Неверный. Семья, которой нет

Пролог

Мой муж перестал быть для меня загадкой ровно три года, два месяца и семнадцать дней назад. Не в тот день, когда я нашла в кармане его пиджака чужой шарфик – шелковый, цвета прокисшего вина. И не когда он, забывшись, назвал меня в постели «Лерой». И даже не когда я, включив режим «Найти iPhone» для забытого им планшета, увидела маячок в тихом центре, в двадцати минутах от нашего дома, в час, когда он должен был быть на деловой встрече в другом конце города.

Нет. Загадка испарилась раньше. Она растворилась в тысяче бытовых деталей: в том, как он перестал оставлять утреннюю чашку в раковине, а начал аккуратно мыть ее и ставить на сушку. В новом, непривычном парфюме – с нотками сандала вместо привычного бергамота. В его внезапном увлечении старым французским кино, которое он раньше терпеть не мог. Он создавал нового себя, тщательно, по кирпичику, а я, дура, видела лишь приятные метаморфозы: стал аккуратнее, утонченнее, культурнее. Я хвалила его. Говорила: «Как здорово, что ты открываешь в себе что-то новое в нашем возрасте, Андрей». Ему было тогда сорок семь. Мне – сорок пять.

Детей к тому времени уже не было дома. Аня заканчивала магистратуру в Праге, Игорь уже работал в Москве. Наша большая квартира, выстраданная, выбранная с таким трудом десять лет назад, вдруг стала эхом. В ней зазвучали тихие, посторонние звуки: скрип половицы на балконе (он там курил, думая, что я не знаю), монотонное жужжание холодильника, тиканье напольных часов, подаренных его покойной матерью. И в этом эхе наши голоса, наши «передай соль», «как прошел день?», «завтра надо вызвать сантехника», звучали странно гулко, как будто мы разыгрывали пьесу для пустого зала.

Я думала, это кризис пустого гнезда. Читала статьи, советовалась с подругой Юлькой, та, хохотушка, говорила: «Расслабься, Марин, теперь жизнь для себя начинается! Займись наконец йогой, съезди на море одна!» Я пыталась. Записалась на йогу. Поехала одна в Грузию. Фотографии с горных перевалов, с чашкой горячего вина в старом Тбилиси, я выкладывала в социальные сети, тщательно выбирая фильтры. Андрей ставил лайки. Иногда комментировал: «Красиво!» или «Завидую!». Из его командировок тоже приходили такие же гладкие, туристические фото. Мы стали виртуозными кураторами собственной, правильной жизни.

А потом был тот вечер. Дождливый октябрьский вечер вторника. Я копалась в его старом ноутбуке, который он отдал мне под хранение рецептов и фотографий, хотела найти снимки Игоря с выпускного. В папке «Рабочее» среди скучных таблиц и договоров я нашла файл с названием «Ideas.txt». Открыла.

Это не было любовное письмо. Это было страшнее. Это были обрывки мыслей, как бы набросанные для будущего текста. Возможно, для нее. Или просто для себя. Строчки, от которых кровь отхлынула от лица и застучала в висках.

«...она пахнет не домом, не привычкой. Она пахнет неизвестностью. И молодостью. Не возрастной, а какой-то внутренней, дикой...»

«...когда она говорит, я ловлю себя на том, что просто смотрю на движение ее губ. Не слышу слов. А раньше с Мариной я всегда ждал, когда она закончит свою мысль, чтобы вставить свою, более правильную, более логичную...»

«...боюсь этого тумана, этой всепоглощающей тишины между нами. Мы отстроили идеальную жизнь, как крепость. И теперь сидим в ней по разным башням, стреляя друг в друга взглядами поверх бойниц...»

«...с ней легко. Не потому, что она простая. А потому, что с ней я не должен быть тем, кем стал. Я могу быть тем, кем мог бы быть...»

«...ужасно. Чувствую себя ужасно. Но это единственное, что заставляет меня чувствовать что-то остро. Гвоздь в туфле собственной благополучной жизни...»

Я сидела перед синим мерцающим экраном, и мои руки лежали на клавиатуре, холодные и чужие. Я не плакала. Не кричала. Я просто дышала, очень внимательно, следя за тем, как воздух входит в легкие и выходит обратно. Это было все, на что я была способна. Мой мир, выстроенный за двадцать пять лет брака, не рухнул. Он просто испарился. Стал плоской декорацией, за которой зияла черная, беззвездная пустота.

И в тот момент я поняла главное: я не хочу его терять. Не потому, что люблю. А потому что ненавижу эту пустоту. Потому что моя история, моя биография жены, матери, хозяйки этого дома, была вписана в него. Без него я становилась... никем. Женщиной сорока восьми лет с хорошей, но не головокружительной карьерой (я ведущий архитектор в небольшой, но уважаемой мастерской), с взрослыми детьми, у которых своя жизнь, с квартирой, в которой слишком много тишины.

Я закрыла файл. Выключила ноутбук. Пошла на кухню, заварила себе чай – ройбуш, который он не любит. И приняла решение. Молча, про себя, как принося обет.

Я не буду устраивать сцен. Не буду рыться в телефоне. Не буду следить. Я буду ждать. Я буду изучать. Я узнаю его заново. Этого нового Андрея, который боится тумана и ищет гвоздь в туфле. Я стану этим гвоздем. Но не в туфле. В его сердце. Или в том, что он теперь называет сердцем.

Это была не война за любовь. Это была война за территорию. За наше общее прошлое, которое он пытался предать. За наше будущее, которое он хотел украсть у меня и подарить какой-то... Лере. За мое собственное «я», которое он своим молчаливым предательством низвел до роли обслуги в крепости-музее.

Я посмотрела в темное окно, где отражалась моя фигура – еще стройная, волосы, окрашенные в дорогой каштан, чтобы скрыть седину, лицо, на котором горечь пока только намечалась легкой складкой у губ.

«Хорошо, Андрей, — прошептала я своему отражению. — Ты хочешь тайн? Хочешь текста, которого нет? Хочешь чувств, которые жгут? Я научусь. Я выучу этот язык. И я напишу наш роман сама. До последней точки. До последней, предсмертной строки. А ты даже не поймешь, когда перестанешь быть автором и станешь... просто персонажем. Моим персонажем».

Глава 1. Каталог отсутствий

Сегодня суббота. Он сказал, что поедет на дачу один – нужно поправить забор, подготовить участок к зиме. Раньше мы делали это вместе. Это был наш ритуал: термос с чаем, бутерброды, старая одежда, смех над криво забитым гвоздем. Теперь ему «нужно побыть одному, чтобы сосредоточиться».

Я не стала возражать. Кивнула, сказала: «Хорошо. Возьми мою красную куртку, там на участке холодно». Куртка – кричаще-алая, дутая. Он ее ненавидит. Я это знаю. Я наблюдала, как он сжал губы, но промолчал, отправляя ее в сумку. Маленькая победа. Капля яда в его уединение.

После его отъезда я не стала заниматься йогой или смотреть сериал. Я провела ревизию.

Я начала с его кабинета. Не с обыска – с изучения. Я прикоснулась к корешкам книг на его полке. Появились новые: что-то по современной поэзии, которую он раньше называл «графоманским стоном», книга по импрессионизму. Я открыла ее на первой странице. Никакой дарственной надписи. Просто куплено. Для нового себя. Или для того, чтобы блеснуть перед ней знанием?

В шкафу его одежда пахла не нашим стиральным порошком, а чем-то другим. Более резким, мужским. Он сменил средство для стирки. Сам. Тайком. Почему? Потому что она подарила ему пробник «того самого аромата, который так идет мужчинам»? Или потому, что наш, с оттенком лаванды, напоминал ему слишком сильно о доме, о быте, обо мне?

Я спустилась в гараж. Его машина была на даче, но я стояла посреди запаха бензина, старой резины и пыли и смотрела на пустое место. Здесь, на стене, всегда висел ключ от газового баллона для мангала. Ключа не было. Он взял его с собой. На дачу, где газовый баллон давно пуст. Значит, он взял его по привычке. Или... чтобы отдать кому-то? Может, у них есть свое место? Садовый домик? Бывшая лесная сторожка? Мой мозг, острый от боли, начал строить догадки, одна нелепее другой.

Вернувшись в дом, я села в нашей гостиной, на его любимом кресле у камина (камин фальшивый, электрический, но он любит смотреть на имитацию пламени). И составила в уме каталог.

Каталог отсутствий Андрея Петровича Сомова, моей законной половины, в возрасте пятидесяти лет:

1.Отсутствие взгляда. Его глаза скользят по мне, как по знакомой мебели. Они фиксируют присутствие, но не видят сути. Когда-то он мог смотреть на меня минутами, и мне было жарко от этого взгляда.

2. Отсутствие смеха. Не того, вежливого, в ответ на мою шутку. А того, заразительного, когда он хохотал до слез, схватившись за живот, и я смеялась просто от вида его смеха.

3. Отсутствие спонтанности. Все запланировано. Секс – в субботу вечером (если нет усталости). Поход в ресторан – к дню рождения или годовщине. Поездка – только по брони. Его жизнь превратилась в бизнес-план, а я из соучредителя превратилась в рядового сотрудника.

4. Отсутствие раздражения. Он больше не злится на меня. Не спорит. Он уступает. Соглашается. Уходит в другую комнату. Его безразличие – самая страшная форма предательства.

5. Присутствие чужого запаха. Не всегда. Иногда, едва уловимо, в воротнике рубашки, на подушке с его стороны. Дорогой, холодный, чуждый парфюм. Сандал и черный перец. Запах другой женщины.

Я сидела в его кресле, вдыхая этот новый, чужой запах, доносившийся с вешалки в прихожей, и понимала, что моя задача – не вернуть старые отсутствия. Их не воскресить. Моя задача – создать новые присутствия. Настолько яркие, неудобные, острые, чтобы они вытеснили из его мира эту тихую, удобную Леру с ее сандаловым ароматом.

Первым делом нужно было узнать врага. Увидеть ее. Понять, с чем я борюсь.

Я взяла его старый планшет, который он оставил. Зашла в облачное хранилище. Пароль он не менял – это был день рождения Игоря. Я нашла папку «Курсы французского». Он ведь начал учить язык полгода назад? «Для работы, для перспектив», — сказал тогда. В папке были скучные учебные PDF. И одна фотография, случайно попавшая туда, судя по названию файла «IMG_4578.jpg».

Я открыла ее.

Это было групповое фото. Небольшая компания в уютном кафе. Андрей, еще двое мужчин его возраста, и три женщины. Молодые. Лет по тридцать-тридцать пять. Все улыбаются в камеру, на столе бокалы с вином. Мои глаза сразу нашли ее. Я узнала ее безошибочно, интуитивно, как зверь. У нее были длинные, пепельные волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Большие серые глаза, широко расставленные, как у сиамской кошки. Улыбка не в камеру, а чуть в сторону, загадочная. На ней был простой свитер крупной вязки, но сидел он на ней так, что обрисовывал хрупкие плечи и небольшую, упругую грудь. На ее тонкой запястье – множество тонких браслетиков, один, кажется, со славянским оберегом. Рука лежала на столе рядом с бокалом Андрея. Почти касаясь.

Она была не красавицей. Но в ней была эта... внутренняя легкость. Та самая «молодость, не возрастная, а дикая», о которой он писал. Она смотрела на мир, и мир, казалось, был для нее игрой, увлекательным квестом. В отличие от меня, для которой мир был проектом, который нужно было грамотно реализовать.

Ее звали, скорее всего, Валерия. Лера. Моя Лера.

Я увеличила фотографию, вглядываясь в ее глаза. В линию губ. В неприметную серебряную сережку-гвоздик в ее мочке уха. Я изучала ее, как шпион изучает цель. Во мне не было ненависти к ней. Пока. Было холодное, леденящее любопытство. Что она дает ему? Что находит в нем она? Пятидесятилетнего, начинающего седеть у висков, с намечающимся животиком, мужчину с грузом прошлого и ипотеки?

Глава 2. Фон

Вторник. День начинается как обычно. Звонок будильника в семь. Я встаю первой, пока он ворочается с боку на бок, не открывая глаз. В ванной — два стакана, две зубные щетки в общей подставке. Его — с истрепанной щетиной. Моя — аккуратная, электронная. Мы уже давно не синхронизированы в этих утренних ритуалах. Он приходит, когда я уже наношу крем на лицо, вчитываясь в отражение: новые ли это морщины у глаз или просто тень от ночи?

Завтрак — тихий. Он поглощен новостями на экране планшета, я составляю список дел в блокноте. Настоящий список. И ментальный — для плана. Сегодня ключевое событие — вечерний «звонок-разведка». Все остальное — фон, на который я должна аккуратно нанести первый мазок.

— Сегодня совещание в восемь, помнишь? — говорит он, отрываясь от экрана и допивая кофе.

— Помню, — киваю я, отрезая кусочек сыра. — Очень поздно. Постараюсь не ждать с ужином.

— Да, не надо, — он встает, относит чашку в раковину. — Поем что-нибудь с коллегами.

Коллеги. Удобное, всеобъемлющее слово. Оно может означать кого угодно. В том числе и ее. Серая кошка с браслетами на тонкой руке.

— Хорошо, — говорю я. — Только не ту пиццу из ларька у вас на углу, у тебя потом изжога.

Он улыбается коротко, без участия глаз.

— Постараюсь.

В 8:30 он уходит. Я стою у окна кухни, наблюдая, как он садится в свою темно-серую машину, заводит ее и плавно выезжает со двора. Он аккуратный водитель. Предсказуемый. Как и во всем.

Первая часть моего плана на сегодня не связана с ним напрямую. Она связана со мной. «Этап 1: Преображение». Я должна начать создавать свои «отсутствия».

Я иду в спортзал. Не в свою привычную, уютную студию йоги, а в мощный, стеклянный и хромированный фитнес-клуб в бизнес-центре. Тот, где абонемент стоит как небольшой отпуск. Я покупаю его на месяц, наличными. Регистрируюсь под своей фамилией — пусть будет. Но я выбираю не групповые занятия, а персональные тренировки с тренером-мужчиной. Молодым, подтянутым, с оценивающим взглядом, в котором читается профессиональный интерес и легкая, ненавязчивая проверка на прочность.

— Вы в отличной форме для своего возраста, — говорит он, Максим, после тестового занятия. Он весь блестит от пота и энтузиазма.

— «Для своего возраста» — это лишнее, Максим, — отвечаю я, вытирая лицо полотенцем. Мой голос звучит ровно, но в нем слышится сталь. — Давайте просто работать над результатом. Сила, выносливость. Я не хочу просто «поддерживать тонус». Я хочу стать сильнее.

Он слегка поднимает брови, затем улыбается — уже по-другому, с уважением.

— Будет сделано. Вы сами назначили планку. Держитесь.

Я выхожу из клуба, и все тело приятно ноет. Это другая боль. Не боль от статичных поз йоги, а живое, мышечное жжение. Я чувствую себя не «поддерживающей форму женщиной бальзаковского возраста», а кем-то, кто бросил вызов. Себе. И, косвенно, ему.

Следующий пункт — парикмахерская. Но не моя привычная, где мне уже лет десять делают аккуратное каре с мелированием. Я иду в модную, дерзкую студию, интерьер которой больше похож на лофт галереи. Молодой стилист с синими прядями в волосах, Алиса, крутит мою прядь в пальцах.

— Что хотите? Освежить цвет? Подровнять?

— Я хочу изменить, — говорю я, глядя на нее в зеркало. — Я не знаю, что именно. Но я устала от этого. — Я провожу рукой по своим волосам.

— Рискнем? — в ее глазах загораются огоньки.

— Рискнем.

Через три часа я выхожу на улицу. Ветер подхватывает мои волосы, и они рассыпаются по плечам не привычным каштановым шлейфом, а чем-то вроде медно-золотистого хаоса. Она не просто осветлила их — она добавила сложное многомерное окрашивание, с тенями и бликами. Стрижка небрежная, асимметричная, с длинной челкой, которая падает на глаз. Я почти не узнаю себя в витринах магазинов. Я выгляжу… современно. Опасно. Не так, как жена Андрея Сомова.

Я фотографирую себя на телефон. Не селфи, а снимок, сделанный отражением в огромном зеркале в студии. Я в черной футболке, волосы в беспорядке, взгляд прямой, оценивающий. Я отправляю фото Ане: «Новый образ. Нравится?»

Ответ приходит почти мгновенно: «Мам, ты бомба!!! Серьезно! Что вдохновение нашло?»

Я улыбаюсь. Искренне. Дочь видит не маму в халате, а женщину. Это начало.

Вечером, в 18:30, я готовлю ужин. Но не для него. Для себя. Я делаю тартар из тунца с авокадо — блюдо, которое он не любит за «сырость». Включаю джаз, не наш привычный фоновый «Радио Джаз», а что-то резкое, саксофонное, с диссонансами. Наливаю бокал холодного совиньон-блана. Сажусь за кухонный остров одна. Ем медленно, смакуя. Я не тороплюсь. Я наслаждаюсь этой новой версией себя, сидящей в нашем доме, но как будто в гостях.

В 19:40 я отодвигаю тарелку. Поднимаюсь в кабинет. Беру стационарный телефон. У меня странно сухие ладони. Это азарт. Азарт разведчика перед первой вылазкой.

Я смотрю на часы. 19:44. Я жду еще минуту. Дышу ровно. В 19:45 ровно набираю его мобильный.

Он берет трубку после третьего гудка.

— Алло? — его голос чуть напряжен, фоновый шум неясен.

— Андрей, привет, это я, — говорю я спокойно, даже слегка извиняющимся тоном. — Извини, что отвлекаю, ты же на совещании?

Глава 3. Зеркало для героя

Среда. Я просыпаюсь от вибрации будильника на телефоне в 6:30. Рядом — его спина, монолит под серым одеялом. Я осторожно выскальзываю из постели, чтобы не разбудить. В ванной, глядя на свое отражение с новыми, пока еще непривычно яркими волосами, я чувствую легкую, спортивную ломоту во всем теле. Это приятно. Это напоминание о вчерашней победе над собой.

Одеваюсь в новую, купленную вчера же, темно-бордовую форму для фитнеса. Она облегает, подчеркивая еще не идеальные, но уже не расплывшиеся формы. Я не смотрю в его сторону, когда ухожу. Пусть проснется в пустой спальне. Пусть почувствует мое «отсутствие».

Тренировка в восемь — это пытка. Максим не дает спуску. Приседания, становая тяга с скромным, но для меня значительным весом. Пот льется ручьями, дыхание сбивается. Я стискиваю зубы и делаю. Каждое движение — это удар по той Марине, что позволила себе стать фоном. Каждое «еще один подход» — это шаг к новой.

— Вы — машина! — кричит Максим, хлопая меня по плечу в конце сессии. Его лицо сияет от профессиональной гордости. — Откуда столько злости?

— Из ниоткуда, — выдыхаю я, едва стоя на ногах. — Она просто есть.

Возвращаюсь домой в десять. Он уже должен быть на работе. Но его машина стоит на месте. Захожу — в доме тихо. Иду наверх. Дверь в спальню приоткрыта. Он сидит на краю кровати, в пижаме, и смотрит в телефон. На лице — странное, отрешенное выражение. Он не услышал, как я вошла.

— Ты не на работе? — спрашиваю я, останавливаясь в дверях.

Он вздрагивает, резко гасит экран и поднимает на меня взгляд. В его глазах мелькает что-то похожее на панику, которую он тут же подавляет.

— Голова болит, — говорит он хрипло. — Решил позже выехать. Ты… с тренировки?

— Да, — киваю я, заходя в комнату. Я вся еще влажная, лицо раскрасневшееся. Подхожу к своему комоду, начинаю вытаскивать чистое белье. — Максим чуть не убил меня. Но я жива.

— Максим? — он повторяет имя, и в его голосе звучит непроизвольное, едкое удивление.

— Мой тренер, — поясняю я, поворачиваясь к нему. Я вижу, как его взгляд скользит по моей фигуре в облегающей влажной одежде, задерживается на открытых руках, на линии талии. Он смотрит. По-настоящему смотрит. Впервые за долгие месяцы. Это не взгляд мужа. Это взгляд мужчины, оценивающего женщину. Пусть и с недоумением. — Молодой, амбициозный. Очень требовательный. Мне это нравится.

Я произношу это легко, почти небрежно, и иду в ванную, оставляя дверь приоткрытой. Включаю душ. Через стеклянную дверцу душевой кабины я вижу его размытый силуэт. Он все еще сидит на кровати, не двигаясь.

Когда я выхожу, завернутая в большое банное полотенце, он стоит у окна.

— Ты сегодня на презентацию к немцам? — спрашиваю я, растирая волосы вторым полотенцем.

Он оборачивается. Его лицо напряжено.

— Да. В семь. Может, задержусь.

— Понятно. А голова пройдет?

— Надеюсь.

Я подхожу к нему, останавливаясь в шаге. Пахну своим новым гелем с цитрусовыми и имбирем.

— Знаешь, а мне сегодня позвонила Лена из «Интерьеры плюс», — говорю я, глядя в окно на двор. — Предлагает срочный проект. Рестайлинг кофейни в центре. Очень крутой, очень дерзкий заказчик. Молодой владелец, из IT. Говорит, устал от минимализма, хочет «барокко в цифровую эпоху».

Я выдумываю на ходу. Но Лена — реальный человек, мой старый знакомый дизайнер. И проект, в общем-то, существует, просто я от него отказалась пару недель назад, сославшись на загрузку. Теперь я его воскрешаю, как призрак.

— И что? Возьмешь? — спрашивает он. В его голосе — интерес. Не к проекту, а к тому, что я вообще об этом говорю. Раньше я делилась с ним рабочими моментами только в виде жалоб на скучных клиентов или радости от удачного контракта.

— Думаю, да, — говорю я, поворачиваясь к нему. — Мне… интересно. Это вызов. И заказчик… необычный. Говорит, что хочет, чтобы пространство «проговаривало текст, которого нет». Поэтично, правда?

Я смотрю ему прямо в глаза, произнося эту фразу. «Текст, которого нет». Ту самую, украденную из его файла метафору. Я произношу ее естественно, как будто это просто красивые слова клиента.

Он бледнеет. Буквально. Кровь отливает от его лица. Он отводит взгляд.

— Да… поэтично, — бормочет он. — И… сколько это займет времени? Этот проект?

— О, это будет интенсивно, — говорю я, с легкой, деловой усталостью в голосе. — Встречи, обсуждения, эскизы. Возможно, придется иногда задерживаться. Или встречаться в нестандартных местах. Он, кажется, любит работать ночами в каких-то лофтах.

Я создаю ему зеркало. Свое собственное «задержусь», свои «нестандартные места», своего загадочного, «поэтичного» клиента. Я вижу, как эта информация оседает в нем, как яд, медленный и пока неопознанный.

— Будь осторожна, — говорит он наконец, и в его голосе звучит не забота, а что-то другое. Раздражение? Тревога? — Эти молодые IT-шники… они непредсказуемы.

— В отличие от нас, предсказуемых? — мягко уточняю я.

— Да. В отличие от нас.

Наступает неловкое молчание. Он первым его прерывает.