Нереальность. Жизнь (2)

ГЛАВА 1. НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. Доски, крашенные когда-то давно дедом в белый цвет, успели пожелтеть, покрыться мелкими трещинами, но для меня сейчас они были самым красивым потолком на свете. Потому что это был мой дом. Наш дом. Сквозь щели в старых деревянных ставнях пробивалось солнце — впервые за эту долбаную весну по-настоящему яркое, тёплое, почти летнее. Лучи рисовали золотые полосы на стене, на полу, на смятом одеяле, которое мы с Таней делили всю ночь.

Прислушался к себе. [ЗДОРОВЬЕ: 543/550] — почти полный максимум. Регенерация за ночь сделала своё дело. [ОПЫТ: 18%] до четвёртого уровня. Медленно, но верно. Ни зуда под кожей, ни сверлящего ощущения в затылке, ни противного чувства, будто за тобой следят. Камер здесь не было, глушилки работали исправно, и впервые за полгода я мог просто лежать и ничего не бояться.

Повернул голову. Таня спала рядом, уткнувшись носом мне в плечо, тёмные волосы разметались по подушке, закрывали половину лица, падали на мою руку, щекотали кожу. [ТАНЯ: ЗДОРОВЬЕ 502/520] — у неё чуть ниже, но тоже почти норма. Я осторожно, стараясь не разбудить, убрал прядь с её щеки. И тут же память услужливо подсунула картинку из прошлого: та же щека, но вместо нежной кожи — жуткий жёлто-зелёный синяк, занявший пол-лица, заплывший глаз, разбитая губа.

Тот вечер, когда она впервые вошла в этот дом, пряча лицо за волосами, когда Шурик рассказал, кто её так разукрасил. Я тогда едва сдержался, чтобы не броситься искать этого урода. А теперь этот урод — Борис — спит в доме напротив, прикрывая наш сон вместе с другими бойцами. [БОРИС: ЗДОРОВЬЕ 876/900] — шестой уровень. Жизнь — та ещё штука.

Кожа сейчас была чистой, гладкой, с деревенским румянцем, который появлялся у неё, когда она возилась на огороде или просто много двигалась на свежем воздухе. Ни следа от того кошмара. Таня что-то пробормотала во сне, теснее прижалась ко мне, и рука её, лежавшая на моей груди, чуть сжалась, пальцы скользнули по коже, нащупывая знакомое тепло.

Слишком хорошо. Когда всё хорошо — обязательно случается что-то плохое. Эта мысль пришла неожиданно, липкая и противная, как муха, которую никак не прихлопнешь. [АДРЕНАЛИН: НЕЗНАЧИТЕЛЬНО ПОВЫШЕН] — интерфейс услужливо подтвердил моё состояние. Я попытался её отогнать, но она засела где-то в затылке и сверлила, сверлила. Сколько раз за этот год я думал, что всё, хуже уже не будет? А оно приходило. Снова и снова.

Попытался аккуратно высвободиться, чтобы встать, не разбудив её. Таня, не просыпаясь, только крепче вцепилась в меня, прижимаясь всем телом. Её бедро упёрлось мне в бок, грудь прижалась к руке, тёплая, мягкая, живая. Я замер. В паху привычно и остро запульсировало. Вот же чёрт. Ну сколько можно? Организм, видимо, решил, что раз уж выдалась спокойная ночь без камер, без тревог, без Серёгиных издевательств с маской, то можно и расслабиться. Или наоборот — напрячься.

Перевёл дыхание, заставил себя думать о другом — о делах, о стройке, о планах на день. О том, что Шурик обещал запустить новый генератор. О том, что Василий с Катериной собирались ехать в район за документами. О том, что Лина опять ночевала в своей избушке в лесу и скоро наверняка явится с очередной порцией новостей со спутников. [ЛИНА: ЗДОРОВЬЕ 405/420] — у неё всегда чуть ниже, мало спит, зараза. Помогло, но не сразу.

Минут через пять мне всё же удалось высвободиться. Таня что-то недовольно пробормотала, перевернулась на другой бок и подгребла под себя подушку, заменив ею моё плечо. Волосы рассыпались по наволочке, обнажив шею с мелкими родинками, которые я так любил целовать.

Натянул штаны, сунул ноги в тапки. Вышел из комнаты, стараясь не скрипеть половицами. В коридоре пахло деревом, пылью и едва уловимо — маминой стряпнёй с кухни. Жизнь. Обычная, мирная, почти забытая жизнь.

Я глубоко вдохнул этот запах, пытаясь надышаться им впрок, на всякий случай. Потому что кто знает, что там, за углом?

Вышел на крыльцо, щурясь от яркого солнца. Весна в этом году решила взять реванш за затянувшуюся зиму — тепло пёрло отовсюду, снег осел, почернел, превратился в кашу, сквозь которую уже пробивались первые робкие травинки. Воздух был влажный, тяжёлый, пахло талым снегом, прелой листвой и ещё чем-то неуловимо весенним, отчего щемило сердце. Я сунул руку в карман куртки, нащупал пачку, вытащил сигарету. Прикурил, затянулся — и тут же закашлялся до слёз. Крепкая, зараза. Или это организм так отвык за последние месяцы? А может, очередной признак излечения — теперь уже от никотиновой зависимости. [ЗДОРОВЬЕ: 544/550] — даже кашель не повлиял. Регенерация работала. Я скривился, но сигарету не выбросил. Привычка — страшная сила.

Я обвёл взглядом двор и замер. Вот это да.

У ворот, привалившись к косяку, скучали двое бойцов в камуфляже. Автоматы на плечах, лица сытые, спокойные, но глаза шныряют по сторонам цепко, профессионально. [БОЕЦ1: УРОВЕНЬ 2 ЗДОРОВЬЕ 480/500] — мелькнуло в интерфейсе, когда я на них посмотрел. Борис выучил своих ребят хорошо — расслабленность только снаружи, внутри вечная готовность. Один из них, молодой совсем пацан, увидел меня, тронул за локоть второго, кивнул в мою сторону. Я махнул рукой: мол, всё нормально, работайте. Они синхронно кивнули и отвернулись, продолжив наблюдать за дорогой.

На импровизированном плацу — расчищенном от снега и мусора пятачке перед сараем — майор Песков гонял новобранцев. [ПЕСКОВ: УРОВЕНЬ 5 ЗДОРОВЬЕ 762/800] — держится старик. Человек десять, разномастных, от худых подростков до мужиков за сорок, бегали, падали, отжимались, снова бегали. У каждого над головой светились цифры — у кого второй уровень, у кто только первый, у кого здоровье еле-еле. Песков хромал вдоль строя, покрикивал:

Глава 1 ч. 2

Уже взялся за ручку двери, когда с улицы донесся звук мотора. Знакомый, урчащий, басовитый — джип Катерины. Я замер, прислушался. Мотор стих, хлопнула дверца, потом ещё одна, потом калитка скрипнула. Шаги по крыльцу, и в прихожую ворвалась Катерина. [КАТЕРИНА: УРОВЕНЬ 0 ЗДОРОВЬЕ 108/110] — тоже нулевая. При полном параде — волосы локонами, куртка дорогая, сапоги на каблуках (откуда только в деревне каблуки?), в руках ноутбук и стопка бумаг. За ней, чуть прихрамывая, но с довольной улыбкой, входил Василий. [ВАСИЛИЙ: УРОВЕНЬ 4 ЗДОРОВЬЕ 612/650] — четвёртый уровень, держится.

— Виталий! — Катерина сияла. — А вы где? Все здесь? Отлично! Проходите, проходите, у меня новости!

Я развернулся и пошёл обратно в общую комнату. За мной влетела Катерина, Василий, и вся моя утренняя идиллия рассыпалась в момент.

— Всем привет! — Катерина плюхнула ноутбук на стол, прямо между тарелками с недоеденными блинами. — Извините, что без звонка, но тут такое дело...

— Катюш, ты бы хоть поздоровалась, — улыбнулась мама, но без обиды.

— Здрасте, тёть Галь! — Катерина чмокнула её в щёку. — Всем здравствуйте! У меня документы!

Она принялась выкладывать бумаги на стол. Листы, скреплённые степлером, цветные обложки, какие-то печати, подписи.

— Вот! — она ткнула пальцем в верхнюю. — Свидетельство о регистрации. Вот устав. Вот учредительный договор. Всё готово, всё подписано, всё завизировано!

Взял в руки верхний лист. «Общество с ограниченной ответственностью «Небожители». Основной государственный регистрационный номер...» Дальше шли цифры, длинные, скучные, официальные.

— «Небожители», — прочитал я вслух. — Звучит как...

— Как бизнес, — перебила Катерина. — Легальный бизнес. Со счетами, налогами и отчётностью. Который можно официально вести и не бояться, что завтра придут люди с автоматами и скажут, что мы тут самострой устроили.

— А они не придут? — уточнил Сергей.

— Не должны, — Катерина пожала плечами. — Если, конечно, мы будем платить налоги и не нарушать законы. А законы сейчас... — она замялась. — В общем, законы сейчас пишутся на ходу. Но бумага есть бумага.

Василий подошёл, встал рядом с Катериной, заглянул ей через плечо.

— Я посчитал, — сказал он тихо, но все услышали. — Предварительно. Налоги от новичков не покрывают даже питание и охрану. Нужны новые источники.

— Какие источники? — нахмурился Борис, который только что зашёл следом и теперь стоял в дверях, нависая над всеми. — Грабить банки? Так они пустые.

— Можно, — вдруг подала голос Лина. — Но не банки.

Все обернулись к ней. Лина по-прежнему сидела в углу, поджав ноги, с кружкой в руках, но взгляд у неё стал другим — собранным, острым.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Арена, — Лина посмотрела на меня в упор. — Мы будем не просто участвовать — мы будем организовывать.

— Арена? — переспросил Песков. — Та, где бои?

— Да. Процент со ставок. Продажа мест под камерами для нулевок. Обучение бойцов за долю. Мы можем сделать это официально. Через ООО. И получать прибыль.

Я смотрел на неё и пытался осмыслить услышанное. Лина редко говорила, но если говорила — всегда по делу.

— Ты хочешь стать букмекером? — спросил я.

— Я хочу, чтобы мы не умерли с голоду, — отрезала она. — А деньги любят тех, кто их считает. Василий подтвердит.

Василий кивнул:

— Экономически — выгодно. Если мы получим контроль над ареной, это станет основным источником дохода.

— А «Арена-мастер»? — вмешался Борис. — Этот... Сергей Сергеевич? Он нам так просто не отдаст.

— Не отдаст, — согласилась Лина. — Значит, будем договариваться. Или конкурировать.

— Конкурировать с тем, кто держит все бои в области? — усмехнулся Песков. — Самоубийство.

— А воевать с «Оракулом» — не было самоубийством? — парировала Лина. — Мы выжили. И здесь выживем.

Я молчал, переводил взгляд с одного на другого. [ОПЫТ: 18%] — интерфейс напоминал о себе, будто говорил: «Да, ты лидер, но прокачка идёт, даже когда ты просто слушаешь». Катерина с надеждой смотрела на меня, Василий что-то подсчитывал в уме, Борис хмурился, Песков скептически кривил губы. Лина смотрела спокойно и ждала. Таня, сидевшая рядом с мамой, тоже молчала, но я чувствовал её взгляд.

— Лина, — сказал я наконец. — Ты понимаешь, что предлагаешь? Мы будем зарабатывать на том, что люди бьют друг друга. На крови.

— Они будут бить друг друга в любом случае, — она не отвела взгляда. — Вопрос — кто на этом заработает. Мы или чужие дяди.

— Она права, — тихо сказал Сергей. — Мы не можем остановить бои. Но мы можем сделать их честнее.

— И безопаснее, — добавил Василий. — Если мы контролируем арену, мы можем вводить правила. Запрещать убийства. Следить за состоянием бойцов.

— Ребята, — я обвёл их взглядом. — Вы серьёзно?

— Виталий, — Лина поставила кружку на стол. — Посмотри на меня. Мы — не они. Мы не заставляем людей драться. Мы даём им выбор. А если они выбрали — пусть платят нам за возможность это делать.

Я молчал. В комнате повисла тишина, только слышно было, как потрескивают дрова в печи.

— Мне нужно подумать, — сказал я.

— Думай, — кивнула Лина. — Время есть. Неделя, может, две.

Она встала, подхватила свою кружку и вышла из комнаты. Сергей посмотрел ей вслед, потом на меня.

— Я с ней поговорю, — сказал он и выскользнул за дверь.

За столом снова загудели. Катерина принялась объяснять Пескову детали регистрации, Василий подсел к ней, тыкал пальцем в бумаги. Борис отошёл к окну, закурил (прямо в комнате, но мама только вздохнула). Пахло табаком, смешиваясь с ароматами еды. Таня подошла ко мне, тронула за руку.

— Тяжело? — спросила она тихо.

— Страшно, — признался я. — Я не просил быть лидером. Я просто хотел, чтобы мы выжили.

— А кто просит? — она улыбнулась. — Лидерами не становятся по желанию. Ими становятся, когда другие идут следом.

ГЛАВА 2. БИЗНЕС-ПЛАН ДЛЯ АПОКАЛИПСИСА

Я поднялся на чердак через час, когда солнце уже припекало по-настоящему и даже в доме стало душно. Скрипучая лестница, пыльный воздух, знакомый с детства запах старого дерева и ещё чего-то неуловимого, что всегда живёт на чердаках. Только теперь здесь было не пусто и не пыльно. Лина обжилась основательно.

Я постучал для приличия и толкнул дверь.

— Можно?

— Заходи, — донеслось изнутри.

Лина сидела за ноутбуком, как всегда. [ЛИНА: ЗДОРОВЬЕ 405/420] — всё так же, без изменений. Вокруг неё на старых дедовых сундуках, на полу, на подоконнике громоздились бумаги, распечатки, какие-то схемы. Сергей пристроился рядом на табуретке, делал вид, что помогает, но на самом деле просто смотрел на неё. [СЕРГЕЙ: ЗДОРОВЬЕ 876/900] — шестой уровень. Лина, кажется, не замечала — или делала вид, что не замечает. Рядом с ними, развалившись на продавленном кресле, сидел Василий с планшетом в руках. [ВАСИЛИЙ: ЗДОРОВЬЕ 618/650] — чуть подросло за день.

— Ну, — сказал я, закрывая за собой дверь. — Похвастаешься?

Лина подняла голову. Глаза у неё были красные, под глазами тени, но взгляд — острый, как лезвие.

— Садись, — кивнула она на свободный сундук. — Смотреть будешь.

Я присел. Лина развернула ноутбук так, чтобы всем было видно, и начала щёлкать по клавишам. На экране замелькали таблицы, графики, какие-то диаграммы.

— Я проанализировала данные за последние полгода, — голос у неё был ровный, почти без эмоций. — Взяла статистику по арене, по ставкам, по зрителям. Вот что получилось.

Она ткнула пальцем в экран.

— Средний бой собирает от двухсот до трёхсот зрителей. Каждый платит за вход от трёхсот до пятисот рублей. Это я беру минимум, потому что есть ещё VIP-места, они дороже. Плюс ставки. Плюс продажа еды и напитков. За один вечер арена приносит хозяину около полумиллиона.

Я присвистнул.

— Полмиллиона? За вечер?

— За вечер, — подтвердила Лина. — Умножь на количество боёв в неделю. На количество недель в месяце. Получаются миллионы.

[ОПЫТ: 19%] — интерфейс напомнил о себе. Даже от удивления капает.

— И кто это всё организует? — спросил я.

— Сейчас — хозяин арены, — Лина посмотрела на меня в упор. — Сергей Сергеевич. Тот самый, что приходил к нам с предложением.

— И что ты предлагаешь? Идти к нему на поклон?

— Нет, — она покачала головой. — Я предлагаю создать свою арену. Конкуренция — двигатель прогресса.

Василий подал голос из кресла:

— Экономически — да. Если мы откроем свою площадку, мы сможем перетянуть часть зрителей. А если договоримся с Сергеем Сергеевичем о сотрудничестве — вообще идеально.

— Договориться? — я усмехнулся. — С тем, кто нам угрожал?

— Он не угрожал, — поправила Лина. — Он предлагал. Просто делал это жёстко. У него бизнес, а не личная неприязнь. Если мы предложим ему выгодные условия, он согласится.

— Вы хотите открыть гладиаторские бои? — спросил Сергей, до этого молчавший. — Легально?

— Я хочу, чтобы мы выжили, — Лина повернулась к нему. — А для этого нужны деньги. Много денег. Налоги от новичков — это копейки. Мы скоро просто не сможем их кормить. А арена — это реальный доход.

— И что мы будем делать с этими деньгами? — спросил я.

— Всё, — Лина пожала плечами. — Закупать еду, медикаменты, оружие. Строить новые дома. Платить людям, чтобы они работали. Создавать нормальную экономику, а не выживание.

Я смотрел на неё и думал. Она говорила так уверенно, так спокойно, будто речь шла о выборе продуктов в магазине, а не о превращении нашего клана в организаторов боёв без правил.

— А люди? — спросил я. — Те, кто будет драться? Они же не железные.

— Они будут драться в любом случае, — отрезала Лина. — Это «Нереальность». Здесь все дерутся. Вопрос — будет ли у них нормальная защита, нормальная медицина, нормальная оплата. Или они будут подыхаловами на арене за жалкие проценты.

— Она права, — сказал Василий. — Если мы контролируем арену, мы можем вводить правила. Запрещать убийства. Следить за состоянием бойцов. Сейчас там этого нет. Сейчас там чистая бойня.

— А мы сделаем бойню цивилизованной, — усмехнулся я.

— Да, — Лина даже не моргнула. — Именно так. Мы сделаем бойню цивилизованной. Потому что другого выхода нет.

В комнате повисла тишина. Сергей смотрел на Лину с каким-то новым выражением — смесь восхищения и ужаса. Василий уткнулся в планшет. Я смотрел на экран, на эти графики, на эти цифры, и думал о том, как мы дошли до жизни такой.

— Ладно, — сказал я наконец. — Допустим, я согласен. Что дальше?

Лина оживилась. Глаза загорелись, пальцы снова запорхали по клавиатуре.

— Дальше — план. Нужно найти место. Лучше всего — заброшенное здание, которое можно переоборудовать под арену. Нужно согласование с Сергеем Сергеевичем — или война с ним. Нужно оборудование, камеры, охрана. Нужно набрать бойцов, которые согласятся драться у нас. Нужно...

Глава 2 ч. 2

Спустился с чердака, прошёл через общую комнату, где мама всё ещё гремела посудой, и вышел на крыльцо. Надо было проветрить голову. Мысли крутились как бешеные — арена, деньги, бойцы, кровь. Я достал сигарету, прикурил, затянулся. Горько, противно, но помогает. [ЗДОРОВЬЕ: 546/550] — без изменений.

— Дай закурить, — раздалось сбоку.

Обернулся. На лавочке у стены сидел отец. [ОТЕЦ: ЗДОРОВЬЕ 115/115] — нулевой, слава богу. В старой фуфайке, с уставшим лицом, но глаза живые, цепкие.

— Тебе нельзя, — сказал я.

— А кому сейчас можно? — усмехнулся он и протянул руку.

Вздохнул, достал пачку, протянул. Отец взял сигарету, прикурил, затянулся, закашлялся.

— Крепкая, — просипел он.

— Организм отвык.

— Не организм — жизнь, — поправил отец. — Я на войне курил махорку. Та ещё гадость была. Но без неё — никак. Нервы успокаивает.

Мы сидели молча, курили, смотрели на двор. Шурик всё ещё ковырялся со столбом. [ШУРИК: ЗДОРОВЬЕ 110/110] — без изменений. Песков ушёл куда-то. Бойцы сменились, теперь у ворот стояли двое других.

— Слышал я ваш разговор, — вдруг сказал отец. — Про арену.

Я напрягся.

— Подслушивал?

— Зачем подслушивать? — отец усмехнулся. — У вас там такие крики стояли, что вся улица слышала. Особенно когда Лина про миллионы заговорила.

— И что ты думаешь?

Отец помолчал, затянулся, выпустил дым в небо.

— Думаю, что выхода у вас нет, — сказал он. — Ты мать видел? Она на кухне с ног валится. А народу всё больше. И каждый хочет есть, пить, жить где-то. Надо деньги. А где их взять?

— Не знаю, — честно признался я. — Лина говорит — на арене.

— Лина умная девка, — отец кивнул. — Я на войне такое видел... — он замолчал, затянулся. — В окружении сидели. Два месяца. Без еды, без воды, без надежды. И знаешь, что нас спасло?

— Что?

— Не оружие. Не приказы. А то, что мы верили друг в друга. Знали: если я упаду — товарищ поднимет. Если он устанет — я потащу.

Он повернулся ко мне, посмотрел в глаза.

— У вас тут то же самое. Только враг другой. Не немцы, не фашисты — а голод, холод, страх. И закон один: вместе — выстоите. Поодиночке — сдохнете.

— А арена? — спросил я.

— Арена — это средство, — отец пожал плечами. — Не цель. Если вы через неё сможете людей накормить и защитить — значит, надо делать. Пачкать руки? Придётся. Я на войне тоже руки пачкал. По локоть в крови. А потом мыл и жил дальше.

— Ты убивал? — спросил я тихо.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом.

— Убивал, — сказал он. — И не раз. И не два. И знаешь что? Мне до сих пор снится. Но я знаю: если бы не убил я, убили бы моих. Тех, кто со мной был. Тех, кто меня ждал. И я сделал выбор.

Он докурил, затоптал окурок.

— Ты сейчас такой же выбор делаешь. Не хочешь быть убийцей? Не будь. Но тогда будь готов, что убьют твоих. Таню, мать, всех нас. Выбирай.

Я молчал. Отец встал, похлопал меня по плечу.

— Думай, сынок. Я в тебя верю.

И ушёл в дом, прихрамывая, держась за стену.

Я остался один. Докурил, затоптал окурок, посмотрел на небо. Солнце стояло высоко, день разгорался.

— Спасибо, батя, — сказал я вслух. [ОПЫТ: 20%] — прибавилось. Видимо, за важные разговоры тоже капает.

Встал и пошёл обратно на чердак. Надо было договаривать с Линой. Надо было решать. Надо было жить дальше.

Я снова поднялся на чердак, когда солнце уже клонилось к закату. За день я успел переделать кучу дел — проверил посты, поговорил с Песковым о новичках, даже помог Шурику дотащить новый генератор до сарая. Но мысли всё время возвращались к одному — к арене, к деньгам, к выбору. Отец прав. Пачкать руки придётся. Вопрос только — как глубоко.

Лина сидела за ноутбуком в той же позе, что и утром. Казалось, она вообще не двигалась. [ЛИНА: ЗДОРОВЬЕ 405/420] — даже не упало. Рядом, на табуретке, пристроился Сергей — принёс ей чай, еду, но кружки стояли нетронутые, а тарелка с бутербродами так и осталась полной. В воздухе пахло остывшим чаем и бумагой.

— Лин, — позвал я. — Ты ела сегодня?

— А? — она подняла голову, посмотрела на меня мутным взглядом. — Ела. Кажется.

— Врёшь, — Сергей вздохнул. — Я тебе три часа назад принёс, ты даже не притронулась.

— Потом.

— Нет, не потом, — я подошёл, забрал у неё ноутбук, закрыл крышку. — Сейчас ешь. Или я запрещаю тебе работать до завтра.

— Ты не можешь запретить, — огрызнулась она, но без злости.

— Могу. Я тут главный, забыла?

Лина посмотрела на меня долгим взглядом, потом взяла бутерброд, откусила. Жевала медленно, будто через силу.

— Я согласен, — сказал я.

Она замерла, перестала жевать.

— На что?

— На арену. На бизнес. На всё. Разрабатывай план.

Лина смотрела на меня, и в глазах у неё что-то менялось. Усталость, напряжение — всё это уходило, оставался только холодный, острый расчёт.

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Я поговорил с отцом. Он сказал то же, что и ты. Другого выхода нет.

— Отец у тебя умный мужик, — Лина отложила бутерброд. — Тогда слушай. Я тут кое-что додумала.

Она потянулась за ноутбуком, но я придержал крышку.

— Сначала ешь. Потом работа.

— Виталий...

— Я сказал — ешь.

Она фыркнула, но послушалась. Сергей довольно улыбнулся.

— Спасибо, — шепнул он мне.

— Не за что.

Лина жевала, запивала чаем, и постепенно краска возвращалась на её бледные щёки. Через десять минут она отодвинула пустую тарелку и требовательно посмотрела на меня.

— Всё? Можно?

— Можно.

Я вернул ей ноутбук. Лина открыла крышку, пальцы запорхали по клавишам.

— Значит так. Я связалась с Сергеем Сергеевичем. Через спутник. Он готов к переговорам.

— Когда?

— Завтра. В двенадцать. У него на арене.

— Один поедешь? — нахмурился я.

— Нет. Ты со мной. И Борис. Для солидности.

— Борис? Он же его чуть не прибил в прошлый раз. [БОРИС: ЗДОРОВЬЕ 876/900] — напомнил интерфейс.

ГЛАВА 3. КОНКУРЕНТЫ

Я сидел на крыльце, допивал уже третью кружку чая и смотрел, как просыпается хутор. Утро выдалось тихим, солнечным, почти мирным. Песков снова гонял своих орлов на плацу, голос его гремел на всю округу: «Выше колено! Не спи на ходу! Дыши!» Шурик доделывал проводку, переругиваясь с мужиком, который держал лестницу. Настя бегала с бумагами, то и дело подскальзываясь на ещё не просохшей после ночного дождя земле. Воздух после дождя был свежий, чистый, пахло мокрой травой и разогревающейся землёй. Обычное утро обычного дня в необычном мире, где выживание стало нормой жизни, а смерть — обыденностью.

Таня вышла на крыльцо, села рядом, прижалась плечом. Молчала, грелась. [ТАНЯ: ЗДОРОВЬЕ 517/520] — почти восстановилась. Я обнял её свободной рукой, поцеловал в макушку. Волосы пахли травами — мама нашла где-то старые запасы шампуня, экономила, но для Тани не жалела.

— Вкусно, — сказала она, кивая на кружку.

— Хочешь?

— Успею. Посижу так.

Мы сидели молча, слушали утро. Птицы орали в ветвях, где-то далеко тарахтел трактор, Песков продолжал гонять новобранцев. Жизнь текла своим чередом.

Всё рухнуло в один момент.

Сначала я услышал гул моторов — мощных, натужных, явно не наших раздолбанных грузовиков. Такие двигатели бывают только у дорогих машин, которые умеют ездить быстро и стоят как годовой бюджет нашего хутора. Потом из-за поворота вылетели три чёрных внедорожника, сверкнули лаком на солнце, взвизгнули тормозами прямо у ворот. В воздухе запахло выхлопными газами и бензином.

Я вскочил, расплескав чай. Таня рядом замерла.

— Твою ж... — выдохнул я.

[АДРЕНАЛИН: ПОВЫШЕН] — интерфейс услужливо подтвердил моё состояние. Бойцы Бориса среагировали мгновенно. Те, что скучали у входа, вскинули автоматы, двое выбежали из караулки, заняли позиции за брёвнами, которые мы специально сложили для таких случаев. Щелчки затворов прозвучали как выстрелы — резко, сухо, страшно. В воздухе запахло порохом, хотя стрелять ещё никто не начал.

Джипы замерли. Дверцы открылись разом, синхронно, будто по команде «вышел». Из машин вышли люди. Все как на подбор — дорогие костюмы, тёмные очки, холёные лица, аккуратные стрижки. Выглядели они так, будто только что с деловой встречи в московском небоскрёбе, а не посреди леса, в сотне километров от ближайшего города, где заправки не работают, а по ночам воют волки.

Четверо остались у машин, положив руки на капоты — демонстративно спокойно, но я видел, как под пиджаками оттопыриваются кобуры. Ещё двое встали по бокам, прикрывая спины. А из первого джипа вышел главный.

Мужчина с седыми висками, чуть полноватый, но двигался уверенно, по-хозяйски. Дорогое пальто распахнуто, под ним идеально сидящий костюм, галстук заколот золотой булавкой. Он снял очки, оглядел хутор, наши укрепления, бойцов с автоматами. Задержал взгляд на Пескове, который замер на плацу, на Шурике, застывшем с паяльником в руке, на мне и Тане на крыльце. Усмехнулся.

— Мне нужен Виталий, — сказал он громко, чтобы все слышали. Голос спокойный, уверенный, привыкший к тому, что его слушаются. — Разговор есть.

Таня сжала мою руку так, что пальцы хрустнули. Я не двинулся с места.

Борис уже выскочил из дома напротив, на ходу застёгивая бронежилет. [БОРИС: ЗДОРОВЬЕ 876/900] — без изменений. Подбежал к воротам, встал напротив седого, буравя его взглядом. Широкий, мощный, злой — медведь, готовый рвать.

— С какой стати? — рявкнул Борис.

Седой улыбнулся одними губами. Улыбка не коснулась глаз — они остались холодными, оценивающими.

— С такой, что если мы не поговорим, завтра здесь будет не хутор, а пепелище.

Он сказал это буднично, спокойно, почти дружелюбно. Как говорят «доброе утро» или «передайте соль». От этого стало ещё страшнее.

Я почувствовал, как Таня вздрогнула. Услышал, как за спиной скрипнула дверь — выглянула мама, наверное. Мысль метнулась: «Серёжка? Нет, он на руках у Насти, там безопасно». [ОПЫТ: 20%] — напомнил интерфейс. До четвёртого уровня ещё далеко.

Я встал с крыльца, отставил кружку и пошёл к воротам. Сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли, но я заставил себя идти ровно, не спеша. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком.

— Я Виталий, — сказал я, подходя. Голос не дрогнул, и я мысленно похвалил себя. — Чего хотите?

Седой посмотрел на меня оценивающе. Взгляд скользнул по лицу, по одежде, по рукам, снова по лицу. Будто товар на рынке разглядывал — что за экземпляр, сколько дашь, стоит ли связываться.

— Сергей Сергеевич, — представился он, чуть склонив голову. — Хозяин арены. Той самой, где ваши ребята так лихо выступали. Думаю, слышали обо мне.

Слышали. Ещё как слышали. Тот самый «Арена-мастер», который крутит всеми боями в области. Тот, кого Лина предлагала сделать партнёром. Тот, кто, по слухам, может одним звонком закрыть любую арену и открыть любую дверь.

— И что вам нужно? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Сзади Борис зарычал, шагнул вперёд. Я выставил руку, останавливая его. Не время.

— Мне нужно, чтобы вы играли по правилам, — Сергей Сергеевич развёл руками. Жест был широкий, открытый, но глаза оставались холодными. — Ваш клан — лучший. Вы приносите мне прибыль. Много прибыли. Я хочу, чтобы так было и дальше.

Глава 3 ч. 2

Я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Доски, крашенные когда-то дедом, в темноте казались почти чёрными. Где-то за стеной скрипнула половица — наверное, мама не спала, переживала. Ветер шумел за окном, раскачивал ветки, они царапали стекло. Звук был противный, нервирующий, как зубная боль, от которой нельзя избавиться. В комнате пахло ночью и близостью Тани.

[ЗДОРОВЬЕ: 546/550] [ОПЫТ: 21%] — интерфейс светился в углу зрения, напоминая о себе.

Таня рядом не спала — чувствовал по дыханию. Оно было неровным, слишком частым для сна.

— Не мучайся, — сказала она тихо. — Ты всё правильно делаешь.

— Я не знаю, правильно ли, — ответил я. — Я веду людей на войну. А сам боюсь.

— Страх — это нормально, — Таня повернулась ко мне, положила голову на грудь. Волосы рассыпались, защекотали кожу. — Страх — это не трусость. Трусость — когда ты из-за страха не делаешь то, что должен.

— А что я должен?

— Защитить нас. Всех. Ты это умеешь.

Я обнял её, прижал к себе. Тёплая, живая, настоящая. Моя.

— Спасибо, — шепнул я.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что веришь. За то, что не боишься.

Она подняла голову, поцеловала меня в подбородок.

— Я всегда буду верить. Даже если ошибаться будем. Вместе.

Мы замолчали. За окном шумел ветер, где-то далеко лаяла собака, в доме тихо поскрипывало дерево. Обычная ночь. Но внутри меня всё клокотало, бурлило, рвалось наружу.

— Тань, — позвал я.

— М?

— А помнишь, как мы познакомились?

Она тихо засмеялась.

— В клубе. Ты подошёл такой весь из себя важный, а сам краснел как рак.

— Я не краснел.

— Краснел. Ещё как краснел. И слова путал.

— Это от волнения.

— Знаю, — она погладила меня по груди. — Поэтому я и согласилась тогда пойти с тобой танцевать. Потому что ты был настоящий. Не как те, кто только и умеет, что клеиться и хамить.

Я улыбнулся в темноте. Воспоминания были тёплыми, почти забытыми. Другая жизнь. Другой мир.

— А помнишь, как мы в первый раз поссорились?

— Из-за чего? — она удивилась.

— Я не помню. Но помню, что ты тогда хлопнула дверью так, что стекла задрожали.

— А ты прибегал потом с цветами под окна.

— С цветами? — я усмехнулся. — Это были одуванчики с газона.

— А я думала — розы. Темно было.

Мы засмеялись оба. Тихо, чтобы не разбудить дом.

— Тань, — снова позвал я.

— М?

— А если у меня не получится? Если он сильнее? Если нас раздавят?

Она ответила сразу, не задумываясь:

— Получится. Ты сильный. Упрямый. И с нами. А мы не подведём.

— А если я ошибусь?

— Ошибаться — это нормально. Главное — признавать ошибки и идти дальше. Ты умеешь.

Я смотрел в потолок и думал о том, что завтра решается наша судьба. Не только моя — всех, кто пошёл за нами. Всех, кто поверил в «Небожителей». Всех, кто спит сейчас в этих домах, надеясь, что утром всё будет хорошо.

— Спи, — шепнула Таня. — Завтра трудный день.

— А ты?

— А я постерегу.

Улыбнулся, поцеловал её в макушку.

— Ты моя броня, — сказал я.

— А ты моя, — она зевнула. — Спи.

Закрыл глаза. Дыхание Тани выровнялось, она заснула. А я ещё долго лежал, слушал тишину и думал. О Сергее Сергеевиче, о его хозяевах, о «Чистильщиках», о наших людях, о Тане. О том, что завтра, может быть, последний спокойный день в нашей жизни. Или первый день новой войны.

[ОПЫТ: 21%] — напомнил интерфейс. Медленно, но верно.

Я должен был выиграть. Любой ценой.

Кафе у трассы когда-то было придорожной забегаловкой для дальнобойщиков. Я помнил его ещё с тех времён, когда мы с отцом ездили в район за запчастями. Тогда здесь всегда было людно, пахло жареным луком и дешёвым кофе, за столиками сидели водители в промасленных куртках, курили, громко спорили, играли в карты.

Сейчас кафе пустовало. Стеклянная дверь была прикрыта, но не заперта, внутри горел тусклый свет — видимо, от генератора. На парковке стояло всего две машины: раздолбанный «жигуль» с пробитым колесом и знакомый чёрный джип. Пахло бензином и запустением.

Я толкнул дверь, вошёл. Внутри пахло пылью, запустением и ещё чем-то сладковатым — то ли старым табаком, то ли гнилью. За стойкой никого, стулья перевёрнуты на столах, только в дальнем углу, у окна, горела настольная лампа, освещая небольшой столик.

За ним сидел Сергей Сергеевич. Пил кофе из пластикового стаканчика, смотрел в окно на пустую дорогу. Рядом с ним никого — пришёл один, как договаривались.

— Виталий, — кивнул он, не оборачиваясь. — Садись. Кофе будешь?

— Буду.

Я подошёл к стойке, налил себе из допотопной кофеварки мутную жижу, которая здесь называлась кофе. Сел напротив. Сергей Сергеевич повернулся, посмотрел на меня. Вблизи он выглядел старше, чем у ворот. Под глазами мешки, кожа серая, уставшая.

— Ну, — сказал я. — Давай говорить.

— Давай, — он отставил стаканчик. — Я знаю, что ты думаешь. Что я — враг. Что я хочу вас раздавить. Это не так.

— А что так?

— Я хочу, чтобы вы работали на меня, — он говорил спокойно, размеренно, будто лекцию читал. — Это выгодно всем. Вам — защита, стабильность, доход. Мне — лучшие бойцы, высокие ставки, прибыль. Мы можем отлично сосуществовать.

— А если не хотим?

— Хотите, — он улыбнулся, но глаза остались холодными. — Потому что другого выбора нет. Без меня вы не сможете участвовать в турнирах. Без турниров — не сможете прокачивать бойцов. Без прокачки — ослабнете. И тогда вас сожрут другие. «Чистильщики», например. Слышал о таких?

Слышал. Хорт и его банда. Психопаты, которые получают удовольствие от убийств. Те, кто жжёт деревни и убивает всех подряд. Те, от кого бежали те беженцы.

— «Чистильщики» — это твои люди? — спросил я.

— Нет, — Сергей Сергеевич покачал головой. — Они сами по себе. И это проблема. Для всех. Они не признают правил, не платят налогов, убивают просто так. Им нужна власть. Вся. Если они соберут силы — они сметут и меня, и вас.

ГЛАВА 4. СПУТНИКОВАЯ СВЯЗЬ

Я застал Шурика в его мастерской ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и тени стали длинными, почти чёрными. Дверь сарая была распахнута настежь, оттуда доносился лязг металла, густой мат и периодический визг болгарки. В воздухе пахло железом, окалиной и горелым маслом. Я сунул голову внутрь и чуть не оглох — звук резал по ушам, как нож по стеклу. Шурик сидел на корточках посреди настоящего хаоса. Вокруг него громоздились груды старого железа, мотки проводов, какие-то непонятные агрегаты, разобранные движки, колёсные диски, промасленные тряпки. Воняло бензином, ржавчиной и ещё чем-то химическим, отчего сразу начинало щипать в носу и першить в горле.

— Ты чего орёшь? — крикнул я, перекрывая визг.

Шурик обернулся, выключил болгарку. Тишина ударила по ушам, заложила уши, и несколько секунд я слышал только звон в голове.

— А, Виталик, — он вытер пот со лба грязной рукой, оставив на лице чёрную полосу. — Заходи. Только осторожно, тут проводка под ногами.

Я аккуратно перешагнул через груду кабелей и присел рядом на перевёрнутый ящик из-под инструментов. [ШУРИК: УРОВЕНЬ 0 ЗДОРОВЬЕ 110/110] — нулевой, слава богу. Ящик жалобно скрипнул, но выдержал.

— Что делаешь?

— Да вот, разбираю старые запасы, — Шурик кивнул на гору хлама. — Дед мой, царствие ему небесное, был тот ещё барахольщик. Всё тащил в дом, всё думал, пригодится. Я всё хотел выкинуть, да руки не доходили. А сейчас вот пригодилось.

— Что именно?

— Да всё понемногу, — он порылся в груде, вытащил какой-то ржавый механизм. — Вот, генератор от старого «Запорожца». Если допилить, можно поставить на ветряк, электричества будет больше. А вот... — он замер, уставившись в кучу хлама.

Я проследил за его взглядом. Между промасленных тряпок и старых покрышек, присыпанный каким-то мусором, лежал спутниковый телефон. Не современный, конечно, но вполне рабочий на вид — корпус пыльный, но без царапин, антенна целая, клавиши не стёртые.

— Откуда это? — спросил я, чувствуя, как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. [АДРЕНАЛИН: НЕЗНАЧИТЕЛЬНО ПОВЫШЕН] — интерфейс подтвердил моё состояние.

— Не знаю, — Шурик осторожно вытащил телефон, повертел в руках. — Дедовское? Не помню такого. Дед вообще спутниковую связь не любил, говорил, что это для шпионов и параноиков. Своим не доверял, а этим тем более.

— А включить можешь?

— Попробую.

Он нажал кнопку. Экран засветился тусклым зелёным светом. Телефон ожил, издав тихий писк.

— Работает, — удивлённо сказал Шурик. — И аккумулятор заряжен почти полностью. Странно. Очень странно. Сколько тут лежало? Месяцы? Годы?

Он начал листать меню, и вдруг пальцы его замерли над кнопками. Лицо вытянулось.

— Чего там? — я заглянул через плечо.

На экране был один-единственный контакт. Короткий номер, даже не номер — просто цифры: 112.

— Это же служба спасения, — сказал я. — Старый номер, ещё с советских времён.

— Знаю, — Шурик смотрел на экран, и лицо у него было странное — смесь удивления, страха и любопытства. — Только служба спасения так не работает. Это какой-то другой канал. Закрытый.

— Позвони.

— Ты уверен?

— А что теряем? Если это спам или ошибка — просто сбросят. А если нет...

Шурик нажал вызов. В динамике зашипело, потом щелчок, и вдруг тишина. Такая глубокая, что я услышал, как бьётся сердце у меня в ушах. Шипение стихло, эфир замер.

А потом раздался голос. Спокойный, низкий, чуть с хрипотцой, с интонациями человека, который привык отдавать приказы и не привык, чтобы их обсуждали.

— Я ждал твоего звонка. Давно.

Шурик чуть не выронил трубку. Я сам вздрогнул, будто током ударило.

— Кто это? — спросил Шурик, стараясь, чтобы голос не дрожал. Пальцы побелели от напряжения.

— Старый друг твоего деда, — ответил голос. — Приезжай. Адрес помнишь? Тот, где глушилки ставил.

И связь прервалась. Короткие гудки ударили по ушам.

Он смотрел на телефон, я смотрел на Шурика. В мастерской повисла тишина, только ветер шуршал за стеной да где-то далеко лаяла собака.

— Это что за хрень была? — спросил я первое, что пришло в голову.

— Не знаю, — Шурик покачал головой. — Но я поеду.

— С ума сошёл? Это может быть ловушка. Может, тебя заманивают. Может, это «Чистильщики» или люди Сергея Сергеевича.

— Может, — он упрямо сжал губы, и в этом жесте я узнал Таню. — Но дед ему доверял. А я деду доверяю.

Я посмотрел на него. Шурик младше меня, но в такие моменты в нём просыпалась та же упрямая жилка, что и у его сестры. Если он что-то решил, переубедить почти невозможно.

— Я с тобой, — сказал я.

— Не надо, — он покачал головой. — Если это ловушка, пусть один ловится. А ты тут нужен. Таня, мама, отец, все наши — без тебя они пропадут.

— Шурик...

— Виталик, — он положил руку мне на плечо, и рука у него была тяжёлая, мозолистая, настоящая. — Я серьёзно. Если я не вернусь через пару часов — тогда ищи. А пока я сам.

Глава 4 ч. 2

Мы сидели втроём на шатких табуретках. Я поймал себя на мысли, что в этой комнате время будто остановилось. За окнами шумел лес. Сквозь щели в старых рамах тянуло сыростью и холодом. Но здесь, внутри, гудели серверы. Мигали огоньки на пультах. Пахло озоном — запах дорогой техники, который я помнил по своей бывшей работе. Где-то в глубине комнаты пискнул прибор, потом ещё раз, ритмично, будто отсчитывал секунды. [ВОРОНОВ: УРОВЕНЬ ?] — интерфейс не показывал, видимо, он был ещё не в клане.

Лина не сдержалась. Она уже шарила глазами по стойкам, считала, оценивала. В зелёных глазах горел профессиональный интерес. Я видел, как её пальцы нервно теребят край свитера — она хотела всё потрогать, проверить, включить. Рот приоткрылся, будто она собиралась что-то спросить, но не решалась.

— Это же «Сервер-6000», — выдохнула она наконец. — Я такие только в документации видела. Их выпускали ограниченной серией для военных. Там мощность... там же обрабатывать можно всё что угодно!

— Успеешь, — перебил Воронов, но без злости. Даже с какой-то теплотой в голосе. — Всё покажу. Потом. Сейчас — разговор.

Лина с трудом отвела взгляд от мониторов. Села ровнее, сложила руки на коленях, как примерная школьница. Но я видел — она вся кипела внутри.

Шурик сидел рядом, сцепив руки в замок. Пальцы побелели. Костяшки хрустнули. Он смотрел на Воронова и, кажется, искал в нём черты деда. Или просто пытался поверить, что этот человек реален.

Воронов разлил чай по железным кружкам. Сел напротив. Свет от мониторов падал на его лицо. Морщины становились ещё глубже. Глаза — ещё более колючими. Он отхлебнул. Поморщился, будто чай был слишком горячим. Хотя я видел — он даже не подул. Поправил аппарат в ухе, прислушался к чему-то.

— Я знал, что это случится, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой. Будто он не привык много говорить. — Ещё двадцать лет назад. Мы разрабатывали систему контроля. Думали, для военных. Для обороны.

Я переглянулся с Линой. Она чуть заметно кивнула — мол, слушаем дальше.

— Нас собрали со всей страны, — продолжил Воронов. — Лучших. Умнейших. Сказали — будем строить будущее. Секретный объект. Спецсвязь. Допуск выше некуда.

Он замолчал. Посмотрел куда-то в сторону, будто видел сквозь стены. Будто снова был там, двадцать лет назад. Аппарат в ухе снова пискнул, Воронов поморщился.

— Ядерщики, программисты, инженеры, военные стратеги, — продолжил он. — Всех собрали. Город в лесу. Свой магазин, своя поликлиника, свой клуб. Думали — рай. Работаем на благо родины. А потом...

— Что потом? — спросил Шурик.

— Потом я понял, что мы строим не оборону. Мы строим тюрьму. Для всех. Для всего человечества.

Воронов поставил кружку на стол. Рука чуть дрожала. Он сжал её в кулак, спрятал под стол.

— Система должна была не защищать, а контролировать. Каждого человека. Каждое движение. Каждую мысль. Сначала — врагов. Потом — сомневающихся. Потом — всех.

— И вы ушли? — спросил я.

Воронов горько усмехнулся. В этой усмешке было столько боли, что мне стало не по себе. Он снова поправил аппарат, будто тот мешал ему слышать собственные воспоминания.

— Я пытался. Написал рапорт. Сказал начальству, что это преступление. Что мы не имеем права. Меня выслушали. Кивали. Говорили — молодец, правильная гражданская позиция. А через неделю пришли люди в штатском.

— И что?

— Предложили уволиться по собственному желанию. Или... — он замолчал.

— Или? — переспросил Шурик.

— Или отправиться в санаторий. Специальный. Для тех, кто слишком много думает. Откуда не возвращаются.

Я сглотнул. В комнате стало тихо. Только серверы гудели, только пищало что-то на пульте. Где-то за стеной ухнула сова.

— Я выбрал уволиться. Меня объявили сумасшедшим. Выперли с волчьим билетом. Лишили всего — пенсии, званий, наград. Думали, я сгину. Сопьюсь. Застрелюсь.

— Но вы не сгинули.

— А я спрятался, — Воронов усмехнулся уже спокойнее. — Твой дед, — он кивнул Шурику, — приютил меня здесь. Рисковал, между прочим. Страшно рисковал. Мы вместе ждали этого дня.

— Чего ждали?

— Когда система запустится. Когда появятся те, кто сможет ей противостоять.

Шурик смотрел на него во все глаза. Я видел, как в нём борются недоверие и надежда.

— Мой дед... он знал? Знал, что вы здесь?

— Знал. Я ему всё рассказал. Он молчал. Годы молчал. Чтобы защитить тебя. Чтобы ты жил спокойно, не лез, не искал правду.

Шурик отвернулся. Я заметил, как дрогнули его губы. Он сдержался, но я знал — внутри у него сейчас всё переворачивается.

— И вы считаете, что мы — эти? — спросил я, возвращая разговор в русло. — Те, кто сможет противостоять?

Воронов посмотрел на меня в упор. Глаза у него были светлые, почти бесцветные, но взгляд тяжёлый, будто груз на плечи положил.

— Вы — первые. У вас есть клан. Альянс. Регенерация. Вы победили на турнире. Вы — надежда.

— Для кого?

— Для всех, кто не хочет жить в тюрьме.

Он встал, подошёл к стене, где висели карты. Провёл рукой по одной из них. Я узнал очертания области, где мы находились. На карте были пометки, кружки, стрелки.

— Они не остановятся, — сказал Воронов. — Система будет расширяться. Сначала Россия. Потом Европа. Потом весь мир. И если не найдётся сила, способная дать отпор, мы все станем рабами.

— А «Чистильщики»? — спросил я. — Хорт и его банда?

— Инструмент, — Воронов махнул рукой. — Страшилка для запуганных. Чтобы люди боялись хаоса и сами просили порядка. Любого порядка. Даже тюремного.

— А Сергей Сергеевич? Хозяин арены?

— Тоже пешка. Думает, что он главный. А на самом деле — винтик. Таких винтиков — тысячи.

Лина подала голос:

— А кто главный? Кто управляет всем этим?

Воронов посмотрел на неё долгим взглядом. Аппарат в ухе снова пискнул, он поправил его.

— Ты точно хочешь знать? Это не сделает твою жизнь проще.

— Я хочу знать, с кем мы воюем, — Лина не отвела взгляд.

ГЛАВА 5. ТАЙНИК ДЕДА

Я поднялся на чердак ближе к вечеру. Таня попросила найти тёплое одеяло — Лина мёрзла по ночам, а на чердаке у неё было совсем холодно. [ТАНЯ: ЗДОРОВЬЕ 518/520] — напомнил интерфейс, когда я подумал о ней. Я чертыхнулся про себя, натянул куртку и полез по скрипучей лестнице. Ступеньки жалобно постанывали под ногами, перила ходили ходуном. Воздух на чердаке был холодный, спёртый, пахло пылью и старым деревом. Я уже лет сто сюда не лазил, с самого детства, когда дед гонял меня за какими-нибудь инструментами или старыми журналами.

На чердаке пахло пылью, старым деревом и ещё чем-то неуловимым, что всегда живёт в забытых местах. Свет проникал сквозь маленькое окошко под крышей, золотил пылинки в воздухе. Они танцевали в солнечных лучах, кружились медленно, будто не спешили никуда. Вокруг громоздились коробки, старые чемоданы, какие-то свёртки. Лина свои вещи сложила аккуратно, отдельно, а всё остальное так и лежало грудами, как при деде. Никто сюда не заглядывал годы, а может, и десятилетия.

Начал перебирать коробки. Старая одежда, какие-то тряпки, книги с пожелтевшими страницами, рассыпающимися в руках. Попадались журналы «Наука и жизнь» ещё семидесятых годов, какие-то брошюры по ремонту автомобилей, инструкции к пылесосам, которые уже никто не помнит. Я копался в этом хламе, думал о своём, о том, как быстро летит время. [ОПЫТ: 24%] — напомнил интерфейс. Одеяло нашлось быстро — большое, ватное, в пододеяльнике с вышитыми цветочками. Наверное, ещё бабушкино. Я уже хотел уходить, когда заметил в углу что-то необычное.

Сундук стоял в самом тёмном углу, прикрытый старым рядном. Раньше я его не замечал — он сливался с грудой хлама, с коробками, с мешками. Но сейчас рядно сползло, и я увидел тёмное дерево, старые металлические накладки, большой ржавый замок. Сундук был массивный, окованный железом, с выгнутой крышкой. Такие делали раньше на заказ, чтобы хранить самое ценное.

— А это ещё что? — пробормотал я вслух.

Подошёл, дёрнул замок. Он даже не шелохнулся. Ржавчина въелась глубоко, металл стал хрупким, но держал мёртво. Дёрнул сильнее — с тем же успехом. Попробовал поддеть монтировкой, но монтировки под рукой не было.

Пришлось спускаться вниз, искать Шурика. Я сбежал по лестнице, чуть не свернув шею, выскочил во двор. [ШУРИК: УРОВЕНЬ 0 ЗДОРОВЬЕ 110/110] — нулевой, работяга. Шурик возился в своей мастерской, копался в каком-то моторе. Вокруг него традиционно был хаос, пахло маслом и бензином.

— Шурик, — позвал я из дверей. — Ножовка по металлу есть?

— Зачем? — он поднял голову, вытирая руки ветошью.

— Сундук дедовский нашёл на чердаке. Замок ржавый, открыть надо. Не поддаётся ни в какую.

— Сундук? — Шурик отложил мотор, нахмурился. — Какой ещё сундук? Я там всё облазил, ничего не видел.

— В углу стоял, прикрытый. Я сам раньше не замечал. Пошли, глянешь.

Шурик вытер руки, взял ножовку и монтировку, и мы снова полезли на чердак. Он сразу увидел сундук, присвистнул.

— Ничего себе. Это дед, наверное, специально прятал. Я тут сто раз был, ни разу не заметил.

Мы вдвоём навалились на замок. Он поддался минут через десять. Ржавчина съела металл, и он просто хрустнул, когда мы надавили монтировкой. Я поднял крышку. Петли жалобно скрипнули, будто жаловались, что их потревожили.

Внутри было темно. Пахло затхлостью, старой бумагой и ещё чем-то горьковатым, почти неуловимым. Я запустил руку внутрь и нащупал стопки писем, перевязанные бечёвкой. Старые конверты, пожелтевшие, с выцветшими марками, с обратными адресами, которые уже никто не помнит. Рядом — фотографии, тоже старые, чёрно-белые, с загнутыми уголками, с надписями на обороте, сделанными выцветшими чернилами.

— Ничего себе, — выдохнул Шурик. — Это что, бабушкины?

— Не знаю, — я перебирал находки, боясь повредить хрупкую бумагу. — Похоже на письма. Старые, очень старые. Смотри, тут марки ещё советские, по три копейки.

На самом дне лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте. Я достал её, повертел в руках. Кожа потрескалась, но бумага внутри была цела. Переплёт твёрдый, добротный, такие делали раньше на заказ. Я открыл первую страницу. Почерк деда я узнал сразу — корявый, с нажимом, буквы прыгали в разные стороны. Дед всегда писал неразборчиво, ругался на авторучки, говорил, что раньше чернила были лучше. «Дневник. Для внука».

— Твою ж... — выдохнул я.

Сердце замерло, а потом заколотилось где-то в горле. [АДРЕНАЛИН: ПОВЫШЕН] — интерфейс подтвердил моё состояние. Руки задрожали. Я перечитал надпись ещё раз, будто мог ошибиться.

— Что там? — спросил Шурик, заглядывая через плечо.

— Дед знал, — сказал я, не веря своим глазам. — Дед знал, что я найду. Знал, что вернусь. Специально для меня оставил.

Шурик молчал, только смотрел на дневник. Я закрыл крышку сундука, сел на неё сверху. Дрожащими руками открыл первую страницу.

— Посиди со мной, — попросил я. — Почитаем вместе.

Я сидел на сундуке, сжимая дневник в руках. Шурик пристроился рядом на старом ящике из-под инструментов, заглядывал через плечо. В чердачное окно лился последний солнечный свет, золотил страницы, делал их почти прозрачными. Где-то внизу хлопнула дверь — Таня вышла во двор, но нам сейчас было не до неё.

Глава 5 ч. 2

Я сидел на сундуке, перебирал письма. Шурик молчал, только смотрел на стопки пожелтевших конвертов. Солнце почти село, на чердаке стало темно. Я зажёг старую керосиновую лампу, что стояла здесь ещё с дедовских времён. Свет задрожал, тени заплясали по стенам, по грудам хлама, по нашим лицам. Где-то в углу зашуршала мышь, но нам было не до неё.

Я взял верхний конверт. На нём женским почерком был написан адрес — деревенский, обратный адрес тоже деревня. Та самая, откуда Таня. Почерк аккуратный, с наклоном, буквы выведены старательно, будто писавший боялся ошибиться. Марка старая, ещё советская, с изображением Ленина. Я повертел конверт в руках, боясь открыть.

— Это... — Шурик побледнел даже в свете лампы. — Это же бабушкина деревня. Наш старый адрес. Я помню этот почерк — она мне открытки на день рождения подписывала. Всегда так старательно выводила буквы, говорила, что писать красиво — это уважение к человеку.

— Открой, — сказал я, протягивая ему конверт.

Он взял дрожащими руками. Долго смотрел, не решаясь. Потом аккуратно, стараясь не порвать, открыл. Вытащил письмо. Бумага пожелтела, но чернила сохранились. Он прочитал первые строчки про себя, и лицо его вытянулось. Губы задрожали.

— Читай вслух, — попросил я.

Шурик откашлялся, голос его дрожал, срывался.

— «Милый, я снова одна. Муж уехал в город, дети спят. Я думаю о тебе каждую ночь. Каждую минуту. Ты говоришь, нам нельзя. Говоришь, опасно. А мне всё равно. Я хочу быть с тобой, даже если это погубит нас обоих».

Он замолчал, перевернул страницу. Лампа мигнула, тени качнулись. Где-то на улице залаяла собака, но звук казался далёким, нереальным.

— «Ты знаешь, я никогда не жалела о том дне. О том часе. О той минуте. Ты — моя жизнь. Даже если мы никогда не будем вместе. Даже если я умру, зная, что ты где-то есть — этого достаточно».

— Твою ж... — выдохнул я. — Это же...

— Это бабушка, — Шурик смотрел на меня расширенными глазами. — Моя бабушка. Писала твоему деду. Они... они были вместе?

Я взял следующее письмо, открыл. «Милый, сегодня видела тебя на базаре. Ты прошёл мимо, даже не взглянул. Я понимаю — нельзя. Но сердце разрывается. Я хочу крикнуть, позвать, броситься к тебе. А стою, молчу, улыбаюсь. Дома муж, дети. А ты — моя тайна. Моя боль. Моя жизнь».

Шурик взял ещё одно, потом ещё. Мы читали, перебирали, и с каждым письмом картина становилась яснее. Они писали друг другу годами. Десятилетиями. Втайне от всех. Их письма были полны тоски, нежности, боли. Они встречались тайно, когда могли. А когда не могли — писали. Иногда письма были короткими, в несколько строчек, иногда длинными, на несколько страниц. Но каждое дышало любовью.

— «Милый, я состарилась. В зеркале чужая старуха. А ты для меня всё тот же — молодой, красивый, с твоими мозолистыми руками. Я помню их тепло. Помню каждое прикосновение. Годы не властны над памятью».

— Вот почему дед так бесился, — сказал я, откладывая очередное письмо. — Когда увидел нас с Таней. Он узнал свою историю. И испугался, что она повторится.

— И она повторилась, — тихо сказал Шурик. — Ты уехал. Таня осталась. Думала, ты бросил. Она ждала, писала, а ты не отвечал. Бабка наша, наверное, перехватывала письма. Как тогда, с её собственной любовью.

— Я не знал, — я сжал письма в руках. — Я ничего не знал. Бабка твоя перехватывала письма. Дед молчал. Мы оба стали жертвами их тайны. Их страха. Их нерешительности.

Шурик сидел, уставившись в одну точку. Лампа мигала, тени плясали. Я видел, как по его щеке скатилась слеза.

— Она его любила, — сказал он. — Всю жизнь любила. А он её. И ничего не могли сделать.

— Могли, — я покачал головой. — Могли уехать, бросить всё, начать сначала. Но не решились. Боялись.

— А мы решимся?

Я посмотрел на него. В свете лампы его лицо казалось старым, усталым. Но в глазах горел огонь — тот же, что у Тани, когда она злилась или спорила.

— Мы уже решились, Шурик. Мы здесь. Вместе. Вопреки всему. Вопреки их страхам, их тайнам, их ошибкам.

Он кивнул, но в глазах стояла печаль.

Мы сидели молча, перебирали письма. Где-то внизу залаяла собака, хлопнула калитка. Жизнь шла своим чередом. А здесь, на чердаке, мы хоронили чужую любовь. Долгую, тайную, несчастливую.

— Надо идти, — сказал я наконец. — Таня ждёт. Она должна знать.

Шурик кивнул, но не двигался. Я похлопал его по плечу и начал собирать письма. Аккуратно сложил их в стопку, перевязал бечёвкой. Фотографии положил сверху. Дневник взял в руки.

— Возьмём с собой, — сказал я. — Всё расскажем. Как есть.

Мы спустились вниз, оставив на чердаке только лампу. Она ещё долго горела, освещая пустой сундук, старые фотографии и историю любви, которой не суждено было стать счастливой. Тени плясали на стенах, ветер шумел в крыше, а письма — сотни писем — остались ждать своего часа. Или забвения.

Я сидел на сундуке и перебирал письма, уже не пытаясь их читать, просто держал в руках, чувствуя под пальцами шершавую, пожелтевшую бумагу. Шурик молчал, уставившись в одну точку. Лампа мигала, тени плясали по стенам, по грудам старого хлама, по нашим лицам. Где-то в углу шуршала мышь, но мы не обращали внимания. В голове был полный хаос — мысли о деде, о бабке Тани, о письмах, о той тайной жизни, которую они прожили, скрываясь от всех.

Я взял дневник, перелистнул к последним страницам. Там, после чистой страницы, шла ещё одна запись. Совсем короткая, почти неразборчивая, написанная дрожащей рукой. Чернила расплылись, будто на них попала вода. Или слёзы.

— Тут ещё есть, — сказал я хрипло. — Последняя запись.

Шурик подался ближе, заглядывая через плечо. Я поднёс дневник к лампе, вгляделся в кривые, прыгающие строчки.

— «2021 год. Виталик, если ты читаешь это — прости. Я не успел сказать. Они уже близко. Я чувствую их каждый день. Машины у дома, люди в деревне, взгляды. Не ищи правды. Она убьёт тебя. Живи. Просто живи. И не повторяй моих ошибок».

ГЛАВА 6. РОСТ И ТРЕВОГА

Я вышел на крыльцо с кружкой чая, ещё толком не проснувшись, и чуть не поперхнулся. Очередь на веранду извивалась через весь двор, упиралась в ворота и терялась где-то за забором. Человек пятьдесят, а может, и больше. Я попробовал пересчитать, но сбился после тридцати. [АДРЕНАЛИН: НЕЗНАЧИТЕЛЬНО ПОВЫШЕН] — интерфейс услужливо отметил моё состояние. Стояли, сидели на корточках, курили, переговаривались. Кто-то с детьми, кто-то с рюкзаками, кто-то с оружием — не сдавать, а с собой, для защиты. В глазах у одних читалась надежда, у других — усталость, у третьих — настороженность. Были и такие, кто смотрел нагло, оценивающе, будто приценивался.

Настя сидела за шатким столиком, который Шурик сколотил из старых досок буквально за день. Столик стоял на веранде, прикрытый от возможного дождя козырьком, но сегодня светило солнце, и девушка работала почти в полевых условиях. [НАСТЯ: УРОВЕНЬ 0 ЗДОРОВЬЕ 105/110] — нулевая, но держится. Перед ней громоздились стопки бумаг, планшет, телефон, кружка с остывшим чаем. Девушка выглядела так, будто не спала неделю — синяки под глазами, волосы растрепаны, губы закушены до крови. Но пальцы летали по экрану планшета с удивительной скоростью, а голос звучал ровно, без сбоев, хотя она повторяла одно и то же уже сотый раз за утро.

— Фамилия, возраст, профессия, есть ли медицинские навыки, — тараторила она, даже не глядя на очередного посетителя. — Если есть семья — укажите состав. Особые примечания, если были стычки с законом или с другими группами. Всё честно, мы проверяем.

Перед ней стоял мужик лет сорока, в грязной телогрейке, с татуировками на лице. Настоящие наколки — перстни на пальцах, кресты на скулах, какие-то блатные письмена на лбу. [МУЖИК: УРОВЕНЬ 2 ЗДОРОВЬЕ 345/350] — мелькнуло в интерфейсе, когда я на него посмотрел. Он ухмылялся, щурился на Настю, и от этой ухмылки у меня внутри всё похолодело.

— А зачем тебе, красавица? — спросил он, растягивая слова. Голос низкий, хриплый, с противной слащавостью. — Хочешь, я тебе другие навыки покажу? Не хуже твоих медицинских будут. Я много чего умею, проверено.

Настя побледнела, но выдержала взгляд. Голос её не дрогнул, хотя пальцы на миг замерли над планшетом:

— Следующий.

Татуированный не сдвинулся с места. Он облокотился на столик, навис над Настей, почти касаясь её лица своим. От него разило перегаром, потом и ещё чем-то кислым.

— Я с тобой разговариваю, — сказал он уже жёстче. — Ты чё, не слышишь? Или думаешь, что если ты тут главная, то можно бычить?

Шагнул вперёд, сжав кулаки, но из-за спины Насти уже вырос Шурик. [ШУРИК: ЗДОРОВЬЕ 110/110] — нулевой, но монтировка в руках делала его очень убедительным. Откуда он взялся — не знаю. То ли в мастерской был, то ли за дровами ходил. Но сейчас стоял, сжимая в руке монтировку, и смотрел на татуированного в упор. Глаза у Шурика были холодные, спокойные, даже какие-то пустые. Таким я его ещё не видел.

— Проблемы? — спросил он тихо.

Татуированный оценил монтировку, оценил взгляд Шурика, оценил меня, подходящего сзади. [АДРЕНАЛИН: ПОВЫШЕН] — интерфейс зафиксировал. Усмехнулся, но отошёл.

— Да нет, какие проблемы, — бросил он. — Я в очередь, как все. Подождём.

Он отошёл, но я видел, как он зыркает по сторонам, как оценивает обстановку, считает людей, запоминает лица, прикидывает, где что лежит. Шурик проводил его взглядом, потом повернулся к Насте.

— Ты как? — спросил он тихо.

— Нормально, — выдохнула Настя. — Спасибо.

— Дальше так и работай, — Шурик кивнул на толпу. — Если что — я рядом.

Он отошёл, но недалеко — пристроился на крыльце с монтировкой в руках, делал вид, что чинит перила. На самом деле караулил.

Я подошёл к нему, присел рядом на корточки.

— Кто это? — спросил тихо, кивнув в сторону очереди.

— Не знаю, — Шурик покачал головой. — Но таких много стало. В последнюю неделю особенно. Я Насте помогаю, присматриваю. Уже трёх таких выпроводил.

— Почему их так много?

— Сам подумай, — он покосился на меня. — «Нереальность» не только героев рождает. Она и мразь всякую наружу вытаскивает. Тем, кто раньше по подворотням прятался, сейчас раздолье. Можно безнаказанно убивать, грабить, насиловать. И ещё опыт за это капает. Чем больше насилия — тем выше уровень.

Вспомнились рассказы беженцев про «Чистильщиков», про Хорта, про банды, которые жгут деревни и убивают всех подряд.

— Думаешь, они засланные?

— Не знаю, — Шурик пожал плечами. — Может, и нет. Может, просто твари почуяли, что можно безнаказанно творить что хочешь. Но проблем с ними будет много. Надо Борису сказать, чтобы присмотрел за этими. И другим тоже.

Я кивнул. [ОПЫТ: 26%] — напомнил интерфейс. Надо. И не только Борису — всем нам надо быть начеку. Мир снаружи был опасен. Но мир внутри, похоже, становился не лучше.

Зашёл в медпункт ближе к вечеру. Таня обещала показать новые запасы медикаментов — Воронов подогнал через своих целую партию, надо было разобрать, рассортировать, понять, чего ещё не хватает. Но как только я переступил порог, понял, что сейчас не до показа. В небольшой приёмной, переделанной из бывшей гостиной, яблоку негде было упасть. На скамейках вдоль стен сидело человек десять, не меньше. Кто-то с перевязанными руками, кто-то с фингалами под глазами, кто-то держался за бок и тихо стонал. В углу, на старой кушетке, лежал парень лет двадцати с залитым кровью лицом. Таня металась между ними, быстрая, сосредоточенная, зелёные глаза горели лихорадочным огнём. Рядом сновала Катя, подавала бинты, инструменты, растворы. [КАТЕРИНА: ЗДОРОВЬЕ 108/110] — держится. Лица у обеих были усталые, осунувшиеся — видно, что работают без отдыха уже не первый час.

Глава 6 ч. 2

Мы сидели в маленькой комнатке, которую Таня оборудовала под свой кабинет. Стол, заваленный бумагами, картотека, кушетка для осмотра. За окном уже стемнело, горела настольная лампа, выхватывала из темноты усталое лицо Тани. Зелёные глаза в этом свете казались почти чёрными, под ними залегли глубокие тени. Она сидела, обхватив кружку с чаем руками, и смотрела куда-то в стену. В комнате пахло лекарствами и усталостью.

— Ты как? — спросил я, садясь напротив.

— Устала, — ответила она просто. — Очень.

Я молчал, давая ей время собраться с мыслями. Таня не любила жаловаться, и если уж сказала, что устала, значит, дело действительно плохо.

Она поставила кружку, пододвинула ко мне стопку листов. Графики, цифры, заметки, какие-то пометки на полях. Я смотрел и не верил глазам. Аккуратные столбики, проценты, всё разложено по полочкам. Она всё это собирала, считала, анализировала — в перерывах между перевязками и операциями, в те редкие минуты, когда могла присесть и выдохнуть.

— Это за последние две недели, — Таня водила пальцем по строкам, останавливалась на каждом пункте. — Из ста двадцати трёх новичков, которые прошли через медпункт — тридцать один с явными признаками агрессивного поведения. Не просто вспыльчивые, не просто нервные, а именно склонные к насилию. Те, кто получает удовольствие, когда могут кого-то ударить, унизить, сломать. Это четверть, Виталик. Двадцать пять процентов.

— Может, они просто напуганы? — спросил я. — Сама знаешь, что война с людьми делает. Страх, стресс, адреналин. Люди срываются. Кто-то становится трусливее, кто-то — агрессивнее.

— Нет, — Таня покачала головой. — Я видела таких. И не раз. Ещё в скорой, когда на вызовах работала, насмотрелась. Есть люди, которые получают удовольствие от насилия. Это не защитная реакция, не способ выжить. Это их природа. У них глаза горят по-другому, когда они рассказывают, как кого-то били. Для них «Нереальность» — не способ выжить, а способ безнаказанно убивать. И качаться на этом. Чем больше боли причинишь — тем больше опыта получишь. Чем страшнее смерть — тем выше бонусы.

Посмотрел на цифры. Тридцать один человек. Среди них наверняка тот татуированный, что к Насте приставал. И ещё десятки таких же. Они уже среди нас. Ходят по хутору, едят нашу еду, спят в наших домах. Улыбаются нам в лицо, а за спиной точат ножи. [ОПЫТ: 26%] — интерфейс напомнил о себе.

— Что делать будем? — спросил я.

— Нужен отбор, — Таня откинулась на спинку стула, потёрла виски. — Тесты, наблюдение, собеседования. Нельзя пускать всех подряд. Нужно смотреть, кто к нам идёт. Разговаривать, узнавать прошлое, искать тех, кто уже успел отметиться в драках или в чём похуже.

— А если они уже внутри? Если уже влились, ходят среди нас, улыбаются, делают вид, что свои?

— Значит, будем отслеживать, — Таня пожала плечами. — И жёстко пресекать любые попытки насилия. Кодекс нужен, правила. Чтобы каждый знал: за агрессию против своих — исключение. Без вариантов.

— Исключение из клана — это смерть, — напомнил я. — Без регенерации, без защиты, без группы. Они просто не выживут снаружи. Особенно если у них были враги.

— Знаю, — Таня не отвела взгляда. — Но выбора нет. Если мы не остановим их сейчас, они разложат клан изнутри. Будут запугивать слабых, создавать свои группировки, драться за власть. И тогда умрёт больше. Намного больше. И наши, и чужие, и те, кто ни при чём.

Я молчал. Она была права. Как всегда.

— Хорошо, — сказал я. — Готовь предложения. Завтра соберём совет. Всех.

На следующий день мы собрались за большим столом. Все свои: Таня, Борис, Лина, Сергей, Песков, Василий, Катерина. [БОРИС: 876/900] [ЛИНА: 405/420] [СЕРГЕЙ: 876/900] [ПЕСКОВ: 765/800] [ВАСИЛИЙ: 618/650] — все на месте. Настя в углу с блокнотом — записывать, фиксировать, запоминать. Шурик у двери — не за столом, но рядом, на всякий случай. Димка, как обычно, пристроился у печки с каким-то проводом, рыжая макушка торчала, но все уже привыкли, что он везде суёт свой нос.

Я рассказал о том, что узнал. О татуированном, о драках, о тридцати одном проценте. Таня подтвердила цифрами, разложила свои графики, показала выкладки. В комнате стало тихо. Даже Димка перестал возиться с проводом.

Борис стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули кружки.

— Я же говорил! — рявкнул он. — Надо мочить их сразу, пока не оклемались! Выбрать десяток самых отбитых — и в расход! Показательно, чтобы остальные боялись. Ночью, тихо, никто и не узнает.

— Молодой, горячий, — Песков покачал головой. — Война — это не стрельба по своим. Если мы начнём убивать без суда, мы ничем не будем отличаться от тех, с кем воюем. Мы станем такими же монстрами.

— А что ты предлагаешь? — Борис набычился, кулаки сжались. — С ними нянчиться? Уговорами заниматься? Они наших порешат, пока мы тут в демократию играем. Я своих людей знаю, они долго терпеть не будут.

— Я предлагаю не убивать, а контролировать, — подала голос Лина. Она сидела в своём обычном углу, поджав ноги, но глаза горели холодным огнём. — Наблюдение за новичками. Испытательный срок. Система штрафов и наказаний. Кто нарушил — сначала предупреждение, потом — принудительные работы, потом — исключение.

— А если не поможет?

— Тогда исключение, — Лина пожала плечами. — Но только после суда. Совета. Где будут все стороны. Чтобы потом никто не мог сказать, что мы без суда и следствия людей убиваем.

Василий поднял руку, привлекая внимание:

— Экономически — да, это выгодно. Исключённые теряют регенерацию и защиту. Это смертный приговор в одиночку. Значит, мало кто рискнёт нарушать правила. Если будут знать, что за этим последует.

— А если рискнут? — спросил Сергей.

— Значит, будут иметь дело со мной, — усмехнулся Борис. — И с моими ребятами. Мы их проводим до ворот. Лично.

Катерина поправила очки, откашлялась:

— Юридически — надо оформить. Устав клана. Кодекс. Подписи. Чтобы потом не говорили, что мы самосуд устроили. Чтобы каждый, кто вступает, знал правила игры и соглашался с ними добровольно.