Неупокоенные

1. Не говори с мёртвыми

Ноги скользят по дороге. В кармане у пояса поёт телефон. Голова гудит, чудная, пустая. Раздавили с другом пол-литра самогона. Он — отрубился. А я решил идти. До своей деревни. Рядом же — двадцать километров.

Почему его так развезло? Меня — нет. Старею, что ли?

Бред лезет в голову непрошеным гостем. По сторонам — белые поля. Мертвые. И из этой черноты полезли дурные мысли. Волки. Маньяки. Луна светит неестественно ярко. Почти как днем. Виден каждый камешек, торчащий из-под корки снега.

Тепло. Но это самогон греет изнутри. На градуснике у друга было минус двадцать. Конец ноября, а снега — кот наплакал.

Иду. Смотрю под ноги, на луну, снова под ноги. И вдруг — краем глаза. Белый силуэт. Кто-то стоит на обочине.

Подхожу ближе. Музыку в телефоне убавляю.

Девушка. Длинное белое платье. Босиком. Переминается с ноги на ногу, дышит на ладони. Длинные, до пояса, черные волосы колышутся в такт слабому ветерку.

— Что вы тут делаете? — вырывается само собой.

Я в ступоре. Она же замерзнет насмерть. Здесь, на дороге. Совсем скоро.

Она поворачивается. Ее глаза — две черные дыры, бездонные, вбирают в себя лунный свет и не отдают ничего.

— Помогите мне добраться до дома, — голос жалобный, почти детский.

— Конечно.

Снимаю с себя куртку, накидываю на ее плечи. А ноги? Босые ноги на снегу?

— Только не бойтесь.

Поднимаю ее на руки. Она невесомая. Словно полая внутри. Сухая береста, а не человек.

— Где ваш дом?

Молча указывает пальцем вперед. В сторону моей деревни.

— Хорошо.

Иду быстрее. Осталось десять километров. Девушка не издает ни звука. А я, оставшись без куртки, начинаю коченеть. Пронизывает до костей. С ее-то легкостью можно и бежать... но дорога скользит, предательски уходит из-под ног. Упасть сейчас — последнее дело.

Давящую тишину нужно разорвать. Что угодно.

— Как долго в нашей деревне живешь? Я всех знаю, а тебя... впервые вижу. И как тут оказалась, на дороге-то?

— Уже год.

Снова тишина. Ни слова о том, зачем она здесь, в белом платье, на ночной дороге.

— Теперь ясно, — выдавливаю я. — Я осенью прошлого года тут был. Потом учеба, дела. К бабушке никак не вырвешься. С головой ушел. Даже летом за книжками сидел. А ты учишься? Работаешь?

Смотрю на нее. Лицо бледное, почти фарфоровое. Лет двадцать. Не больше.

— Работаю, — голос тихий, почти шепот. — Фельдшером у вас в деревне. Нравится помогать старикам.

Она улыбается. И в тот же миг по ее щеке, сверкая в лунном свете, скатывается слеза. Хочу стереть, но руки заняты. А она... она будто не чувствует ее вовсе.

— Хорошая работа. Я и сам в меде, на последнем курсе. Завтра — обратно в город.

Деревня уже близко. Видны первые огни.

Ветер усиливается, впивается в спину ледяными иглами. Ясно одно — болезнь неизбежна. Завтра температура, жар. Но я не пропущу учебу. Ни за что.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Надо говорить. Нельзя дать ей уснуть. Иначе — конец.

— Аня.

Слово повисает в воздухе и тает. Игра в одни ворота.

— Я Вадик. Приятно познакомиться. Хоть и не при самых...

— Спасибо, — перебивает она. — Я согрелась. Забирай куртку, а то сам замерзнешь.

— За меня не переживай. Во мне самогон... не даст замерзнуть.

Но самогон уже выветрился. Голова прочистилась до ледяной, мучительной ясности. Холод обжигает оголенную шею. Ладно. Главное — Аня.

— Где твой дом?

Она указывает на первый дом на въезде. Большой, темный.

Подходим. Калитка закрыта.

— Ты одна живешь?

— С родителями.

Стучу. Тишина. В окнах — ни единого проблеска света. Подношу ее к лавочке, сметаю рукавом снег. Сажаю. Сам — через забор. Засов со скрипом поддается.

Поднимаю ее вновь и подхожу к крыльцу. Замок на двери дома.

— Ключ где?

— Не знаю.

Что делать? В голове — пустота.

— Ладно. Переночуешь у нас. Утром разберемся.

Несу ее к бабушкиному дому. Вхожу, опускаю на пол. Заглядываю в спальню. Бабушка спит.

Вешаю куртку. Снимаю обувь. Провожаю Аню в свою комнату.

Она садится на кровать. Я сажусь у ее ног. И замираю.

Ноги. Ее босые ноги... они идеально чистые. Сухие. Розовые, будто она только что из теплой ванны, а не брела по снегу. На них нет ни грамма грязи, ни корочки льда, ни признака обморожения.

Смотрю на нее и не понимаю. Ничего не понимаю.

Аня молча ложится. Я накрываю ее одеялом, движения механические, разум отказывается работать.

— Сейчас согреешься.

Сам падаю в кресло. Глаза слипаются. Вижу, как Аня медленно моргает. Ее глаза в полумраке — совсем как у зверя. Блестящие, неотрывные.

Отворачиваюсь, чтобы не смущать. Закрываю глаза. Проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от первого луча в окне. Все кости ноют. Поднимаюсь, тянусь. Смотрю на кровать.

Пусто.

На кухне гремит посуда. Бабушка у печки. Стол ломится от блинов.

— Баб, а где девушка?

— Какая девушка? — она оборачивается, всматривается в меня.

— Вчера... я девушку принес. Дом ее был заперт. Легко одета...

— Я с семи на ногах. Никого не видела.

Значит, ушла. Надеюсь, родители вернулись.

— Ну-ка, расскажи подробнее, что за девушка-то? — бабушка садится за стол. Я сажусь рядом и рассказываю.

Словно током бьет. Она хватается за голову.

— Горе-то какое!

— Что?

— Мертвого домой принес!

— Я не понимаю...

— Эту девушку четыре месяца назад машина на том самом месте сбила. С тех пор она там и стоит. Домой просится. Подвозили ее... у тех людей потом горе случалось. Родители ее сбежали, не смогли здесь оставаться. А старик один... впустил ее к себе. Через неделю его нашли холодного. — Бабушка всхлипывает. — А я ведь еще пожить хотела...

— Да что за бред! — отмахиваюсь.

И зря.

***

Проходит неделя. Я стою в этом же доме. Передо мной — гроб. Внутри — бабушка. Смотрю на нее и понимаю: это я виноват. Это я принес смерть в дом.

2. Призрак в деревенском доме

Полночь. Я сижу перед экраном ноутбука, и тут на почту приходит письмо.

«Прошу вас о помощи. В моем доме живет призрак. Пожалуйста, избавьтесь от него. Адрес…»

Ни имени. Ни подробностей. Одно лишь холодное сообщение, брошенное в цифровую пустоту. И как я, экстрасенс в третьем поколении, должен что-то понять?

Пальцы сами выстукивают ответ:

«Расскажите подробнее. И еще — я не работаю бесплатно. Бесплатна только консультация».

Ответ приходит мгновенно. Словно кто-то ждал, уставившись в экран.

«Приезжайте. Все расскажу на месте. Призрак уже рядом…»

На этом — обрыв.

Шутники. Должно быть. Какая глупость — ехать в богом забытую дыру из-за чьего-то больного розыгрыша.

Телефон вибрирует в тишине. Загорается уведомление из банка. Зачисление. Сумма заставляет сердце пропустить удар. Она больше моей стандартной ставки. Внизу, мелким шрифтом:

«Скорее приезжайте!»

И вот я уже тянусь за курткой. Деньги — вот что цепляет по-настоящему.

Тридцать минут по навигатору. Дорога кажется вечностью. Глаза слезятся от встречных фар и дико хочется спать.

Приезжаю.

Дом. Одинокий, темный. Но в одном окне — щель света, тусклая, как предсмертный вздох.

Открываю калитку. Скрип железа режет тишину. Подхожу к двери. Стучу.

— Открыто, — доносится изнутри женский голос. Сдавленный, до боли знакомый страх в его тоне.

Я вхожу.

Девушка. Лет двадцати пяти. Сидит за кухонным столом и вся дрожит, будто в лихорадке. В ее белых пальцах — нож. Лезвие ловит отсвет лампы.

— Вы целы? — мой голос звучит тихо. Делаю осторожный шаг.

Осматриваюсь. Никого. Только наша двойная тень, пляшущая на стенах. Подхожу ближе. Заглядываю в комнату — зияющую провалом кромешной тьмы. Оттуда веет холодом. И становится жутко.

Настоящий призрак? Если да — пора уносить ноги. Я с таким не работаю.

Я — мошенник. Не экстрасенс. Я прихожу, стучу в бубен, разбрасываю соль и ухожу с деньгами. Номера клиентов блокирую. Чтобы не кричали, что я жулик. Я и сам это знаю.

Но есть исключения. Если клиент — красивая девушка… Грех не закрутить роман. Месяц, два. Пока не надоест. Пока не найдется кто-то повеселее.

В общем, я не только мошенник, но и бабник. Да, грешу. Но другой жизни не знал.

Отец этим занимался. Водил меня с собой. Так я и научился — обманывать чужие страхи.

А в шестнадцать он исчез. Оставил меня с матерью, прикованной к инвалидному креслу. Нужно было на что-то жить. Я и пошел по его стопам. Брал копейки — подростку больше не дадут. Работал на окраинах, чтобы не встретить старых клиентов.

Я не верю в призраков. Людям просто мерещится. А нам, фальшивым экзорцистам, это только на руку. Хороший заработок.

Мама, когда узнала, кричала. Потом смирилась. Мы ведь не выжили бы без этих денег. Но она заставила меня поклясться. Заработаю на учебу — и завяжу. Выучусь. Стану законопослушным.

Я не сдержал слово. До сих пор вру, стоя у ее могилы.

Плохой сын. Но за годы этой легкой работы понимаешь — это не работа. Это мечта.

Так я думал. Пока не переступил порог этого проклятого дома.

— Расскажите, что случилось? — сажусь напротив, не сводя глаз с ножа.

— Я купила этот дом неделю назад, — она говорит, не поднимая головы. — Шум по ночам. Думала, мыши. Наставила ловушек. Ни одна не сработала. А сегодня… сегодня я сидела за компьютером и услышала голос. Женский. Он назвал меня по имени. Я вышла — никого. Вернулась… и тут началось.

Она поднимает глаза. Смотрит в черноту комнаты.

— Дверцы шкафов захлопали. Мебель поползла по полу. Словно ураган ворвался в дом.

— Призрак сейчас там? — перебиваю я.

— Не знаю. Я выбежала, схватила нож. Свет заморгал. Потом все стихло. И тогда… тогда я увидела их. Глаза. Во тьме. Смотрели на меня. Секунды две. И пропали.

Ее рассказ обжигает. По моей спине бегут мурашки.

— Я помогу, — говорю я, и голос предательски дрожит.

Достаю из сумки бубен. Начинаю ходить по дому, отбивая нервный ритм. Подхожу к порогу комнаты. Страх сжимает горло. Включаю свет — ничего. Щелкаю выключателем снова и снова. Темнота. Лишь тусклый свет монитора выхватывает из мрака очертания мебели.

Бью в бубен. Сыплю соль. В конце — окропляю все «святой» водой. Из-под крана.

Возвращаюсь к хозяйке.

— Я прогнал его.

— Правда? — она поднимает на меня свои карие глаза. В них — надежда, смешанная с ужасом.

Я улыбаюсь своей самой обаятельной улыбкой. Подхожу. Беру ее за руки. Холодные, дрожащие пальцы.

— Не бойтесь. Вы в безопасности. Если хотите, могу остаться до утра. Оберегать ваш сон.

— Тогда прошу, останьтесь.

Внутри все ликует. Эта ночь сулит быть яркой. Я уже предвкушаю. Еще один роман обеспечен.

Девушка, так и не назвавшаяся, отходит к шкафу.

— Можете оказать мне небольшую услугу?

— С радостью.

— Выкрутите лампочку в комнате. Я принесу новую. Без света там... жутко.

Беру стул. Иду в комнату. Встаю на него. Пальцы нащупывают лампочку. Выкручиваю.

Она возвращается. Вручает мне новую. Вкручиваю. Свет вспыхивает, режет глаза ослепительной болью. Я зажмуриваюсь, поворачиваюсь к ней.

— Ну вот и...

Снизу на меня смотрит обезображенное лицо. Кожа сползла, обнажая почерневшую кость.

— Спасибо, — звучит хриплый, проржавленный голос.

Сердце останавливается. Я отшатываюсь, падаю со стула на диван, прижимаюсь спиной к стене.

— Что ты с ней сделала?! — кричу я.

— С кем?

Внезапно — лицо снова нормальное. Та самая девушка. Смотрит на меня с наивным недоумением.

— Ты... — я тычу в нее дрожащим пальцем.

— Даже не понял, с кем разговаривал. Посмешище! — ее смех — звук бьющегося стекла. И снова — мерзкая маска смерти на ее лице.

— Изыди! — нервно кричу я.

Она делает шаг. Потом еще один. Пахнет тлением и старой пылью.

— Я тебя убью, — ее шепот обжигает ухо. Она запрокидывает голову. Будь она живой, свернула бы себе шею.

3. Лесоруб

— Жуткая деревня, — вырвалось у меня само собой.

Слова повисли в воздухе, липкие и неуместные. За лобовым стеклом, призрачные скелеты изб тонули в буйстве крапивы и лопухов. Казалось, сама земля не приняла их, выталкивая на поверхность.

— Не то слово, — Костин голос прозвучал тихо, будто он боялся потревожить молчание, что окутало это место.

Я сглотнул комок в горле.

— Может, ну его? Поедем домой.

Солнце пекло крышу машины, но внутри меня будто подтаял лёд. Холодок заструился по позвоночнику. Я чувствовал на себе тяжёлый, неподвижный взгляд сотни невидимых глаз. Здесь что-то было. Что-то, что наблюдало.

— Какой домой?! — Костя фыркнул, но в его глазах мелькнуло то же напряжение. — Контент нам нужен. Сам видел, как нас закидали упоминаниями об этом месте. Умоляли снять! Нельзя зрителей подводить.

Он был прав. Комментарии плодились, как грибы после дождя. Легенда о призраке с топором, бродящем по деревне, будоражила умы. Я покопался в архивах. И нашёл.

Дело было в 1989-м. Не просто убийство — бойня. Резня.

Выжившие, а их были единицы, всё и рассказали. Генка-лесоруб. Ушёл в чащу одним, вернулся... другим. Будто изнутри его кто-то выел, оставив одну чёрную сердцевину. Зверем стал. Рычал на всех, кто попадался на пути.

А потом наступила ночь. Первой он зарубил жену. Потом пошёл по избам. Не стучал. Двери не держали — он выламывал засовы одним ударом плеча. Входил. Наступала тишина, взрыв крика, и он выходил, весь в том, что когда-то было жизнью. Обходил всю деревню, каждый дом. Пока горстка ребятишек не смогла добежать до ближайшего городка, до милиции.

Те примчались на рассвете. Застали его посреди села, у почерневшего столба. Он стоял, не двигаясь, и облизывал лезвие топора. Медленно, с наслаждением, будто сладкий мёд. Увидел милиционеров — кинулся. Но против пистолета не попрёшь. Застрелили его. Вот только тела не нашли. Будто сквозь землю провалился. Или его забрало то, что вселилось в него.

История на этом кончилась. А мы с Костей решили приехать. Но сейчас, в этой стальной капсуле, легенда пахла не экшеном для хайпа, а холодным потом и смертью. А что, если Генка не умер? Что если он всё ещё здесь? Холодная игла прошла по моим рёбрам.

Я взял камеру и вышел. Воздух был густым и сладковато-прелым. Костя, покряхтывая, повозился с запасной батареей и последовал за мной.

— Ладно, — он окинул взглядом улицу-призрак. — Сначала крупным планом заснимем самые убитые дома, потом внутри. Может, пятна крови остались. Я направо, ты налево.

Он ушёл, его шаги быстро растворились в гнетущей тишине. Я послушно отснял фасады, облупленные, слепые. Подошёл к первому дому. Калитки не было — лишь груда трухлявой щепы.

Дверь висела на одной петле. И на её выцветшей древесине, как шрамы, зияли удары топора.

Я щёлкнул фонариком и переступил порог. Пыль заклубилась, заставив меня закашляться. Внутри был хаос — мебель перевёрнута, вещи разбросаны. В спальне... я застыл. Повсюду, на стенах, на полу, на кровати — чёрные, бархатистые пятна. Пыль пыталась их скрыть, но они проступали сквозь неё, жирные и вечные. Это была не просто грязь. Это была сама смерть, въевшаяся в дерево.

Я отступил. Давила не пыль — давила сама атмосфера этого места. В следующие избы я не пошёл. Не было нужды. Я знал, что найду там то же самое.

У машины я прождал друга минут десять. Костя вернулся. Лицо его было серым.

— Тоже видел? — спросил он, не глядя на меня. — Эти пятна?

— Видел, — я сглотнул. — Даже представлять не хочу, что тут творилось.

— Почему он это сделал? — Костя уставился в сторону деревни.

— Кто его знает. Может, с головой проблемы были. А может, нечисть какая в него вселилась.

— Нечисть — для сказок, — Костя мотнул головой, но в его глазах читалась неуверенность. — А вот сдвиг по фазе — дело житейское. С виду тихий, а внутри... чёрное что-то зреет. Проснулось оно в нём. Понюхал крови, зверь внутри ожил... и понеслось. Ладно, — он резко выдохнул. — Пошли на погост. Говорят, всех тут и похоронили.

Тракторами вырыли братскую могилу — длинную, бесформенную яму — и закопали. Сколотили кресты, пригвоздили фотографии и на этом всё.

Мы подошли к кладбищу, и меня охватило чувство, будто мы нарушаем тишину могил. Оно было не заброшенным, оно было... проглоченным. Земля затягивала его, как болото. Больше половины крестов вросли в почву по самую перекладину, остальные стояли, покосившись, готовые рассыпаться в труху от порыва ветра. От фотографий не осталось и следа — солнце и ливни десятилетиями стирали лица в небытие.

Я включил камеру. Тяжелая, холодная, она стала моим щитом. Двадцать минут я водил объективом по этому месту забвения, а Костя за моей спиной бубнил для будущего закадрового текста — о спешке, о равнодушии, о том, как быстро хоронят чужие трагедии.

— Пойдем, — сказал я. — Надо по светлоте до города добраться.

— А может, останемся? Переночуем. Снимем ночью. Чтобы зрители потом обделались от восторга.

— Нет уж, — я резко обернулся к нему. — Я тут не останусь. У меня уже от этого места поджилки трясутся. Да и вдруг этот урод жив? Сидит в какой-нибудь конуре и точит свой топор, ждет, когда стемнеет.

— Бредишь. Ему тогда сорок было. Даже если выжил чудом — дряхлый старик. Топор не поднимет, — фыркнул Костя, но усмешка вышла кривой.

Мы вернулись к машине. Я бросил последний взгляд на дом, что стоял чуть в стороне, крепкий, будто время его не тронуло. И застыл.

В окне, на фоне пустоты, стоял он. На его плече лежало длинное, тяжелое лезвие топора.

— Ты... ты его видишь? — прошептал я, тыча пальцем в стекло.

Я боялся моргнуть. Моргнул — и его не стало.

— Кого увидел? — Костя подошел ближе, всматриваясь в пустую раму.

— Я его видел! В том окне! — мой палец все еще дрожал, указывая на точку в темноте.

— Не гони волну! Слишком глубоко влез в историю, вот мозги и пляшут, — он хлопнул меня по плечу.

4. Покойный дед спас внука

— Бабуль, я приехал!

Голос гулко отдается в доме. Бросаю сумку на пол. Скидываю кроссовки. Из спальни доносится шарканье, скрип половицы, и вот она возникает в дверном проеме. Опирается на трость. Те же огромные очки, которые пожирают ее лицо, делая глаза бездонными, как два черных озера.

— Иди скорее, обниму. Год почти не видела.

Подхожу. Обнимаю. Она пахнет старой древесиной, сухими травами и временем.

— Совсем большой. Выше меня. Скоро взрослым станешь, забудешь.

— Не забуду. Каждое лето буду приезжать.

Она хмыкает. Ее пальцы, легкие и костлявые, как птичьи лапки, сжимают мое запястье.

— Чай пить будем. Расскажешь про родителей. Когда уже ко мне соберутся? Совсем в своем городе закопались.

— Садись, я сам.

Беру заветные кружки из серванта, ставлю на стол. Заварка густая, как смола. В холодильнике — банка с прошлогодним клубничным вареньем и стопка блинов. Пахнет детством.

Излагаю новости ровным, отрепетированным голосом: у папы повышение, у них ремонт, приедут, как только закончат. Бабушка слушает, прищурившись за своими стеклами, и я вижу, что она не верит. Не верит, что они приедут.

— В школе как?

— Тяжело. Эта программа новая... Девятый класс впереди. Хоть бы его одолеть. Про одиннадцатый я даже не мечтаю.

— Не волнуйся так, — отпивает она чай, обжигаясь, но не показывая виду. — Люди и с девятью классами жизнь строят. Главное, чтоб дело по душе было. Определился?

— Повар-кондитер... или программист. Или, может, после армии по контракту.

— Нет, — отрезает она резко, и в голосе впервые слышится сталь. — На повара. Всегда в тепле, и голодным не останешься. А эти компьютеры... мишура. Игрушки. — Она отставляет кружку. — Но тебе решать. Тебе с этим жить.

Я киваю. Ее слова падают в меня, как зерна, но почва внутри — моя. Мне решать.

После чая она идет печь пирожки. Ну, как идет... Я настаиваю.

Спускаюсь в подполье. Воздух густой, спертый, пахнет землей. Набираю картошки. Помогаю месить тесто — густое, живое, теплое. Прямо как тогда, при деде. Он всегда стоял тут, у стола, большой и умелый. А я лишь смотрел. А потом его не стало. Сердце. Вроде бы сердце. Никто толком не сказал. Завтра схожу на кладбище. Навещу его.

Пока бабушка возится у раскаленной плиты, подхожу к баку с водой. Заглядываю. На дне плещется мутная лужица. Пусто.

Натягиваю кроссовки. На улице беру два жестяных ведра. Иду к колодцу.

Вечерний воздух неподвижен и прозрачен. В огороде царит идеальный порядок, солдатский порядок, который бабушка поддерживает одной лишь силой воли, хотя ходит, опираясь на палку.

Подхожу к колодцу. Закат — кроваво-багровый, размазанный по краю неба, как варенье по стенке кружки. Завораживает. Не оторваться.

Солнце гаснет. Беру ведро. Цепляю к кольцу на толстой, скрученной из жил цепи. Скрип железа режет тишину. Опускаю его в черную глотку сруба. Слышен отдаленный плеск. Тяну. Мышцы спины и плеч наливаются свинцом. Тяжело. Выливаю воду в ведро. Опускаю снова.

Ведро цепляется за что-то внизу. За старый, сгнивший сруб. Его бы поменять. Кто его будет менять? У отца нет времени.

Дергаю сильнее. Наклоняюсь над черным провалом, вглядываюсь в мрак.

И тут нога скользит по влажной траве. Подкашивается.

Провал в груди. Тихий хруст в щиколотке.

И я падаю.

Кровь в висках взрывается молотом. Адреналин, кислый и резкий, заливает глотку. Руки инстинктивно хватаются за скользкую, мокрую цепь. Пальцы скользят, не удерживая. Металл срывает кожу.

Я лечу.

Вода. Черная, как дегтярная жижа. Ухожу на дно. Ноги упираются в землю. Отталкиваюсь. Всплываю.

Тело пронзает судорога. Огненная игла входит в икры, в бедра. Холод. Не просто холод, а ледяной шок. Сковывает грудь, сжимает легкие. Цепляюсь за цепь. Сердце колотится в горле.

— Помогите!

Крик разбивается о сырые стены. Глохнет в этом деревянном гробу. Кричу снова. И снова. В ответ — давящая, абсолютная тишина. А сверху, через круглое отверстие, на меня медленно сползают густые, бархатные сумерки.

Надо было сказать бабушке. Глупец. Но если я не вернусь, она выйдет. Будет искать. Услышит. Позовет соседей. Этот слабый лучик надежды согревает изнутри.

Пытаюсь карабкаться. Руки дрожат, мышцы одеревенели от холода. Поднимаюсь на метр. Может, меньше. Сил нет. Цепь скользкая. Не удержаться.

Упереться в стены? Нельзя. Колодец слишком широкий. А сруб старый, трухлявый. Тронешь — и он сложится, как карточный домик. Похоронит заживо. Эта мысль обжигает.

Кричу. Голос срывается в хрип. Паника поднимается по позвоночнику, тошнит от страха. Слезы сами текут из глаз, смешиваясь с колодезной водой. Губы дрожат. Руки трясутся. Все тело бьет мелкая, неконтролируемая дрожь. Держусь за цепь из последних сил.

Горло сжато в тисках. Кричать уже не могу. Только хриплый, собачий шепот. Никто не услышит.

— Прошу... помогите...

Ноги онемели. Стали тяжелыми, как из чугуна. Я их больше не чувствую.

Шаги.

Легкий скрип гравия наверху. Кто-то там есть. Подходит к краю. Темный силуэт заслоняет угасающий свет. Мужчина.

— Спасите... — прошу я, и в горле ворочается комок.

— Держись за цепь.

Голос. Глубокий, прокуренный, знакомый до боли. Голос деда.

Я из последних сил впиваюсь в металл. Цепь натягивается. Он тянет. Медленно, неумолимо. Я поднимаюсь из воды. Руки предательски разжимаются. Не могу...

Падение. Снова ледяной удар. Всплеск.

— Встань ногами в ведро! — кричит он сверху, и в голосе слышна тревога. — Обними цепь!

Бултыхаюсь в воде. Нога натыкается на жесть. Вставляю обе ноги в одно ведро. Прижимаю цепь к груди, обвиваю ее руками. Это мой единственный шанс.

Он тянет. Медленно, мучительно. Я поднимаюсь. Метр. Еще. Вот он, край сруба. Его рука — живая, теплая, сильная — хватает мою. Он вытаскивает меня.

Обнимаю его. Прижимаюсь к груди.

— Всё, успокойся. Не плачь, — его ладонь лежит на моей голове. — Беги в дом. Согрейся.

5. Холодная месть

В заснеженном лесу, утопая по щиколотку в сугробах, стояли три подруги. Перед ними, стоя на коленях, вымаливала прощение Лиза. Кровь из разбитого носа добралась до губ и окрасила их в ярко-красный цвет. Слёзы, едва достигнув щёк, превращались в льдинки. Белые длинные волосы девушки местами потемнели от вылитого на них напитка.

Холод был такой, что казалось, сам воздух вот-вот расколется. Но Лиза его не чувствовала. Единственное, что имело значение сейчас — выжить. Заставить их сжалиться.

— Простите меня! — выдохнула она, пытаясь понять, какая из них Катя.

Девушки были похожи, как три отражения в кривом зеркале. Пухлые губы, чёрные, как уголь, широкие брови, занимавшие пол-лба. Ресницы, взмахом которых можно было задуть свечу, казались неестественными, кукольными.

— На меня смотри! — произнесла та, что в центре, в розовой шубе, дорогой и бесчувственной, как её хозяйка. — Зачем ты пялилась на моего парня? Кто тебе дал право?

— Я не знала… Он такой красивый, я просто… — Удар ногой в грудь от Маши прервал её. Лиза склонилась к земле, давясь кашлем.

— Знай своё место, бомжиха! — Даша пнула в неё ком снега своим ботинком на высоченной подошве. Снег забился за воротник, холодными иглами впиваясь в кожу.

— Ну и что мне с тобой делать?

— Простите, — прошептала Лиза, не поднимая головы. Боялась двигаться.

— Нет. Ты должна умереть, — слова Кати прозвучали тихо, чётко, как щелчок предохранителя.

В голове у Лизы что-то щёлкнуло. «Беги или умрёшь». Она рванулась, но Маша и Даша были начеку. Их руки впились в неё.

— Держите её. Я сейчас, — Катя направилась к чёрному «Гелендвагену», открыла багажник и достала монтировку. Железо блеснуло тускло, как мёртвый глаз.

— Ты серьёзно? — спросила Даша, и в её голосе впервые прозвучала трещинка.

— А что? Кто мне запретит? Ты? — Катя монтировку в руках, привычно, будто дирижируя.

— Нет, — Даша отвела взгляд.

— И не бойтесь. Нам ничего за это не будет. Вы же знаете, кто мой отец. Через три дня в Лондон улетим. — Катя на секунду подняла глаза к безоблачному, равнодушному небу.

— Не надо… Вы же не убийцы! — Лиза закричала. — Я никому не скажу! Клянусь!

Мысленно она уже жалела, что согласилась на ту дурацкую поездку, на улыбки незнакомок, предложивших подвезти и подружиться. Мир иногда преподносит такие сюрпризы — маленькие, бытовые ловушки, ведущие в кромешную тьму.

Катя смотрела на неё, как на вещь. Монтировка в её руке замерла. Она шагнула и замахнулась. Маша и Даша отпустили Лизу, и её тело грузно рухнуло в снег, который тут же начал жадно впитывать алое.

— Закидайте её. Чтобы не нашли, — распорядилась Катя, а сама принялась тереть орудие убийства, стирая с металла следы.

Потом они уехали. Смеялись в машине, будто только что смотрели комедию. В клубе Катя рассказывала историю про «одну дуру» — со смехом, с блеском в глазах. Ей поддакивали. Боялись. Отец-губернатор, связи, власть — невидимая, но прочная сеть, оберегающая своих от последствий.

Под утро, развозив подруг, Катя уже почти забыла о лесе. Включила музыку на полную, заглушая тишину. Но когда до дома оставалось чуть-чуть, её пронзил холод. Такой, будто всё тепло мира внезапно иссякло. Она выкрутила печку, но стоило убрать руку, как в салоне запорхали снежинки. Они кружились над пассажирским сиденьем, складываясь в силуэт.

Это произошло за мгновение. Снежинки сплелись в фигуру. Лиза. Сидела, смотря в никуда. Кожа синяя, глаза белые, без зрачков, только губы — ярко-алые, как в тот последний миг.

— Как ты… — начала Катя.

— Пришла за тобой. Я твоя смерть. Холодная смерть.

Ледяная рука схватила её за запястье. Холод пополз вверх, неумолимо, как селевой поток. По руке, на плечо, к шее. Катя кричала, чувствуя, как кровь в её венах кристаллизуется, превращаясь в миллионы острых осколков. Лёд сковал её навсегда, оставив на лице маску чистого ужаса. А потом Лиза исчезла, и на сиденье осталась лишь горсть снега.

Машина, неуправляемая, понеслась к перекрёстку. Водители в пробке коптили, не подозревая о ледяном аде за их спинами. До столкновения оставались метры, когда перед «Гелендвагеном» выросла — из ничего — стена льда толщиной в метр. Удар. Замёрзшая фигура Кати вылетела через лобовое стекло, проскрежетала по асфальту и замерла на «зебре».

Люди бросились помогать. Их крики смолкли, когда они увидели тело. Девушка выглядела так, будто её только что извлекли из глубины векового ледника.

А в это время Маша и Даша спали в своих тёплых постелях. Месть ещё только набирала силу.

***

Маша проснулась вечером от звонка Даши.

— Включи новости. Срочно.

На экране — разбитый «Гелендваген», сдержанный голос диктора: «Трагическая авария… одна погибшая…»

— Я же говорила ей такси вызывать! — голос Даши дрожал.

— Не в этом дело. Надо убираться. Пока о том, что мы сделали не узнали. Ты поняла?

— Поняла.

Маша положила трубку. На кухне родители пили кофе.

— Опять до утра? — мама смотрела с укором.

— Не придирайся. Пусть погуляет перед отлётом, — защитил отец. — В Лондоне учёба, там не до клубов.

— Может, улетим завтра? — села за стол Маша.

— К чему спешка? — насторожилась мать.

— Так… Надоела зима. Хочу уже в новый дом.

— Улетим в четверг, как и договаривались. Сегодня ведь вторник, верно?

— Вторник, — Маша почувствовала, как холодеют её пальцы.

Родители ушли. Маша решила принять ванну. Горячая вода, пена, музыка — на минуту стало легче. Она почти расслабилась, почти забыла.

Свет мигнул. Потом погас. Вода в ванне вдруг стала ледяной. Маша открыла глаза.

Перед ней стояла Лиза. В том самом белом пальто, в крови, с лицом сине-мраморного оттенка.

Маша попыталась закричать, вырваться, но тело не слушалось.

— Не кричи. Никто не придёт, — прошептала Лиза.

Вода вокруг Маши с хрустом превратилась в лёд. Девушка дёрнулась раз, другой, и замерла, с широко открытыми от ужаса глазами.