая на каждом мосту, не как восторженная дурочка, готовая часами фотографировать круассан так, будто это не круассан, а явление Девы Марии. Она любила его сердито, жадно, со знанием дела. Любила его утренний серо-голубой холод над Сеной, скрип тяжёлых дверей в старых домах, узкие кондитерские, где можно было разориться на один пирожок и быть при этом абсолютно счастливой. Любила, как парижские старухи смотрели так, будто у них был личный патент на хороший вкус. Любила, как в апреле каштаны вдруг решали, что миру ещё можно дать шанс. Любила даже его высокомерие.
Потому что сама знала, что такое — выглядеть недостаточной.
Она стояла перед зеркалом в гримёрке, под жестоким белым светом ламп, и с выражением профессионального презрения рассматривала собственное лицо. На столике перед ней лежали коробочки, кисти, спонжи, палетки, баночки, заколки, салфетки, тюбики и маленькие бархатные подушечки для украшений. На стене висели референсы съёмки: крупные планы женских рук в кольцах, линия шеи, ключицы, тонкие запястья, браслет на щиколотке, серьги, ожерелья, металл, жемчуг, бриллиантовая пыль. Ни одного портрета целиком.
Это многое говорило о карьере Снежаны.
— Не двигайся, — сказала визажистка, тоненькая нервная брюнетка по имени Адель, и прижала пальцем подбородок Снежаны. — Я ещё не закончила маскировать вот здесь.
— Где «вот здесь»? — невинно уточнила Снежана. — На моей трагической судьбе или на прыще, который, как и все мужчины в моей жизни, появился внезапно и в самый неподходящий момент?
Адель фыркнула, но руку не убрала.
— Если бы у тебя был характер помягче, тебя бы чаще брали в бьюти.
— Если бы у меня были другие скулы, меня бы брали в бьюти. А характер тут вообще подарок человечеству.
— Эгоистичный подарок.
— Но красиво упакованный.
Она улыбнулась своему отражению, и на секунду даже под плотным слоем базы проглянула та самая девчонка, которую в школе называли то «молью», то «селёдкой», то «карандашом на ножках». Потом в университете стало чуть интеллигентнее, но не добрее: «интересная внешность», «нестандартный типаж», «при правильной подаче может смотреться». Это «может» она запомнила отлично. Ей всё детство и юность говорили, что она «может». Может стать красивой, если научится краситься. Может быть заметной, если похудеет ещё чуть-чуть. Может нравиться, если перестанет отвечать так, как будто у неё в языке встроено лезвие.
Она не стала.
То есть, похудела, конечно. Ещё как. На нервной почве, на амбициях, на кофе и упрямстве. На бессонных курсах, кастингах, отказах, дешёвых комнатах, подработках и бесконечном ощущении, что мир похож на закрытый клуб, куда её пускают через чёрный вход и только при условии, что она будет молчать и хорошо держать спину.
Зато у неё были руки.
Длинные пальцы, красивый изгиб кисти, тонкие щиколотки, ровная шея, ключицы, на которых ожерелья выглядели так, будто всегда были рождены именно для этой кожи. Не для её лица, не для её фигуры целиком — именно для этих отдельных, полезных частей. И индустрия, как голодная и довольно циничная тётка, немедленно это поняла.
«Вы очень интересны для ювелирки».
«Нам нужны руки».
«Потрясающая линия шеи».
«Лицо прикроем волосами».
«На общий план не рассчитывайте, но детали у вас роскошные».
О да. Детали у неё были роскошные. Целиком — нет. Очень жизненная метафора, между прочим.
— Снежа, — заглянула в гримёрку менеджер съёмки, высокая рыжая француженка с голосом женщины, которая двадцать лет подряд командовала всеми и по ошибке не стала маршалом, — через семь минут на площадку.
— Если мир подождал меня двадцать восемь лет, то ещё семь минут точно выдержит, — отозвалась Снежана.
— Мир выдержит. Клиент — нет.
— Клиенты вообще очень ранимые существа. Им бы в теплицу.
Менеджер закатила глаза и ушла. Адель добила ей тон, подсветила скулы, аккуратно уложила волосы так, чтобы они спадали на одну сторону и открывали шею, закрепила тонкую заколку с жемчужной нитью, отошла на шаг и одобрительно цокнула языком.
— Вот. Сейчас ты стоишь своих денег.
— Только сейчас?
— Сейчас — особенно.
Снежана встала, поправила халат и мельком взглянула на телефон. На экране было два непрочитанных сообщения от матери, одно от отца и одно голосовое от подруги Клары.
Мама: «Ты ела?»
Папа: «Если этот ювелир снова будет распускать руки, напомни ему, что я всё ещё умею смотреть так, что послы теряют дар речи».
Клара: «Если ты сегодня после съёмки откажешься выйти из своей раковины и пойти со мной на ярмарку, я приеду лично и вынесу тебя в пальто. Я серьёзно».
Снежана улыбнулась.
С родителями у неё была та редкая, почти неприличная по нынешним временам удача, о которой не говорят вслух, чтобы не сглазить. Её любили. Не удобную, не правильную, не «перспективную» — её. С её язвительностью, бессонницей, бесконечными экспериментами с тестом на кухне, резкими ответами, странным упорством и болезненным желанием хоть раз в жизни почувствовать себя значимой не только в кадре по локоть.
Оба родителя были дипломатами. Настоящими, не в бытовом смысле. Отец — сдержанный, подтянутый, с тем сухим обаянием мужчин, которые умеют молчать так, что это работает сильнее любого монолога. Мать — тонкая, безупречная, с великолепной осанкой и глазами, в которых при желании можно было заморозить целую делегацию. Они прошли полмира, пожили в нескольких столицах, спорили на кухне о международных соглашениях, о вине, о старых фильмах и о том, кто лучше готовит блины — русская бабушка Снежаны или парижский шеф из модного ресторана, который брал за один десерт столько, сколько их бабушка считала пригодным для нормальной семейной жизни на месяц.
Побеждала, разумеется, бабушка. Посмертно и безапелляционно.
Снежана выросла среди разговоров о странах, границах, нюансах формулировок, оттенках смысла и цене человеческой глупости на международном уровне. Она с детства умела слушать, замечать паузы, считывать чужое раздражение по движению челюсти и выбирать слово так, чтобы оно сработало точнее пощёчины. Поэтому и пошла на дипломатическое направление. И даже окончила его блестяще.
Только дипломы не всегда побеждают зеркала.
На собеседованиях её хвалили. На стажировках отмечали. Её память, её язык, её способность импровизировать, её хладнокровие, её аналитический ум — всё было при ней. Но рядом всегда оказывалась девица с фарфоровым профилем, идеальной улыбкой и папой, который знал нужного человека. Или мужчина, который вежливо рассматривал её резюме, а потом так же вежливо советовал «немного смягчить подачу». Она смягчала. Мир всё равно предпочитал тех, кто вызывал меньше опасений.
Так что однажды она психанула и пошла на кастинг моделей для украшений — просто назло всему человечеству. А человечество, мерзко ухмыляясь, вдруг открыло ей дверь.
Не ту, о которой она мечтала, но всё же дверь.
И вот теперь она стояла на роскошной съёмочной площадке в Маре, в старом особняке с лепниной, под софитами, где пахло дорогим лаком для волос, перегретой техникой и цветами в хрустальных вазах, и вытягивала руку под нужным углом, чтобы бриллиант на тонком пальце ловил свет, как звезда.
— Замри, — сказал фотограф.
Она замерла.
— Прекрасно. Чуть мягче кисть. Да. Подними подбородок. Великолепно. Нет, не лицом, не лицом, Снежана, нам нужна шея, шея… Да. Да, вот так. Идеально.
Ей хотелось рассмеяться.
Иногда ей казалось, что вся её жизнь состоит из попыток быть частью кадра, в который ей никогда не дадут войти полностью. Но смех у неё был вредный, с характером, и она берегла его для более достойных поводов.
После съёмки клиент, лысеющий мужчина в безупречном сером костюме и с манерами хорька, который считает себя львом, подошёл к ней слишком близко.
— Мадемуазель Снежана, вы сегодня восхитительны, — сказал он, задержав взгляд на её шее. — У вас редкое качество. Вы умеете делать украшения живыми.
— Поверьте, месье, они прекрасно справляются без моей помощи.
Он улыбнулся. Плохой знак.
— Возможно, мы могли бы обсудить новые проекты за ужином?
— Возможно, мы могли бы не портить вечер обоим.
— Вы всегда так прямы?
— Нет. Иногда я молчу и люди сами догадываются.
Его улыбка дрогнула.
— Я хотел сделать комплимент.
— Вы его сделали. Потом решили испортить.
Снежана забрала пальто со спинки стула, кивнула менеджеру, послала Адель воздушный поцелуй и ушла, не обернувшись. За спиной остался смешок фотографа. Тот, кажется, её любил именно за это — за способность послать богатого человека красиво, быстро и почти без мата.
На улице вечер уже набрал силу. Париж дышал сыростью и светом. Машины шуршали по мокрым улицам. Из булочной на углу несло маслом и корицей, из цветочной лавки — зелёными стеблями и холодной водой, в маленьком баре за стеклом кто-то смеялся так свободно, будто в мире никогда не существовало ни рабочих чатов, ни кастингов, ни сомнений, стоит ли тебе вообще жить так, как живёшь.
Снежана свернула не домой, а к родителям.
Они жили в старом доме неподалёку от Люксембургского сада, в квартире с высокими потолками, тяжёлыми портьерами, узким длинным коридором и кухней, которую Снежана любила почти так же сильно, как Париж. Кухня была их общим фронтом, их местом силы, их семейной территорией. Там всегда что-то кипело, запекалось, взбивалось, булькало, пахло сливочным маслом, лимоном, ванилью, укропом, бульоном, кофе или тестом. Там говорили по-русски, по-французски, иногда вперемешку, и никто никого за это не штрафовал.
Мать открыла ей дверь ещё до звонка — как будто чувствовала шаги дочери сквозь дерево.
— Ты опять не ела нормально, — сказала она вместо приветствия.
— И я тебя люблю, мама.
— Это не ответ.
— Зато очень честно.
Мать отступила, пропуская её внутрь, и Снежана привычно вдохнула запах дома: чай, выпечка, папин табак, полированное дерево, духи матери, старые книги, чистое бельё. Запах безопасности. Самый роскошный аромат на свете.
Отец вышел из кабинета в домашних брюках и рубашке с закатанными рукавами, увидел дочь и тут же смягчился всем лицом.
— А вот и наш международный скандал.
— Здравствуйте, родители. Я тоже рада вас видеть.
— Снимай пальто и иди сюда, — велел он.
Она подошла, позволила себя обнять, уткнулась носом ему в плечо и на секунду закрыла глаза. Иногда ей казалось, что она держится на двух вещах: на собственном упрямстве и на том, что эти двое почему-то до сих пор считают её чудом.
— Кто тебя опять бесил? — спросила мать уже из кухни.
— Сегодня целая галерея персонажей, — отозвалась Снежана, проходя за ней. — Но главный приз достаётся человеку, который решил, что ужин со мной — это доступный формат инвестиций.
— И?
— И он ушёл в глубокую эмоциональную яму.
Отец хмыкнул.
— Горжусь.
— Ты не должен это поощрять, — сказала мать, ставя на стол тарелку с тонкими блинчиками.
— Я не поощряю. Я любуюсь.
Снежана села за стол и сразу потянулась к блину.
— Мама, если ты когда-нибудь решишь меня шантажировать, делай это через еду. Я буду максимально уязвима.
— Это я и так знаю. Сметану возьми.
— А варенье?
— Слева.
Она завернула блинчик с вишнёвым вареньем, откусила и блаженно прикрыла глаза.
— Всё. Я передумала быть взрослой. Можно я буду жить у вас, печь торты и язвить миру из безопасной позиции?
— Ты и так этим занимаешься, — заметил отец.
— Нет, папа. Я ещё плачу налоги. Это придаёт процессу трагизм.
После блинов она, как всегда, оказалась у плиты. Кухня успокаивала её лучше любых практик, медитаций и дорогостоящих терапевтов с ясным взглядом и мягкими коврами. В движении венчика, в шелесте муки, в запахе цедры, в том, как сливки держат форму, если их не мучить лишнего, было что-то честное. Простое. Правильное.
В тот вечер она взялась за торт. Не потому, что был повод, а потому, что ей хотелось сделать что-то красивое и съедобное — в отличие от собственной карьеры, которая пока оставалась красивой и местами очень даже съедобной для окружающих, но не для неё самой.
— Ты опять думаешь слишком громко, — заметила мать, наблюдая, как она взбивает крем.
— Я просто думаю.
— Нет. Когда ты просто думаешь, у тебя один угол рта дёргается. Когда ты злишься — оба.
— Боже. Жить с дипломатом — всё равно что жить с камерой наблюдения.
— Не камерой. Аналитиком.
Отец сел за стол с чашкой кофе и посмотрел на дочь поверх очков.
— Ты всё ещё хочешь в дипломатический корпус?
Снежана на секунду замолчала.
Она не любила этот вопрос. Не потому, что ответ был сложным. А потому, что слишком простым.
— Да, — сказала она. — Хочу. Но, видимо, не настолько красиво, как надо.
— Красиво — понятие временное, — сухо сказал отец.
— Папа, не начинай. Мы оба знаем, что красивым людям мир прощает больше.
— Зато умным мир дольше помнит.
— При условии, что он сначала вообще заметит, что ты есть.
Мать подошла к ней, убрала выбившуюся прядь за ухо.
— Ты есть. И это видно. Просто не всегда тем, чьё мнение должно иметь для тебя вес.
Снежана фыркнула, но взгляд отвела. От таких фраз у неё всегда подозрительно сжималось горло. Ненавидела быть сентиментальной. Очень неудобное состояние.
К десяти вечера торт стоял на мраморной подставке, блестящий, тонкий, с зеркальной глазурью и полосой карамелизированных орехов по краю. Отец немедленно съел кусок и объявил, что международные отношения можно налаживать исключительно через такую выпечку.
— Вот, — сказала Снежана. — А я всегда говорила, что дипломатия начинается с хорошего десерта и заканчивается тем, кто последним взял вилку.
— Это не дипломатия, — возразила мать. — Это геополитика.
Они смеялись, спорили, ели торт, перебивали друг друга, и в какой-то момент Снежана поймала себя на том, что вот так и хочет запомнить этот вечер: свет от настенной лампы на материнских волосах, папину руку на чашке, тёплую кухню, царапину на столешнице, которую они обещали зашлифовать уже лет шесть, запах шоколада и апельсина, собственный смех, вырвавшийся совсем легко.
Потом зазвонил телефон. Клара.
Снежана посмотрела на экран и вздохнула.
— Не говори, что забыла, — раздалось в трубке вместо приветствия.
— Я не забыла. Я надеялась, что ты.
— Я уже подъезжаю.
— Клара, нет.
— Клара, да.
— Я в домашних штанах.
— Это не аргумент. Надень человеческое лицо и выходи. Сегодня ночная ярмарка на старой мануфактуре, там винтаж, музыка, еда и какая-то безумная гадалка, про которую все говорят. Тебе надо развеяться.
— Меня прекрасно развеял торт.
— Торт — не социализация.
— Для меня — вполне.
Через двадцать минут Клара уже сидела у них на кухне, доедала второй кусок торта и уверяла всех, что вывести Снежану в люди — её моральный долг. Клара была полной противоположностью Снежаны: яркая, солнечная, шумная, красивая той самой лёгкой, бесспорной красотой, которая раздражает только в плохом настроении. Они дружили пять лет и до сих пор не убили друг друга — уже достижение.
— Ты закисаешь, — заявила Клара, натягивая перчатки. — Ты работаешь, язвишь, печёшь торты и смотришь на мужчин как на неудачно оформленные налоговые декларации.
— Некоторые из них и есть неудачно оформленные налоговые декларации.
— Вот. Именно поэтому тебе нужен выход в свет.
— Чтобы что?
— Чтобы потом было над чем красиво смеяться.
Аргумент был сильный.
На ярмарке было людно, тепло и шумно. Старое промышленное здание на берегу канала переделали под ночной маркет: гирлянды под потолком, стойки с антиквариатом, винилом, свечами, книгами, бижутерией, шарфами, плакатами, засушенными цветами и явно сомнительными амулетами «на любовь, деньги и хорошую кожу». Пахло глинтвейном, жареными орехами, парфюмом, мокрой шерстью пальто и чем-то сладким, дымным, пряным. На маленькой сцене джазовый квартет играл так, будто ему было наплевать на весь мир, и это было очень правильно.
Снежана шла между рядами, разглядывала лица, ловила обрывки разговоров, с привычным интересом наблюдала за людьми. Она всегда любила это — смотреть, как кто-то нервно поправляет серьгу перед свиданием, как продавец дорогих свечей врёт о ручной работе с настолько честными глазами, что ему хочется дать премию, как мужчина в кашемировом пальто делает вид, будто не узнаёт бывшую, а бывшая делает вид, будто это трагедия.
Париж и здесь был собой: красивым, слегка театральным и очень самодовольным.
— Вон там, — возбуждённо сказала Клара, цепляя её за локоть. — Видишь? Очередь.
В дальнем конце зала действительно стояла очередь. Над чёрным шатром висела табличка с потёртыми золотыми буквами: «Мадам Элиза. Судьба, линии, дороги, утраты и возвращения».
— Боже, — сказала Снежана. — Какой концентрат дурновкусия. Я обязана это увидеть.
— Я знала, что ты человек культуры.
— Нет, я человек сарказма. Это другое.
Они встали в очередь. Перед входом в шатёр дрожали свечи в стеклянных колбах. Тёмная ткань шелестела от сквозняка. Изнутри тянуло ладаном, сухими травами и чем-то металлическим, холодным, совсем неуместным среди обычной ярмарочной мистики.
— Если она скажет, что меня ждёт высокий брюнет, я уйду, — предупредила Снежана.
— Почему? Вдруг это судьба?
— Потому что высоких брюнетов ждёт каждая вторая. Это уже не судьба, а массовая рассылка.
Клара захихикала.
Когда дошла их очередь, Клара вдруг заупрямилась:
— Нет, первой иди ты.
— Почему я?
— Потому что у тебя лицо такое, будто ты сейчас испортишь человеку весь сеанс. Я хочу посмотреть.
— Вот настоящая дружба. Спасибо.
Она откинула тяжёлую ткань и вошла.
Внутри оказалось теплее, чем снаружи. И темнее. Лампа под зелёным абажуром отбрасывала больной, почти подводный свет на круглый стол, покрытый чёрным бархатом. На столе лежали карты, тонкие металлические пластинки с выгравированными знаками, хрустальный шар — классика жанра — и несколько странных предметов, которые явно не вписывались в образ. Слишком гладкие, слишком геометричные, слишком… аккуратные. Не антиквариат. Не сувениры. Что-то другое.
За столом сидела женщина лет сорока пяти, может, пятидесяти. Тёмные волосы были убраны в тяжёлый узел, лицо узкое, бледное, с красивыми, но жёсткими чертами. Глаза — светлые, почти прозрачные. И очень внимательные.
Снежана села напротив и сразу поняла: вот эта дама не похожа на ярмарочную мошенницу, которая рассказывает скучающим парижанкам о предстоящих романах и новых ботинках. Слишком собранная. Слишком настороженная. Как будто не ждёт клиентов, а прячется среди них.
— Имя, — сказала женщина с лёгким акцентом, который Снежана не смогла сразу определить.
— Снежана.
Женщина на секунду замерла.
— Повторите.
— Сне-жа-на. Что, слишком экзотично для вашей карты мироздания?
Женщина не улыбнулась.
— Руку.
Снежана протянула руку, продолжая иронично изгибать бровь. Женские пальцы коснулись её кожи — и были ледяными. Не прохладными. Ледяными. От этого прикосновения по спине Снежаны пробежал неприятный холодок.
— Ну? — спросила она. — Великая любовь, позднее признание и преждевременная смерть от недосыпа?
Женщина смотрела не на линию ладони. На неё саму.
Очень внимательно.
Потом резко отпустила её руку, будто обожглась, и повернула голову куда-то в сторону входа. За пределами шатра послышался шум. Не обычный людской гул — другой. Более быстрый. Отрывистый. Как будто кто-то двигался сквозь толпу с определённой целью и не собирался ни перед кем извиняться.
— Что такое? — нахмурилась Снежана.
Женщина встала так резко, что стул качнулся.
— Вам нужно уйти.
— Простите?
— Сейчас же.
— Мадам, я, конечно, не эксперт по мистическому сервису, но обычно сначала пугают, потом просят деньги, а не наоборот.
Шум стал ближе. Послышался чей-то короткий вскрик. Клара за тканью что-то возмущённо сказала. Потом раздался мужской голос — незнакомый, низкий, властный. Не французский. И не английский. Слова были резкие, странные, но в них почему-то угадывался смысл, будто мозг Снежаны на ходу пытался найти знакомые опоры.
Женщина метнулась к столику, схватила один из тех самых гладких предметов — тонкую, похожую на изящную заколку вещь с бледным камнем на конце — и прежде, чем Снежана успела отшатнуться, быстрым, почти змеиным движением вплела её в волосы у виска.
— Эй! Вы с ума сошли?
— Молчите, — прошипела женщина.
Ткань шатра рванулась. Внутрь вошли трое.
И первой мыслью Снежаны было: господи, какие дорогие ролевики.
Высокие. Неприлично красивые. С совершенно нереальными лицами, будто их не рождали, а вытачивали. В тёмной одежде странного кроя — не сценической, не современной, но и не исторической в чистом виде. У одного волосы были белее платины, у другого — почти серебряные, у третьего — холодно-золотые. И у всех… уши.
Настоящие длинные уши.
Снежана моргнула.
— Какая прелесть, — сказала она, поворачиваясь к гадалке. — Вы, я вижу, серьёзно вложились в антураж.
Женщина побледнела ещё сильнее.
Тот, что стоял впереди, посмотрел прямо на Снежану. Взгляд был быстрым, точным, беспощадным. Потом — на её волосы. На заколку.
И всё в его лице мгновенно изменилось.
Не удивление. Не сомнение. Узнавание.
— Нашли, — произнёс он.
Снежана даже не сразу поняла, что слово было сказано не по-французски. Но она его поняла.
Это было уже не смешно.
За его спиной второй мужчина — высокий, с серебристой прядью в платиновых волосах — смотрел на неё чуть иначе. Внимательнее. Холоднее. И почему-то именно от этого взгляда у неё по коже пошёл настоящий страх.
Женщина за столом вдруг что-то выкрикнула. Свет под зелёным абажуром дёрнулся. Воздух будто сжался.
— Клара, — сказала Снежана уже без всякой иронии и резко встала. — Клара!
Но никто не дал ей сделать и шага.
Мир качнулся.
Сначала совсем слегка, как бывает от недосыпа или если слишком резко подняться со стула. Потом сильнее. Свет потянулся нитями. Звуки распались на куски. Перед глазами вспыхнуло что-то белое, тонкое, режущее. Заколка в волосах раскалилась так, словно ей в голову вбили маленькую звезду.
— Какого… — успела сказать Снежана.
А потом всё разорвалось.
Не было ни пола, ни шатра, ни Парижа, ни запаха глинтвейна, ни Клары, ни мокрой брусчатки. Только бешеное движение сквозь пустоту, холод, гул, треск, давящий свет и ощущение, что её вытягивают из самой себя, как нить из ткани. Где-то далеко кричали мужские голоса. Один — резко, зло. Другой — ниже, сдержаннее. Что-то ударило. Полыхнуло. Мир снова перевернулся.
И последней её мыслью — совершенно дикой, совершенно неуместной — было:
Ну конечно. Раз в жизни решила пойти к гадалке — и сразу эльфы. Отличный сервис.

Глава 1.

Глава 1

Утро во Франции было холодным, ясным и слишком красивым, чтобы ему верить.
Свет ложился на Париж тонкими, почти серебряными полосами, скользил по мокрым крышам, по высоким узким окнам, по чёрным кованым балконам, по бледным каменным фасадам, в которых ещё держалась ночная сырость. Над городом медленно поднимался прозрачный пар, будто сама земля дышала после тёмных часов. Фонтаны в садах сверкали так, словно в их чаши высыпали толчёный хрусталь. Вдоль широких улиц уже катились экипажи, строгие лакеи распахивали двери особняков, торговки поправляли корзины с ранними цветами, а в витринах булочных выстраивались золотистые ряды бриошей и миндальных пирожных, от одного вида которых любой приличный человек должен был забыть о долге, чести и диете.
Но в северном крыле здания Канцелярии Внутреннего Надзора никто не думал ни о пирожных, ни о красоте утра.
Кабинет был высок, светел и холоден, как всё, что строилось на деньги короны и страхе подчинённых. Белёсые стены с лепниной, тёмное дерево панелей, длинные окна от пола почти до потолка, тонкие голубые шторы, не смягчающие света, а только делавшие его ещё более беспощадным. Возле дальней стены стоял стол из чёрного дерева, настолько массивный, что, вероятно, пережил бы и династию, и переворот, и пару неудачных браков. На столе лежали папки, металлические цилиндры для кристаллических капсул, печати, схемы проходов, свёрнутые карты и серебряная пластина с выжженным гербом отдела.
Перед столом, заложив руки за спину, стоял Люсьен Арден.
Высокий, широкоплечий, в тёмном дорожном мундире без лишних украшений, он выглядел так, как выглядят люди, которых мало волнует чужое мнение и совершенно не волнует собственная красота, хотя именно она первой бросалась в глаза. Его волосы, светлые, почти платиновые, были убраны назад, но в густой гладкой массе над правым виском резко выделялась холодная серебряная прядь — не седина, слишком яркая для седины, а именно иной отблеск, будто металл однажды вошёл в цвет и остался там навсегда. Лицо у него было той неправильной правильности, которая пугает сильнее идеальности: резкие скулы, прямой нос, чуть тяжёлая линия рта, внимательные серо-голубые глаза, от которых многим хотелось говорить только правду или хотя бы очень хорошо продуманную ложь.
Он молчал.
За спиной у него по кабинету ходил Этьен де Вальер.
Если Люсьен был похож на клинок — холодный, точный и опасный, — то Этьен походил на породистого хищника, которого воспитали настолько хорошо, что он научился улыбаться раньше, чем кусать. Он был так же высок, так же безупречно сложен, но мягче линиями, живее лицом, теплее взглядом. Его волосы, светлые, ровные, платиновые, падали на воротник волной, в утреннем свете отливая не льдом, а матовым жемчугом. Глаза были ярко-синие, чистые, как зимнее небо перед снегопадом. Красота Этьена была не менее опасной, чем красота Люсьена, просто другой: той, которой люди доверяют раньше, чем начинают думать.
Сейчас, впрочем, он не располагал к доверию. Он был зол.
— Я ещё раз повторяю, — сказал Этьен, резко остановившись у окна. — Это должно было идти через меня.
— Не должно, — спокойно ответил Люсьен, не меняя позы. — По протоколу подобные извлечения ведёт свободный офицер, не связанный семейными линиями и титульными обязательствами.
— По протоколу, — холодно усмехнулся Этьен, — мы с тобой должны пить отвратительный служебный кофе и делать вид, что Совет принимает решения ради порядка, а не ради того, чтобы не дать мне лишнего повода усилить влияние дома Вальер.
— Видишь, — сказал Люсьен, — ты и сам всё понимаешь.
Этьен повернул голову. На лице его не было улыбки, только раздражённо дёрнулась скула.
— Понимать не значит соглашаться.
— А любить мать не значит позволять ей писать за тебя протоколы.
— Не трогай мою мать.
— Тогда не заставляй меня говорить о ней правду.
Между ними повисла тишина. Не неприятная — слишком старая для неприятности. Это была тишина двух мужчин, которые знали друг друга так давно, что могли ссориться без всякого страха сломать то, что между ними уже давно выросло крепче крови.
Они действительно не были братьями.
Но когда Этьену исполнилось одиннадцать, а Люсьену девять, их вместе отправили в учебный корпус при Военной академии — в тот самый возраст, когда мальчиков ещё можно было сломать, но уже было поздно переделывать совсем. Их посадили в одну лодку во время летних испытаний на озере, оба свалились в воду, оба чуть не утонули, оба потом дрались с такими лицами, словно каждый винил другого в собственной неуклюжести. Через год они уже прикрывали друг другу спины на тренировках. Через три — влезали в неприятности сообща. Через десять никто в их кругу уже не сомневался, что если один войдёт в огонь, второй не станет стоять и размышлять о протоколе.
— Я не заставляю, — сказал Этьен. — Я просто говорю, что отправлять тебя за беглой… — он бросил взгляд на папку на столе, — …за беглой переносчицей было бы логично, если бы речь шла о простой операции. Но это не простая операция. Если её не вернуть быстро, начнётся шум. Если начнётся шум, начнутся вопросы. Если начнутся вопросы, моя мать…
— Сделает то, что делает всегда, — сухо вставил Люсьен. — Начнёт заранее спасать тебя от последствий, которых ещё нет.
Этьен неожиданно усмехнулся, хотя глаза остались мрачными.
— Ты сегодня особенно очарователен.
— Меня не зовут на обеды светские матроны. Мне можно.
— Это до тех пор, пока они не узнают тебя ближе.
— Я слишком дорожу своим покоем.
У дальнего конца кабинета тихо щёлкнул замок. Оба мужчины обернулись.
В комнату вошёл руководитель отдела — маркиз Альбер д’Омон, сухощавый, бледный, безупречно прямой, с той особенной породой лица, по которому было невозможно понять, любит ли человек вообще хоть что-то на свете, кроме порядка. Его волосы, гладко зачёсанные назад, были снежно-белыми, как у многих зрелых эльфов высокого дома. Уши длинные, изящные, с тонкими золотыми кольцами в верхнем хряще — не украшение, а знак принадлежности к старой ветви. Он вошёл, закрыл за собой дверь и даже не посмотрел на них сразу, сначала положил на стол тонкую металлическую капсулу с вмонтированным в крышку голубым кристаллом.
Кристалл дрожал.
Не светился ровно — дрожал. Внутри, под прозрачной гранью, шёл слабый, рваный отблеск, будто там билось что-то испуганное и неустойчивое.
— Линия сорвана, — сказал д’Омон без приветствия. — Контейнер повреждён при переходе. След нестабилен, но существует. Мы потеряли носитель на территории земного сектора.
Этьен резко шагнул к столу.
— Повреждён? Как?
— Столкновение на выходе из коридора. Вмешательство третьей стороны. Беглая, вероятно, заранее организовала ложное наведение.
— Она жива? — спросил Люсьен.
— Пока это не имеет значения.
— Для меня имеет.
Маркиз поднял на него светлые глаза.
— Вот почему и едешь ты, Арден. Ты умеешь держать интересы дела выше собственных чувств к чужой жизни.
— Не обольщайтесь, — сказал Люсьен. — Я просто умею не болтать о них.
Этьен упёрся ладонью в край стола.
— След ведёт куда?
— В один из параллельных земных узлов. Точный город указан в маршруте. — Д’Омон посмотрел на него. — И нет, Этьен. Ты не едешь.
— Потому что я женат?
— Потому что ты заметен. Потому что дом Вальер и так слишком часто мелькает в наших внутренних отчётах. Потому что твоя мать уже трижды за последний год приходила ко мне объяснить, что твоя карьера заслуживает более высокого поворота. И потому что, если операцию придётся скрыть, Арден удобнее.
Этьен шумно выдохнул через нос.
— Как приятно жить в мире, где семья всегда помогает.
— Семья помогает тем, кто умеет пользоваться помощью, — ровно сказал маркиз. — А теперь слушайте оба.
Он развернул карту, прижал пальцы к углам и коротко объяснил маршрут, временное окно, параметры перехода, знаки распознавания, риск вмешательства земных служб и вероятность того, что носитель сознания уже не пуст.
— Уже? — переспросил Люсьен.
— Контейнер повреждён. Если произошло самопроизвольное смещение, захваченный разум мог быть сброшен в ближайшее доступное тело.
Этьен медленно выпрямился.
— Значит, мы можем получить не беглую, а постороннего.
— Да.
— И тогда?
Маркиз посмотрел на кристалл.
— Тогда нужно будет понять, что делать быстрее, чем об этом узнает Совет.
Люсьен не сказал ничего, но его взгляд чуть изменился. Всего на волос. Чужой разум в теле местной жительницы или жителя означал не просто ошибку, а катастрофу, способную потянуть за собой слишком длинную цепь последствий.
— Вылет через час, — сказал д’Омон. — Арден, ты берёшь стандартную группу сопровождения. Де Вальер, ты возвращаешься домой и занимаешься тем, чем положено заниматься виконту и мужу.
На слове «мужу» взгляд маркиза стал чуть суше. Этьен это заметил, но не отреагировал.
— Свободны.
Они вышли из кабинета вместе и молчали почти до самого конца коридора. Только возле широкой лестницы, где сквозь высокие окна уже заливал всё утренний свет, Этьен поймал Люсьена за предплечье.
— Если след будет живым, — тихо сказал он, — не уничтожай его сразу.
Люсьен посмотрел на его руку, потом ему в лицо.
— Ты просишь или приказываешь?
— Прошу.
— Потому что тебе жалко неизвестного человека?
— Потому что я слишком хорошо знаю, как выглядят ошибки, за которые платят не те.
Люсьен медленно кивнул.
— Если будет возможность, сначала посмотрю. Потом решу.
— Это максимум твоей нежности?
— Да.
— Чудовищно щедро.
— На фоне тебя — безусловно.
Этьен отпустил его и впервые за это утро улыбнулся по-настоящему — коротко, криво, почти по-мальчишески.
— Возвращайся быстрее.
— А ты попробуй за это время не дать своей матери перестроить тебе жизнь.
— Поздно. Она этим занимается с моего рождения.
— Тогда хотя бы не жену ей окончательно отдай.
На этот раз улыбка ушла с лица Этьена.
— Я не отдаю.
Люсьен прищурился.
— Тогда перестань делать вид, что всё само рассосётся.
Он ушёл не прощаясь — просто пошёл по лестнице вниз быстрым ровным шагом, как человек, у которого нет привычки тратить слова сверх надобности.
Этьен остался на площадке ещё на секунду, глядя ему вслед, потом раздражённо провёл ладонью по волосам и тоже двинулся вниз.
Он не любил, когда Люсьен оказывался прав.
Особенно в тех вещах, которые касались дома.
Особняк Вальеров стоял не в самом сердце Парижа, а чуть восточнее, там, где широкие улицы начинали уступать место старым аристократическим кварталам с садами, оградами, павильонами и ухоженной тишиной. Дом был прекрасен той красотой, которую нельзя назвать ни тёплой, ни уютной, но нельзя и не уважать. Светлый камень, высокий центральный корпус, два боковых крыла, балконы с изящной ковкой, длинные окна, тяжёлые двери из тёмного дерева, внутренняя галерея, колонны, зимний сад под стеклянной крышей. Перед фасадом растягивался прямоугольный партер с подстриженными кустами, белыми гравийными дорожками и мраморным фонтаном, где в чаше вода лежала неподвижно, будто стекло.
Дом выглядел так, словно каждое утро просыпался с мыслью: «Я лучше вас всех».
Этьен поднялся по ступеням, отдал перчатки лакею и вошёл внутрь. В холле было тепло. Пахло лавандой, воском, дорогим мылом, старым деревом, белыми лилиями в высоких вазах и тем, неуловимым ароматом большого богатого дома, в котором всё всегда вовремя стирают, полируют, проветривают и меняют.
Из малого салона доносился голос матери.
Конечно.
Мадлен де Вальер сидела у окна так, словно его построили именно для того, чтобы однажды в этой рамке появилась она. Высокая, безукоризненно прямая, в утреннем платье из жемчужно-серого шёлка, она даже в домашний час выглядела так, будто готова принять министра, епископа и трёх завистливых родственниц, не поправив ни пряди. Волосы — холодная платина, уложенная в сложную высокую причёску, где каждая волна была на своём месте. Лицо — тонкое, красивое, жёсткое. Губы — ровные, узкие. Глаза — голубые, светлые и внимательные до неприятного. Уши длинные, изящные, украшенные жемчугом. Возраст не делал её мягче. Он просто переводил её красоту в другую категорию — из блистательной в опасную.
Напротив неё, держа чашку обеими руками, сидела её невестка.
Снежана де Вальер.
Она была хорошенькой. Именно так — хорошенькой. Не ослепительной, не блистательной, не той породистой красавицей, на которых головы оборачиваются сами. Небольшого роста для эльфийки, тонкая, светлая, с аккуратным кукольным лицом, с большими глазами редкого сиреневого оттенка, слишком живыми для этого дома и при этом почти всегда затравленно распахнутыми. Её волосы были платиновыми, как у всех в этой линии, но отливали чуть теплее, и в солнечном свете в них прятались мягкие золотистые нити. Уши у неё действительно были чуть короче, чем у прочих женщин их круга, и именно это делало её внешность особенно странной: вроде всё прекрасно, а взгляд всё равно задерживается, будто ищет, где именно природа решила отступить от привычного чертежа.
Снежана сидела очень прямо. Слишком прямо. Так сидят люди, которые боятся занимать собой слишком много места.
— А, Этьен, — сказала Мадлен, не поворачивая головы сразу. — Наконец-то.
Он подошёл и коснулся губами её щеки.
— Доброе утро, мама.
— Для кого как, — ответила она и только потом перевела взгляд на сына. — Ты уже из канцелярии?
— Да.
— И?
— Люсьен уходит на задание. Меня оставили здесь.
Снежана подняла глаза. Взгляд её тут же дрогнул — не радостью, нет, скорее облегчением, которого она сама будто стыдилась.
Мадлен это, разумеется, заметила первой.
— Как удобно, — сказала она слишком ровно. — Твоему другу опять досталось всё интересное.
— Интересное — не всегда приятное.
— Для мужчины твоего положения полезно, когда интересное достаётся ему.
Этьен взял со столика чашку, налил себе кофе и сел напротив.
— Мама, ещё слишком рано для стратегий.
— Для стратегии никогда не бывает рано. Только для сожалений бывает поздно.
Снежана опустила взгляд обратно в чашку. На ней было светлое утреннее платье — бледно-голубое, почти прозрачное в шифоновых верхних рукавах, с закрытым лифом и маленькими жемчужными пуговицами. Красиво, дорого, безупречно. И всё же она выглядела в нём не хозяйкой, а аккуратной фарфоровой фигуркой, которую переставили на нужную полку.
Этьен это видел. Видел давно. Видел и всё чаще злился — то на мать, то на себя, то на собственную усталость от бесконечной внутренней войны, где каждый день приходилось решать, что именно сегодня он проигрывает.
Он посмотрел на жену.
— Ты бледная.
Снежана вздрогнула от прямого внимания, быстро подняла глаза.
— Я… мне нехорошо с ночи, — тихо сказала она. Голос у неё был мягкий, красивый, и всегда звучал так, будто сначала просит прощения за своё существование, а уже потом произносит слова. — Наверное, холод в галерее вчера… Я немного простыла.
Мадлен поставила чашку.
— Ты простыла не от холода, а от привычки искать повод ничего не делать.
Этьен медленно повернул голову.
— Мама.
— Что «мама»? Я лишь называю вещи своими именами. Вчера к чаю её не было. За общим ужином она едва сидела. Сегодня с утра лицо такое, будто её тащили сюда по полу.
Снежана заметно сжалась.
— Я не искала повод, мадам.
— Нет? Тогда, возможно, твоя болезненность — просто дурная привычка. Тоже неудобно.
Этьен поставил чашку чуть резче, чем следовало.
— Ей нехорошо. Этого достаточно.
Мадлен перевела на сына взгляд, и в нём на миг мелькнуло то самое холодное раздражение, которое она позволяла себе только в редкие минуты, когда считала, что он ведёт себя неразумно.
— Разумеется, если ты считаешь, что взрослой женщине полезно лежать в постели от каждой головной боли, я не стану спорить.
— Я не говорил, что ей следует лежать от каждой головной боли.
— Нет, ты всего лишь каждый раз смотришь на неё так, будто она хрупкая статуэтка, а не хозяйка дома.
Снежана едва заметно втянула голову в плечи, словно и сама боялась, что вот-вот окажется виноватой в самом факте этого разговора.
Этьен вдруг почувствовал усталость. Тяжёлую, раздражающую. Не от службы, не от отчётов, не от придворных расчётов — от дома. От того, что даже здесь, за утренним кофе, всё превращалось в перетягивание невидимой нити, на одном конце которой стояла его мать, а на другом — его тихая, послушная жена, слишком воспитанная, чтобы тянуть в ответ.
И оттого, что он сам всё чаще зависал посередине, как идиот.
— Я должен уехать на несколько дней, — сказал он, уже обращаясь к Снежане. — Возможно, на неделю. Если температура поднимется, позови лекаря.
Она сразу подняла на него свои огромные сиреневые глаза. В этих глазах всегда было чуть больше чувства, чем она имела право показать.
— Ты уезжаешь сегодня?
— Через несколько часов.
— Так скоро?..
Мадлен сложила руки на коленях.
— Мир, к счастью, не согласовывает дела с твоим удобством, дитя.
Этьен скользнул по матери взглядом, затем встал и подошёл к жене. Снежана тоже попыталась подняться, но он мягко коснулся её плеча, удерживая на месте.
— Сиди.
Он взял её руку. Тонкую, прохладную, послушную. Пальцы у неё были красивыми, изящными, как у всех женщин её рода, но сейчас дрожали самую малость.
— Не пугайся раньше времени, — тихо сказал он. — Я вернусь быстро.
Она смотрела на него снизу вверх — с той самой преданностью, которая в начале брака растрогала его до нежности, а в последнее время начала почему-то ранить. Как будто он уже не был уверен, заслуживает ли её.
— Я буду ждать, — так же тихо ответила она.
Он наклонился, коснулся губами её пальцев. Мадлен, сидящая в кресле, не издала ни звука, но Этьен почти физически почувствовал, как ей не нравится эта сцена — не потому, что в ней было что-то неприличное, а потому, что нежность всегда ослабляет контроль.
— И не позволяй матери загонять себя насмерть, — добавил он вполголоса, с едва заметной улыбкой.
У Снежаны на секунду дрогнули губы — будто она хотела улыбнуться в ответ, но не решилась.
— Я постараюсь.
Мадлен поднялась.
— Прелестно. Надеюсь, теперь, когда семейная идиллия показана, мы всё же вернёмся к распорядку дня.
Этьен выпрямился. Улыбка исчезла.
— Распорядок дня переживёт один пропущенный завтрак внизу.
— Пропустит завтрак — пропустит привычку, — сказала Мадлен. — Пропустит привычку — пропустит обязанности. Потом пропустит власть. Ты же не хочешь получить в доме ещё одну слабую женщину вместо хозяйки?
На этот раз Этьен ничего не ответил. Только кивнул жене и вышел.
Он не видел, как Мадлен смотрела ему вслед.
И не слышал, каким тоном она заговорила, когда за сыном закрылась дверь.
— Ты допила? — спросила Мадлен.
Снежана вздрогнула.
Тон был вежливый. Почти мягкий. Именно это и пугало больше всего.
— Да, мадам.
— Тогда, раз уж ты ещё не умираешь, поднимайся.
Снежана поставила чашку на блюдце так осторожно, будто боялась, что звон фарфора тоже может быть принят за дерзость.
— У меня действительно кружится голова, мадам.
— У всех кружится голова, если сидеть без дела и жалеть себя.
— Я не жалею себя.
— О нет, — спокойно сказала Мадлен. — Ты делаешь хуже. Ты позволяешь жалеть себя моему сыну.
Это ударило точнее. Снежана подняла глаза и тут же их опустила. Кожа у неё стала ещё бледнее.
— Я не просила…
— Нет. Ты вообще никогда ничего не просишь. В этом и есть твоя сила, дитя. Ты просто смотришь так, будто мир тебя обидел, и мужчины сами начинают хотеть укрыть тебя одеялом.
Снежана тихо сглотнула.
Мадлен подошла ближе. Она двигалась красиво — без спешки, без резких жестов, с той экономией движений, которая бывает только у женщин, с детства уверенных, что всё помещение уже принадлежит им.
— Послушай меня внимательно, — сказала она негромко. — В этом доме ты носишь имя Вальер. Это не украшение. Это обязанность. Мой сын женился не на болезни, не на испуганной тени и не на фарфоровой кукле. Он женился на женщине хорошего рода, с титулом, воспитанием и состоянием. На будущей хозяйке. Если ты хочешь, чтобы к тебе относились серьёзно, перестань выглядеть так, будто вот-вот упадёшь в обморок при виде ложки.
Снежана стиснула пальцы.
— Я стараюсь.
— Ты стараешься быть удобной. Это не то же самое.
На миг в её сиреневых глазах мелькнуло что-то совсем детское и жалкое — растерянность, может быть, или усталость. Мадлен увидела это и почти незаметно поджала губы. Её раздражали слабость и беспомощность не потому, что она была жестока по природе. Наоборот: в молодости ей самой не раз приходилось выживать рядом с красивыми и мягкими хищниками, и она слишком хорошо знала цену женской дрожи в пальцах. Слабую женщину не берегут. Ею управляют. А она не желала такого сыну, даже если сын сам этого не понимал.
— Через полчаса ты будешь на кухне, — сказала Мадлен. — Я хочу, чтобы ты лично проследила за полуденным столом и проверила посуду после завтрака. Вчера твоя кухарка опять подала сливочный соус теплее нужного.
Снежана моргнула.
— Я?..
— Ты, разумеется. Или ты полагала, что титул означает только шелка и прогулки по галерее?
— Но…
— У тебя есть тридцать минут, дитя. И ради всего святого, убери с лица это выражение. Оно совершенно не красит даже большие глаза.
Она повернулась и вышла, оставив за собой запах прохладных духов и лёгкий шелест юбок.
Снежана сидела неподвижно ещё несколько секунд.
Потом медленно поднялась — и почти сразу схватилась за спинку кресла. Пол качнулся. В висках стукнуло, словно кто-то ударил маленьким молоточком изнутри.
Ей было действительно нехорошо.
Ночью её знобило. К утру ломило спину, горло саднило, мысли плыли. Она не любила жаловаться. Жаловаться в этом доме вообще было делом безнадёжным: мадам Мадлен умела превратить любой симптом в моральную несостоятельность, а Этьен, несмотря на нежность, почти никогда не оставался дома настолько долго, чтобы заметить течение болезни полностью. Он видел начало, тревожился, целовал руки, велел беречь себя — а потом уезжал. И дом снова становился домом Мадлен.
Снежана медленно пошла к лестнице.
Слуги расступались перед ней безукоризненно почтительно, но без той тёплой расслабленности, которая бывает у прислуги рядом с настоящей хозяйкой. Она была для них молодой госпожой. Красивой. Тихой. Удобной. Но не властью. Власть носила жемчуг на строгой шее и говорила ровно.
На лестничной площадке её накрыла новая волна слабости. Перед глазами на секунду вспыхнул белёсый свет. Воздух вдруг показался слишком густым.
Она сделала ещё два шага, вошла в свою спальню и почти упала на кушетку у окна.
Комната была прекрасна. Светлая, отделанная в молочно-золотых тонах, с резным камином, высоким зеркалом, шёлковыми обоями, ковром цвета сухой розы, тонкими занавесями и туалетным столиком, уставленным флаконами, щётками, шкатулками. В вазе стояли белые розы. На кресле лежала шаль цвета голубиного крыла. Всё говорило о богатстве, вкусе, положении. И ничто — о том, что здесь кто-то живёт счастливо.
Снежана закрыла глаза.
Голова горела. Кожу то обжигало жаром, то пробирало холодом. Где-то внизу глухо стучали двери. Во дворе кричал конюх. Дом жил своей правильной, отлаженной жизнью, не замечая, что одной из его женщин сейчас хочется не управлять соусами и посудой, а просто лечь и исчезнуть.
Она не знала, что в этот самый час где-то совсем в другом мире другая Снежана ещё успевала язвить, смотреть на ролевиков с ушами и не верить собственным глазам.
Не знала, что ошибки уже идут к ней.
Она только чувствовала, как накатывает странный, не похожий на обычную болезнь жар.
И в какой-то момент ей почудилось, будто в голове, за виском, что-то вспыхнуло.
Тонко. Острым белым светом.
Снежана тихо вскрикнула и прижала ладонь к волосам.
Ничего.
Только сердце колотится, как сумасшедшее.
Она заставила себя встать. Подошла к зеркалу. В отражении на неё смотрела бледная молодая женщина с огромными глазами и чуть дрожащими губами. Платиновые волосы были убраны аккуратно, но несколько прядей уже выбились. На висках блестела влага. Лицо казалось почти прозрачным.
— Соберись, — шепнула она самой себе так тихо, что звук едва сорвался с губ.
И это было последнее, что она успела сказать своим голосом.
Потому что в следующее мгновение мир разорвался.
Не рухнул, не померк, не закружился.
Именно разорвался.
Сначала в голову ударил ослепительный жар — не снаружи, изнутри. Как будто прямо в мозг вонзили тонкую раскалённую иглу. Потом по всему телу прошла волна холода, до костей, до зубов, до самых кончиков пальцев. Колени подогнулись. Зеркало качнулось и поплыло. Где-то далеко, как через толщу воды, послышался гул — мужские голоса, треск, резкий, незнакомый звон.
Тело Снежаны де Вальер дёрнулось, выгнулось, схватилось за край туалетного столика.
На пол посыпались щётки, флаконы, серебряная коробочка для пудры.
Она раскрыла рот, но из горла вышел только сиплый судорожный вдох.
И в тот же миг — через вселенную, через ошибку, через чужую охоту, чужую заколку, чужую катастрофу — в это тело врезалось другое сознание.
Словно ветер, если бы у ветра были память, злость, сарказм и отчаянное недоумение.
Сознание не вошло мягко. Оно ворвалось.
Вспышка.
Тьма.
Удар.
Вкус крови во рту.
Запах чужих духов, воска, лилий.
Тяжесть волос на плечах.
Незнакомое платье, стягивающее рёбра.
Слишком длинные… нет, не слишком. Какие уши? Что за…
Снежана резко распахнула глаза.
И сразу зажмурилась снова, потому что свет ударил так, будто ей в лицо направили прожектор.
— Твою ж…
Голос сорвался не так, как она ожидала.
Тоньше.
Мягче.
Совсем не её.
Она открыла глаза уже осторожнее.
Комната не была ни шатром, ни ярмаркой, ни Парижем, который она знала. То есть Париж — возможно, да, но какой-то издевательски дорогой, исторически одетый Париж, решивший устроить тематическую постановку на деньги безумного аристократа. Зеркало в золочёной раме. Камин. Высоченные окна. Кровать с балдахином. Шёлк. Цветы. Ковёр. Кресла. Резьба. Ткани. И всё это не музейно-пыльное, а живое, обжитое, безумно дорогое.
— Так, — сказала Снежана хрипло и тут же схватилась за горло. — Так. Спокойно.
Спокойно не получилось.
Она дёрнулась, отшатнулась от зеркала и только сейчас увидела своё отражение полностью.
Не своё.
Тонкое лицо. Огромные сиреневые глаза. Светлая кожа. Платиновые волосы с золотым отливом. И… уши.
Она уставилась.
Потом медленно подняла руку и потрогала одно ухо.
Настоящее.
Тёплое.
Чувствительное.
— Нет, — очень внятно сказала Снежана.
Потрогала второе.
Тоже настоящее.
— Нет-нет-нет.
Она резко обернулась, как будто где-то в углу сейчас выскочит Клара с камерой и заорёт, что это розыгрыш. Но в комнате не было никого.
Только её тяжёлое дыхание.
И чужое сердце. Очень быстрое. Бьющееся где-то слишком близко, будто тело ещё не решило, принимать ли новую хозяйку.
Снежана шагнула к зеркалу снова.
— Ладно, — сказала она отражению. — Допустим, у меня была худшая в мире паническая атака. Допустим, я в коме. Допустим, это очень дорогой сон. Но если сейчас из-за портьеры выйдет эльф, я официально напьюсь, как только пойму чем.
Она не успела закончить.
В дверь постучали.
Без ответа дверь открылась.
На пороге появилась женщина — высокая, безупречно прямая, в тёмно-синем шёлке, с платиновыми волосами, уложенными так идеально, будто сама гравитация получила приказ не мешать. Руки были скрещены на груди. Голубые глаза смотрели холодно и упрямо. Красота у неё была такая, от которой у обычной женщины портится настроение, а у умной — появляются подозрения.
Снежана уставилась на неё.
Женщина уставилась на Снежану.
Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы внутри новой головы успела сложиться первая по-настоящему ясная мысль:
Ну конечно.
Если к такому красавцу-мужу прилагается дом, шёлк и аристократическая физиономия, то свекровь-мегера должна была идти в комплекте.
Женщина прищурилась.
— Ты уже встала? — произнесла она с безупречно холодной вежливостью. — Какая неожиданная прыть. Значит, на кухне через полчаса.
Снежана моргнула.
Кухня?
Свекровь?
Полчаса?
Она всё ещё стояла, держась за край стола, с чужими волосами, чужими ушами, чужим голосом и только что утраченной реальностью.
А потом что-то внутри неё — родное, злое, московско-парижское, упрямое, язвительное — медленно, очень медленно подняло голову.
Она посмотрела на женщину в синем.
— Ну конечно, — сказала Снежана, и новый мягкий голос неожиданно прозвучал с таким ядом, что даже ей самой стало приятно. — Вы меня ещё Золушкой сделайте.
В голубых глазах напротив мелькнуло изумление.
Настоящее.
Живое.
Почти бесценное.
— Что ты сказала? — очень тихо спросила женщина.
Снежана выпрямилась. Тело качнулось, но она удержалась. Посмотрела на неё уже с вызовом, почти с интересом.
— Я сказала, мадам, что у вас, надо полагать, отличное утро. Моё вот началось с ушей.
Женщина побледнела не от страха — от ярости.
— Через полчаса, — произнесла она отчётливо, — если ты не будешь внизу и не перемоешь всю посуду после завтрака, останешься без обеда.
Снежана моргнула.
Посуду?
Без обеда?
В шёлке?
С эльфийскими ушами?
После межмирового похищения души?
Она даже почувствовала к происходящему какое-то абсурдное уважение. Масштаб у безумия был прекрасный.
— Ага, — сказала она. — Сейчас. Вот только шнурки поглажу.
Тишина в комнате стала тяжёлой, как бархатная портьера.
Женщина медленно распрямила пальцы на рукавах, будто сдерживая желание подойти и лично проверить, не умерла ли у невестки совесть.
— Что ты погладишь?
— Шнурки, — любезно пояснила Снежана. — Очень важное дело. Всегда им занимаюсь перед мытьём посуды в чужом теле.
Женщина сделала шаг вперёд.
Её губы стали совсем тонкой линией.
— Ты либо ещё не пришла в себя после жара, либо решила испытать моё терпение.
— А у вас оно есть? — с искренним интересом спросила Снежана.
На миг ей показалось, что сейчас её действительно ударят. Не рукой, так словом. Но женщина вдруг остановилась.
Смотрела долго. Очень внимательно. Уже не только зло — настороженно.
Как будто прежняя, удобная, испуганная девочка, которую она знала, только что умерла, а вместо неё в комнате встало нечто совершенно другое.
Снежана смотрела в ответ.
Голова трещала. Сердце колотилось. Мир был невозможным. Но внутри, среди паники, среди жара, среди чудовищного ощущения нереальности, уже вставала какая-то почти смешная злость.
Потому что, если её и правда утащили чёрт знает куда какие-то эльфы-ролевики, уронили по дороге, засунули в тело прекрасной кукольной блондинки и сразу после этого отправили мыть посуду, значит, Вселенная окончательно решила проверить её на прочность.
Ну что ж.
Очень неудачно выбрала жертву.
Женщина первой отвела взгляд. Совсем чуть-чуть, но Снежана это заметила и почему-то сразу поняла: бой начался.
— Приведи себя в порядок, — холодно сказала та. — И спустись вниз. Мы продолжим этот разговор позже.
Она развернулась и вышла.
Дверь закрылась.
Снежана осталась одна.
Секунду.
Две.
Пять.
Потом медленно подошла к кровати и села, потому что ноги вдруг стали ватными.
Она посмотрела на свои новые руки. Тонкие, светлые, изящные. Не её. Совсем не её.
Потом на отражение в зеркале. Потом на дверь.
И нервно, хрипло рассмеялась.
— Отлично, — сказала она пустой комнате. — Просто великолепно. Меня похитили эльфы, я в теле недоэльфийки, у меня, кажется, красавец-муж, свекровь уровня «отрави и закопай» и, судя по всему, аристократический дом, где меня хотят использовать как посудомойку.
Она подняла глаза к потолку.
— Париж, дорогой, если это ты так наказываешь меня за гадалок, то у тебя очень богатая фантазия.
Из коридора донёсся звук удаляющихся шагов.
Где-то внизу хлопнула дверь.
Голоса.
Смех слуг.
Живой дом.
Чужой мир.
Снежана встала.
Подошла к зеркалу в последний раз.
Долго смотрела на чужое лицо, на сиреневые глаза, на золотистый отлив в платиновых волосах, на маленькие — действительно меньше, чем у той ледяной красавицы, — уши.
Потом прищурилась своему отражению.
— Ладно, — сказала она. — Разберёмся.
И именно в этот момент где-то далеко, за окнами, в небе над городом, отходил экипаж, в котором сидел мужчина с серебряной прядью в волосах. Тот самый, чьи глаза она видела перед тем, как мир разорвался.
Он ещё не знал, что ищет не ту душу.
И что ошибка уже успела посмотреть на свекровь и ответить ей с характером.

Глава 2.

Глава 2
Снежана пришла в себя не резко — не так, как показывают в фильмах, когда человек распахивает глаза и жадно хватает воздух. Нет. Сознание возвращалось медленно, вязко, словно её вытягивали из густого сиропа.
Сначала — ощущение тела.
Тяжесть.
Не та, к которой она привыкла. Не приятная усталость после съёмочного дня, не сладкое изнеможение после горячего душа и кухни, где пахло ванилью и карамелью. Это было другое. Чужое.
Тело лежало не так. Слишком прямо. Слишком аккуратно. Слишком… правильно.
И холод.
Не внешний — не от ветра или кондиционера. Холод шёл изнутри, как будто её кости кто-то вымочил в ледяной воде.
Снежана попыталась пошевелиться.
Руки — длиннее.
Пальцы — тоньше.
Ладони — гладкие, непривычно ухоженные.
— …что за…
Голос сорвался.
Она замерла.
Это был не её голос.
Он был мягче. Ниже. И в нём не было той привычной хрипотцы, которую она всегда считала своей «фишкой».
Снежана резко открыла глаза.
Потолок.
Высокий.
Белый.
С лепниной.
Она моргнула.
Снова.
Повернула голову.
Комната была… красивой.
Нет — не просто красивой. Дорогой. Настоящей.
Тяжёлые шторы, сложенные в глубокие складки. Ткань — плотная, тёмно-сливовая, с золотыми нитями, которые ловили свет. Окна высокие, почти до пола. Через них в комнату вливался мягкий утренний свет.
Кровать — широкая, с высоким изголовьем, обтянутым бархатом.
Постель — белая, идеально ровная.
И запах.
Чистота.
Лёгкий аромат трав… лаванды?
Снежана резко села.
Голова закружилась.
Перед глазами на секунду потемнело.
— Так… стоп.
Она сжала виски.
— Это… не Париж.
Пауза.
— Это… вообще не моя квартира.
Она посмотрела на свои руки.
Долго.
Очень внимательно.
— Так. Спокойно. Спокойно.
Пальцы были идеальные.
Слишком.
Кожа — как фарфор. Ни одного следа, ни одного шрама, ни одной заусеницы. Ногти аккуратные, естественного розового цвета.
— Да ладно…
Она провела рукой по волосам.
И замерла.
Волосы были длинные.
Очень.
И гладкие.
Пряди скользнули между пальцев, как вода.
Снежана резко поднялась с кровати.
Ноги — длиннее.
Тело — легче.
Она шагнула.
Потом ещё.
Дошла до зеркала.
И остановилась.
Секунда.
Две.
Три.
— …мама дорогая.
Из зеркала на неё смотрела… она.
И не она.
Лицо — красивое.
Даже очень.
Тонкие черты, аккуратный нос, губы мягкой формы.
Но…
Не идеальное.
Не «глянцевое».
Не то лицо, которое берут на обложки без правок.
И в этом было что-то странно знакомое.
— Ну хоть не мисс идеальность…
Снежана прищурилась.
Подалась ближе.
И тогда увидела.
Глаза.
Огромные.
Сиреневые.
Не серые, не голубые, не карие.
Сиреневые.
— …ты сейчас серьёзно?
Она моргнула.
Отражение — тоже.
— Это линзы?.. Нет… нет, это не линзы…
Она коснулась щеки.
Кожа тёплая.
Живая.
Настоящая.
— Я… это я?
Снежана резко повернула голову.
И снова замерла.
Уши.
Они были… другими.
Чуть вытянутые.
Изящные.
Но меньше, чем она ожидала бы от… кого?
— Да ну нафиг…
Она нервно усмехнулась.
— Так… спокойно… это какой-то сон… да? Я просто… перебрала эмоций, переела сладкого, и мозг решил поразвлекаться…
В этот момент дверь распахнулась.
Без стука.
Резко.
Снежана обернулась.
И первое, что она увидела — силуэт.
Высокий.
Широкие плечи.
Движение уверенное, спокойное.
А потом он вошёл в свет.
И она… забыла, как дышать.
— Ты проснулась.
Голос.
Низкий.
Спокойный.
С лёгкой хрипотцой.
Снежана моргнула.
— …ага.
Он подошёл ближе.
И вот тогда она увидела его лицо.
Идеальное.
Но не холодное.
Чёткие скулы, прямой нос, тёмные брови.
Глаза — голубые. Чистые, холодные, как утреннее небо.
Волосы — платиновые.
Длинные, собранные назад.
И уши.
Такие же, как у неё.
Только длиннее.
— …эльф.
Снежана сказала это вслух.
Он слегка нахмурился.
— Что?
— Ничего.
Она быстро улыбнулась.
Слишком быстро.
— Просто… сон странный.
Он внимательно посмотрел на неё.
Очень внимательно.
Словно что-то проверяя.
— Ты плохо выглядишь.
— Спасибо, — буркнула она.
— Я серьёзно.
Он подошёл ближе.
Слишком близко.
Снежана машинально отступила… и упёрлась в зеркало.
Он протянул руку.
Коснулся её лица.
Аккуратно.
Почти нежно.
И Снежана… замерла.
Тепло.
От его пальцев.
Лёгкое, осторожное.
Как будто он боялся её повредить.
— Ты холодная.
— Я… вообще-то только проснулась.
— Ты болела.
— Прекрасно.
Она отвела его руку.
— А теперь, видимо, ещё и галлюцинирую.
Он чуть приподнял бровь.
— Ты ведёшь себя странно.
— Серьёзно?
Она усмехнулась.
— А ты — как будто всё нормально.
Он смотрел на неё.
Долго.
Спокойно.
— Ты моя жена.
Снежана моргнула.
— …чего?
— Ты моя жена, — повторил он так же ровно. — Снежана.
Секунда.
Две.
Три.
— Да вы издеваетесь…
Она провела рукой по лицу.
— Это уже перебор. Сон, очнись.
Он нахмурился сильнее.
— Я не понимаю, о чём ты говоришь.
— А я понимаю, — отрезала она. — Я сплю.
Пауза.
Он сделал шаг назад.
Сложил руки за спиной.
— Хорошо.
Голос стал холоднее.
— Допустим.
Он посмотрел на неё ещё раз.
— Тогда просыпайся быстрее.
— С удовольствием, — буркнула она.
Он повернулся к двери.
Остановился.
— Мне нужно уехать.
Снежана подняла голову.
— Уже?
Он кивнул.
— Срочное поручение.
— Конечно, — тихо сказала она. — А как же… жена?
Он обернулся.
И на секунду в его взгляде что-то мелькнуло.
Тепло.
Настоящее.
— Я вернусь.
Он подошёл снова.
Взял её руку.
Поднёс к губам.
И поцеловал.
Медленно.
Тёпло.
Снежана… замерла.
Внутри что-то странно дрогнуло.
— …ничего себе сервис.
Он чуть улыбнулся.
Очень сдержанно.
— Береги себя.
И вышел.
Дверь закрылась.
Тихо.
Снежана осталась одна.
Стояла.
Смотрела в дверь.
Потом резко выдохнула.
— Так.
Пауза.
— У меня есть муж. Эльф. Красивый. Вежливый. Целует руки.
Она посмотрела на свои пальцы.
— …я умерла и попала в рай?
Дверь снова открылась.
И в комнату вошла женщина.
Высокая.
Стройная.
Безупречная.
Платиновые волосы, уложенные в сложную причёску. Ни одного выбившегося волоска.
Глаза — холодные, голубые.
Губы — тонкая линия.
Она остановилась.
Оценивающе посмотрела на Снежану.
С головы до ног.
И Снежана вдруг почувствовала себя… грязной.
Хотя была идеально чистой.
— Встала.
Голос — холодный.
Ровный.
Без эмоций.
— Уже чудо.
Снежана медленно повернулась к ней.
— А вы…?
Женщина приподняла бровь.
— Ты забыла?
— Я… уточняю.
— Я — мать твоего мужа.
Пауза.
— Поздравляю, — тихо сказала Снежана.
Женщина прищурилась.
— Тон оставь.
— Какой есть, — пожала плечами Снежана.
— Ты снова ведёшь себя недопустимо.
— А вы — ожидаемо.
Тишина.
Женщина сделала шаг ближе.
— Хватит притворяться больной.
— А если я не притворяюсь?
— Ты всегда притворяешься.
Снежана медленно улыбнулась.
— Знаете… у меня есть теория.
— Меня не интересуют твои теории.
— А зря.
Она наклонила голову.
— Потому что в моей теории я — нормальная.
А вот вы…
Пауза.
— …очень стараетесь.
Женщина резко побледнела.
— Что ты сказала?
— Я сказала, — спокойно повторила Снежана, — что вы слишком стараетесь быть идеальной.
Тишина.
Холодная.
Тяжёлая.
— На кухню.
Жёстко.
— Сейчас же.
— Нет.
Женщина замерла.
— Что?
— Нет, — повторила Снежана.
Спокойно.
Чётко.
— Я никуда не пойду.
Пауза.
— Ты забываешься.
— Возможно.
Она улыбнулась.
— Но мне нравится.
Женщина смотрела на неё.
Долго.
С яростью.
С недоверием.
С чем-то ещё.
— Ты изменилась.
— Да.
Снежана чуть наклонилась вперёд.
— И вам это не нравится.
— Мне это не нужно.
— А мне — нужно.
Тишина.
Женщина резко развернулась.
— Посмотрим.
И вышла.
Дверь закрылась.
Снежана осталась одна.
Она медленно выдохнула.
Провела рукой по волосам.
— Так.
Пауза.
— Эльфийский муж.
— Свекровь — мегера.
— Я — не я.
Она подошла к окну.
Открыла штору.
И замерла.
Город.
Красивый.
Знакомый.
И чужой.
— Париж…
Она тихо усмехнулась.
— Ну здравствуй.
Пауза.
— И что, говоришь… идеальный мир?
Она прищурилась.
— Ну посмотрим.
Кто кого.