Неправильная землянка и ее тройной шанс

1. Отец

— Соколова, быстро в третью визит-комнату. К тебе отец приехал. — слышу я резкий голос декана.

Сначала мне кажется, что я ослышалась.

Отец?

Замираю с ручкой в руке. Конспект по межпланетному праву расплывается перед глазами.

Я не видела отца с моего выпускного. Официальные речи, золотая медаль, духота актового зала, вспышки камер. Он приехал на сорок минут, ровно столько, чтобы сфотографироваться с дочерью-отличницей для предвыборной кампании.

Помню, как пахло его парфюмом, дорого, чуждо, неприятно.

Отец показушно улыбался, обнял меня перед камерами, прошептал в ухо: «Умница, дочь», и исчез. Даже цветов матери не передал.

С тех пор тишина. Четыре года тишины.

— Соколова! — декан нетерпеливо барабанит пальцем по дверному косяку.

Его лысина ярко блестит под лампами, на лице читается волнение, будто к нам в универ сам президент Земли пожаловал.

— Ты меня слышишь? Твой отец очень занятой человек, нельзя заставлять его ждать!

Занятой человек. Конечно.

Слышала я краем уха. Новая предвыборная кампания в Земной Совет в самом разгаре. А тот громкий скандал, что разразился в прессе обсуждали всю эту неделю. Папочке очевидно нужно как-то сгладить волну общественного недовольства.

Интересно, что он придумал.

Закрываю тетрадь, собираю вещи с нарочитой медлительностью — пусть видит, что я не бегу по первому зову своего занятого отца. Хотя внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

В коридорах университета тихо. Суббота, только несколько групп на дополнительных занятиях. Мои шаги гулко отдаются в пустоте. Третья визит-комната в конце северного крыла, та, что побольше и попрестижнее, с нормальной мебелью, а не этими пластиковыми стульями, на которых сидеть больно.

Конечно. Для такого гостя — только лучший кабинет.

Странно, что он не выцепил меня у общаги. Хотя, возможно, у него и правда времени нет ждать.

Останавливаюсь перед дверью. Сквозь матовое стекло вижу расплывчатый темный силуэт. Он там. Один.

— Заходи, Юля, — раздаётся изнутри резкий мужской голос.

Толкаю дверь.

Отец стоит у панорамного окна, за которым серое небо Москвы и верхушки деревьев в университетском парке. Оглядывается через плечо.

Он почти не изменился с момента прошлой встречи. Да и сложно было бы его не узнать, если его портретами полгорода было завешено.

Только сейчас он не под вездесущими камерами и без грима. Почти человеческое нормальное лицо. Серая кожа, морщинки видны, темные тени под глазами, но взгляд всё тот же, цепкий, оценивающий. Таким взглядом смотрят на активы, которые могут пригодиться.

— Здравствуй, — говорит он сухо..

— Здравствуй, — отвечаю коротко, оставаясь у двери.

Сумку не снимаю с плеча. Я здесь не задержусь. Не хочу говорить с ним, но разве меня кто-то спрашивает.

Он изучает меня несколько секунд. Я — его.

Отец верен себе. Несмотря на уставший вид, выглядит безупречно. Костюм за несколько тысяч кредитов, идеальная осанка, часы, которые стоят как мамина квартира. Всё при нём.

— Проходи, садись, — кивает он на кресло.

— Я постою. Что тебе нужно? — не могу скрыть агрессию в голосе.

Ненавижу его! Бросил нас, и плевать ему было, как мы живем и на что. Пока для красивой картинки не понадобилась взрослая умница-дочь.

Отец усмехается одними уголками губ. Подходит к столу, садится сам в кресло для посетителей, жестом указывая на второе. Демонстративно располагается с удобством, показывая, что время терпит. Классный приём, в его репертуаре.

Показушник!

— Дело есть к тебе, Юля, — наконец произносит он. — Важное. Присядь, не стой столбом. Я не кусаюсь.

Делаю шаг вперёд, но не сажусь. Опираюсь рукой о спинку кресла, сохраняя дистанцию.

— Я слушаю.

Он вздыхает, будто я капризный ребёнок, который мешает важному взрослому разговору.

— Как мать?

Вопрос звучит так неожиданно, что я теряюсь на секунду. Спрашивает, будто мы вчера виделись, будто имеет право.

— Нормально, — отвечаю сухо.

— Ну зачем ты врешь? — щурится он. — Кредит за магазин до сих пор висит. Я в курсе.

Конечно, в курсе. Он всегда в курсе того, что может использовать. Только ни разу не помог.

— Тебя это не касается.

— Касается, Юля.

Он подаётся вперёд, в его глазах появляется то самое холодное, расчетливое выражение, которое я помню с детства.

Внутри всё холодеет. Я знаю эту интонацию. Именно таким тоном он когда-то уговаривал маму подписать бумаги, после которых она осталась почти ни с чем после развода. Тогда у него еще не было никакого желания заниматься воспитанием дочери, и он без споров отдал меня ей.

А потом было уже поздно. Я подросла и могла сама выбирать с кем мне жить. Тут он никак уже не мог повлиять.

— Говори прямо. Что тебе нужно?

— Садись, — повторяет он, на этот раз в голосе проскальзывают металлические нотки. — Разговор не на одну минуту.

Я сажусь. Нас разделяет узкая столешница. Отец выдерживает паузу, поправляет манжеты, и я понимаю — наслаждается моментом. Все эти годы он был где-то там, в своём мире политических игр, а сейчас снизошёл до меня и хочет, чтобы я это оценила.

— Ты проходила медобследование полгода назад, — начинает он. — В рамках общенациональной программы. На совместимость с технологиями ктааров.

Я помню. Очередная дурацкая инициатива правительства после того, как землян официально признали частью галактического сообщества.

Всех студентов поголовно таскали по кабинетам, брали анализы, что-то там сканировали. Я тогда даже не обратила внимания — очередная бюрократия. Но отказ от дальнейшего участия подписала. Меня не вдохновляли далекие миры.

— И? — спрашиваю настороженно.

— Ты подходишь, — он смотрит мне прямо в глаза. — По всем параметрам. Идеальная совместимость, редкий процент.

— Подхожу для чего?

Отец не отвечает сразу. Достаёт из внутреннего кармана пиджака тонкую электронную папку с гербом Объединённого Правительства, кладёт на стол передо мной. На голографическом экране мелькают строки, графики, официальные печати.

2. Ультиматум

Меня прошибает ледяным колом прямо в грудь.

— Что значит «нет»?

Он медленно, смакуя момент, открывает папку и разворачивает экран ко мне. На нём копия какого-то документа, официального бланка с подписями.

— Контракт, — поясняет отец. — Подписан тобой неделю назад.

— Я ничего не подписывала!

— Подписывала, — усмехается он. — Не глядя, как обычно. Помнишь заявление в деканат на оформление социальной стипендии? Бланк, который тебе дали вместе с остальными бумагами? Внизу мелким шрифтом было согласие на участие в программах межгалактического обмена. Ты даже не прочитала, Юля. А зря.

Я смотрю на экран и не верю своим глазам. Там действительно моя подпись. И дата, когда я действительно подавала документы на стипендию, потому что деньги были нужны позарез.

— Это… незаконно, — выдыхаю я. — Так не бывает, чтобы в одной бумаге…

— Бывает, — резко перебивает отец. — Если те, кто составлял договор, знают своё дело. А я знаю, Юля. Я в этом варюсь не первый год, как ты помнишь.

Я вскакиваю, отталкивая кресло так, что оно с грохотом отъезжает к стене.

— Ты подстроил это! Ты специально!

— Сядь, — его голос становится жёстким и острым, как лезвие ножа. — Сядь и выслушай до конца.

— Да пошёл ты! — выплёвываю я, разворачиваясь к двери. — Ты не можешь меня заставить!

— А мать?

Я замираю.

Он не двигается с места, сидит в кресле, поправляя галстук. Спокойный, уверенный в себе. Козёл!

— У твоей матери, — говорит он размеренно, — кредит в банке «Галактик-Финанс». Двести сорок тысяч. Плюс проценты. За её книжный магазинчик, который давно уже убыточен, и за квартиру, которая официально в залоге. Ты знала, что она перекредитовалась полгода назад?

Знала. Мама скрывала, но я видела её лицо, когда приходили счета. Видела, как она продала свои украшения, единственную ценную вещь — бабушкины серьги.

— Если ты не выполнишь условия контракта, — продолжает отец, — наступят санкции. Штрафные выплаты, неустойка. Где ты возьмешь деньги? Банк имеет право изъять имущество. Квартиру. Магазин. Всё, что есть у твоей матери. И знаешь, что самое забавное? — он мерзко улыбается. — Я акционер этого банка. Крупный. И могу повлиять на решение… или не повлиять. В зависимости от твоего выбора.

У меня подкашиваются ноги. Хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

— Ты… тварь.

— Я политик, — спокойно поправляет он, и я слышу в этом эхо тех же слов, что говорила мама когда-то, когда пыталась объяснить мне, почему они развелись. — Мне нужен весомый и красивый инфоповод, чтобы перекрыть ту неприятную историю. А тут такое совпадение. Моя дочь-героиня, добровольно улетает тестировать технологии будущего. Идеальный заголовок.

Приподнимает он бровь.

— А твоей матери нужно закрыть кредит. Контракт предусматривает щедрую компенсацию семьям участников. Это так, для справки. Ее долг закроют, она получит выплаты, вам потом хватит до конца жизни.

— И ты будешь чистеньким, — выдыхаю я с ненавистью. — Любящий политик-отец и его дочь — первопроходец.

— Именно, — не отводя взгляда, ухмыляется этот скользкий гад. — Всё честно. Ты получаешь средства для матери. Я получаю очки для себя. Рыночные отношения, ничего личного.

Я смотрю на него и вижу чужого человека. Видела ли я когда-нибудь своего отца? Был ли он вообще?

— А если я откажусь? — спрашиваю тихо. — Просто плюну и уйду?

— Тогда, — он поднимается, поправляет пиджак, — через месяц вы с матерью останетесь на улице. Без жилья, без средств и с кучей долгов, которые будут расти как снежный ком. Я позабочусь, чтобы никто не помог. Никаких кредитов, никакой работы. У меня достаточно связей, дочка, — тяжело придавливает меня своим взглядом.

Потом подходит ко мне почти вплотную.

— Ты сильная, Юля, — говорит он почти ласково. — Всегда была. Выдержишь. А мать твоя — нет. Ты ведь помнишь, что у нее больное сердце. Зачем ее лишний раз расстраивать? Ты этого хочешь?

Я молчу. В горле ком, который невозможно проглотить.

Он кивает, будто я уже согласилась, и направляется к двери. У самого порога останавливается, оборачивается.

— В понедельник в восемь утра с вещами у центрального входа. Пришлю за тобой машину. Не опаздывай.

Его рука уже на дверной ручке, когда я нахожу в себе силы выговорить:

— И это всё? Всё что ты мне хотел сказать? Хороший отец! Просто идеальный!

Он поворачивается и смотрит на меня долгим нечитаемым взглядом.

— Ты подходишь под эту чертову программу, и ты примешь в ней участие, Юля. А остальное неважно. Рад был тебя увидеть.

Дверь закрывается за ним с противным хлюпающим звуком.

Я стою посреди комнаты, и меня трясёт. Только сейчас замечаю, что вцепилась в спинку кресла так, что ногти оставили вмятины в кожзаме.

Достаю коммуникатор. Мама берёт трубку после второго гудка, её голос звучит бодро, но я слышу знакомую тревожную хрипотцу. Опять давление.

— Юлечка! Ты что так поздно? Сколько можно заниматься? Сегодня суббота. Приезжай, я пирог испекла…

— Мам, — перебиваю я и замолкаю.

Что я могу ей сказать? Что мой отец, а ее бывший муж только что уничтожил мою жизнь, чтобы спасти свою шкуру? Что я улетаю неизвестно куда, к неизвестно кому, тестировать неизвестно что?

— Всё хорошо, мам, — говорю я как можно ровнее. — Просто соскучилась. Завтра заеду, ладно?

— Конечно, Юлечка, конечно. Я жду.

Я отключаю связь и смотрю в окно. За стеклом московский вечер зажигает огни, где-то там, в центре, наверняка уже сверкают неоновые вывески, летают глайдеры, люди спешат по делам. Обычная жизнь, про которую мне придется забыть.

Опускаюсь в кресло и закрываю глаза. В ушах всё ещё звучит безжалостный мужской голос:

«Я читал отчёт. Ты подходишь под программу, и ты примешь в ней участие».