Несущие свет

Большие надежды

Комната сияла обманчивой чистотой: яркий свет удобно скрывал нахально осевшую в углах пыль, создавая таким образом иллюзию первозданного совершенства. В центре стоял большой письменный стол с гладкой, почти зеркальной столешницей. На нем лежали перья, а рядом — развернутый свиток, испещренный замечаниями и схемами. Вдоль стен располагались богато украшенные шкафы с идеально упорядоченными книгами. Их дверцы были чуть приоткрыты, в любой момент предлагая доступ к необходимым знаниям. Кресла с высокими спинками и искусно вышитыми подушками сияли завидной элегантностью. В одном из них сидел Хранитель, и его мягкий ореол органично сливался с безмятежной атмосферой вокруг.

Упершись взглядом в парящую перед ним Сферу Распределения, он, казалось, не замечал больше ничего. Этот шедевр небесной инженерной мысли выглядел как голографический шар, испещренный мириадами слабо светящихся точек, которые представляли души живущих на Земле людей. Каждые несколько секунд вспыхивали новые точки, знаменуя рождения, тогда как другие угасали. Эти ушедшие души Сфера без труда сортировала: те, что загорались белым светом, возносились на Небеса, серые переходили в Чистилище, а самые темные опускались по спирали к черному ядру — вратам в Ад.

Легким движением пальцев Хранитель приблизил случайно выбранную часть Сферы, словно смахнув по экрану небесного планшета, только с куда большим достоинством. Ранее далекие точки превратились в миниатюрные портреты, и каждый был помечен числом. Большинство из них были двузначными и знаменовали обычные души, которые жили идеально посредственной жизнью. Среди них изредка попадались и трехзначные — у тех, кто обладал огромной силой.

То, что неискушенный наблюдатель мог принять за пророчество или предначертанную судьбу, на деле представляло собой всего лишь оценку, пусть и точную, но не обязывающую. Никто на самом деле не знал, будет ли обозначенный дар потрачен с умом и как он проявится. Сфера не делала различий между, например, великим полководцем, гениальным поваром и одаренным хирургом, а потому вполне могла присвоить каждому из них одинаковые показатели возможного таланта.

Впрочем, сегодня Хранитель не обращал внимания на эти рейтинги. Его задача была более фундаментальной: он анализировал работу механизма сортировки. Он остановил взгляд на группе из нескольких душ и внимательно проследил за тем, как алгоритмы распределили их по соответствующим местам. Все работало гладко, но Хранитель знал, что не стоит расслабляться. Система была хороша, очень хороша, но еще не совершенна.

С минуты на минуту должен был появиться новый отчет о «сбоях» — другие архангелы использовали именно это слово, как будто речь шла о настоящих неисправностях. Разумеется, Сфера работала без ошибок. Если ей не удавалось принять решение, дело направлялось в Небесный Суд для традиционного рассмотрения, только и всего. Но судьи не горели желанием тратить свое драгоценное (и, по общему мнению, весьма переоцененное) время, норовя переложить максимум своей работы на искусственный интеллект, а потому упрямо выпячивали каждый просчет Сферы, словно норовя задеть ее создателя побольнее. В такие моменты все будто забывали о том, что некоторые души просто не поддавались оценке с помощью алгоритмов и требовали индивидуального подхода.

Дверь за его спиной тихо заскрипела. Хранитель слегка повернулся и увидел, как в комнату вошел ангел с тонкой папкой под мышкой.

— О, Раэль. Приятно тебя видеть.

Тон был гораздо более холодным, чем предполагали эти вежливые слова. Впрочем, искренность, в отличие от вежливости, никогда не была в Раю обязательной.

Раэль, как всегда, спокойный, отвесил легкий поклон.

— Мое почтение, Хранитель. Уриэль шлет вам привет и новый отчет о недавних сбоях Сферы.

Улыбка Хранителя, и без того не слишком широкая, заметно померкла, стоило ему взглянуть на папку. Неудивительно, что она была толще, чем в прошлый раз. Больше страниц, больше проблем. Таково было его бремя.

— Хорошо, я изучу его, — сухо ответил он.

Раэль протянул бланк.

— Прошу подтвердить получение.

Хранитель тяжело вздохнул, сел за стол и принялся заполнять многочисленные пустые поля. Тем временем Раэль неспешно прошелся по комнате, с демонстративным равнодушием озираясь по сторонам. Подойдя к секретеру в дальнем углу, он незаметно скользнул рукой к небольшому амулету на бархатной подушечке, беззвучно подхватил его, и тот исчез под плащом.

Когда он подошел обратно, документ был готов и подписан. Раэль невозмутимо взял его и собрался уходить, но любопытный голос Хранителя остановил его:

— А как поживает ваш подопечный?

— Все по-старому, — беззаботно пожал плечами ангел. — Ничего нового.

— Совсем? Должно же было случиться хоть что-то, — настаивал Хранитель.

— Я уже говорил и повторю еще раз: при определении его рейтинга произошла явная ошибка. Никакой он не особенный.

Это мнение было широко распространено на Небесах, но Хранитель не хотел даже слышать ни о чем подобном. Он следил за работой Сферы от самого момента ее создания и не имел поводов полагать, что она была способна на просчеты. Поэтому он лишь вежливо отмахнулся и коротко произнес:

— Быть такого не может. Продолжайте наблюдать.

Раэль с неохотой кивнул и удалился. Хранитель подождал, пока дверь за ним плотно закроется, и снова вернулся к Сфере. Приблизив один из ее секторов, он открыл перед собой карту сонного городка. Почти все его жители имели идеально скучные и почти неприметные двухзначные номера. И только над одним, словно неоновая вывеска, пылало ярко-красное число — 999.

Еще один день в Аду

Шахтерский городок Темная Лощина только начинал просыпаться. Солнечные лучи едва пробивались сквозь плотный утренний туман. Машина Данила пробиралась по узким улочкам, тогда как мысли его блуждали в лабиринте сожалений о прошлом и будущем, таком же мрачном, как сегодняшний рассвет. Его жизнь, круговорот рабочих будней с перерывом на сон и редкий перекус, была похожа самый медленный в мире поезд, который полз по бескрайним полям рутины без всякой надежды добраться до новой станции. Но сегодня Данил не мог избавиться от ощущения, что поезд может сменить направление. Или по крайней мере сделать неожиданную остановку.

Тем временем впереди показались знакомые очертания его дома, вернувшие его к реальности. Как и все остальные, он представлял собой незамысловатую коробку со скрипучими половицами, тусклыми окнами и занавесками, знававшими лучшие времена. Данил тихо припарковал машину, поднялся по крыльцу и открыл дверь с такой осторожностью, с какой обычно пробираются мимо спящего медведя. Внутри было темно, и только слабый свет из кухни нарушал мрак. Его жена, Виолетта, сидела за столом, зажав в руках кружку с кофе, словно это было единственное, что удерживало ее на плаву. Заслышав шаги, она даже не повернула голову.

— Привет. Снова не выспалась, да? — тихо спросил Данил, снимая куртку и вешая ее на крючок у входа.

— С чего бы мне высыпаться? — буркнула Виолетта, не отрывая глаз от кофе. — Ты знаешь, мне сложно заснуть, когда тебя нет.

— Знаю, и мне жаль, — мягко ответил Данил, опускаясь в кресло напротив. — Но желающих работать ночью особо нет. А нам нужно оплачивать счета, Виолетта.

— От твоей работы только хуже, — ответила она наконец, подняв усталые глаза, в которых было больше изнеможения, чем гнева. — С каждым днем ты все больше отдаляешься от нас.

Данил хотел возразить и сказать, что делает все возможное, чтобы удержать семью на плаву. Но слова казались пустыми. Что он мог сказать такого, чего не говорил уже тысячу раз? Что он пытается сдержать данное отцу обещание — поддерживать семейный бизнес, несмотря на то что шахта иссякала, а рабочие уходили один за другим, медленно, но верно? И что это стало чем-то вроде оков, которые теперь невозможно снять? Все это выглядело бы просто как оправдания. Виолетта же устала их слушать — а он, в свою очередь, устал что-то доказывать.

— Я делаю все возможное, — пробормотал он, хотя это прозвучало скорее как вопрос, чем как ответ.

— Правда? — она приподняла бровь, а затем покачала головой, как будто этот разговор был для нее уже давно завершен. — А мне кажется, ты просто сбегаешь. Ты уже много лет «делаешь все возможное», Данил. Если это лучшее, чего ты добился, то… Я даже не хочу знать, где бы мы были, если бы ты старался меньше. Или, не дай Бог, застрял на стадии «я просто делаю что могу».

Он хотел сказать, что она ошибается. Что он бежит не от нее, не от их жизни, а от удушающего груза ответственности, который, казалось, становился все тяжелее с каждым днем. Впрочем, иногда ему действительно хотелось оказаться как можно дальше отсюда, и в последнее время все чаще.

Их разговоры давно стали такими — натянутыми, запутанными в паутине невысказанных разочарований и старых, потерявших остроту аргументов. В каком-то смысле любовь еще была жива, но теперь она щедро приправлялась взаимными укорами и закатыванием глаз. Каждый день, проведенный в шахте, словно отрезал от Данила ломоть за ломтем, и каждый раз, возвращаясь домой под тихое неодобрение Виолетты, он все больше становился бледной тенью себя настоящего.

Чуть позже наверху раздался стук ног по половицам. Дочери проснулись, а значит, у Данила было около пяти минут до первой стычки нового дня. Сделав глубокий вдох, он приготовился к предстоящему испытанию: по лестнице спускалась Ева с таким выражением лица, на которое способны только подростки, — нечто среднее между холодным безразличием и кипящим презрением. Следом за ней показалась София. Ее спокойное лицо было открытым и вежливым, а на губах играла слабая улыбка, словно младшая дочь пыталась сгладить ту бурю, которую готова была разразить старшая.

Они прошли на кухню. Ева, едва заметив его присутствие, опустилась на стул и вяло потянулась за хлебом, словно показывая, как мало ей хотелось находиться здесь. В отличие от нее, София медленно налила себе кашу, размеренными движениями создавая в комнате ощущение спокойствия.

— Как дела в школе? — спросил Данил, стараясь говорить непринужденно, и опустился локтями на стойку.

— Как будто тебе не все равно, — фыркнула Ева.

— Конечно, нет. Я просто...

— Занят. Знаю, — перебила она, с досадой махнув рукой. — Каждый раз одно и то же, папа. На прошлой неделе был школьный спектакль, помнишь? У меня была главная роль. Мама была там, в первом ряду, и поддерживала меня. А ты? Тебя не было.

Данил открыл рот, чтобы оправдаться, но Ева еще не закончила.

— Ты знаешь, каково это: стоять на сцене и всматриваться в лица, надеясь увидеть там своего отца? Но нет, без шансов.

Данил беспомощно развел руками, припечатанный тяжестью вины.

— Ева, я...

— Да, я понимаю, работа важнее, — вклинилась она, беря еще один ломоть хлеба. — Мама постаралась сгладить эту ситуацию, но все равно. Может, в следующий раз ты наконец появишься хоть где-то — например, в моей жизни?

— Я стараюсь. Ты же знаешь.