Невеста его отца

Глава 1

Юлия

Последней каплей стал взгляд отца. Не отчаяние - с отчаянием я научилась справляться. Не злоба - злоба хоть что-то, хоть какое-то топливо для жизни. Нет. Это была тихая, беспросветная покорность. Он смотрел на разбитую чашку на полу, осколки фамильного фарфора, разлетевшиеся по стертому до дыр ковру, и в его глазах не было ни вспышки гнева, ни досады. Пустота. Как будто эта чашка была последним символом чего-то, что уже давно умерло, и он только сейчас позволил себе это признать.

- Ничего страшного, пап, - голос мой прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине нашей гостиной. - Соберу.

Я присела на корточки, стараясь не смотреть на маму. Она сидела в своем кресле у окна, закутанная в потертый плед, и смотрела в дождь за стеклом. Казалось, она не здесь. Ее тело было здесь, изможденное болезнью, которое мы больше не могли лечить как следует, а душа - где-то далеко, где нет боли, нет унизительных разговоров с кредиторами, нет этого вечного запаха лекарств и страха.

Осколки были острые. Один впился в подушечку пальца, выступила капля крови. Я сунула палец в рот, прикусив ранку. Солоноватый вкус металла и боли. Так было проще - концентрироваться на мелкой, физической боли, чтобы не сойти с ума от той, что разрывала изнутри. Дверной звонок прозвучал как выстрел.

Мы все вздрогнули. В наш дом уже давно не звонили с такой наглой, уверенной настойчивостью. Кредиторы стучали. Друзья, ставшие бывшими, звонили редко и с виноватой интонацией. Этот звонок был властным. Требующим. Лицо отца побелело. Он метнул на меня быстрый, панический взгляд. «Ждали?» - спросил я беззвучно. Он отрицательно мотнул головой. Я подошла к двери, вытирая руки о старые джинсы. Сердце колотилось где-то в горле. Я потянула ручку.

Он стоял на пороге, заслонив собой весь серый, промозглый день. Не просто высокий. Монолитный. Дорогое пальто цвета мокрого асфальта, идеально сидящее на широких плечах. Лицо с резкими, словно высеченными чертами - ни единой лишней эмоции. И глаза. Холодные, пронзительные, цвета стального лезвия. Они скользнули по мне, быстрые, как сканер, оценивающие, задерживающиеся на мгновение дольше необходимого, а затем перешли на отца, который замер позади меня.

- Виктор Петрович? - произнес он. Голос был ровным, бархатным, но в нем чувствовалась сталь. Он не спрашивал, можно ли войти. Он констатировал факт своего появления.

И он вошел. Прошел в гостиную, его взгляд скользнул по потрескавшимся обоям, по потертой мебели, по маме в кресле, не выразив при этом ни капли осуждения или жалости. Просто фиксировал. Как аукционист осматривает лот, определяя степень его уценки.

- Алексей… Соколов, - отец произнес его имя сдавленно, будто ему не хватало воздуха. - Не ожидал.

- Дело, Виктор Петрович. Всегда по делу, - Соколов повернулся ко мне. - А это, полагаю, ваша дочь? Юлия.

Он сказал мое имя, и от его произношения по спине пробежали мурашки. В его устах оно звучало как собственность.

- Юля, можешь… принести чаю? - попросил отец, и в его голосе сквозила такая беспомощность, что мне стало стыдно за него. Стыдно за нас всех.

-Не трудитесь, - Соколов мягко, но не допуская возражений, остановил меня жестом. - Я ненадолго. Хотел лично оценить ситуацию.

Он снова посмотрел на меня. Пристально, не скрывая интереса.

- Воля в глазах видна. Хорошо. Сильные гены - это ценно.

Меня будто обдали кипятком. Он говорил обо мне, как о породистой лошади. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти снова впиваются в старые заживающие ранки на ладонях.

- Алексей, я… я стараюсь, ты же видишь, положение… - начал отец, и его унизительное, заискивающее нытье заставило меня сгореть со стыда.

- Я вижу, Виктор Петрович, - Соколов перевел на него свой ледяной взгляд. - Я вижу долги, которые продолжают расти. Я вижу бизнес, который является не бизнесом, а памятником твоей нерешительности. Я вижу больную жену, которой требуется клиника, которую ты не можешь ей обеспечить. И я вижу единственный актив, который у тебя остался. - его взгляд снова вернулся ко мне. - Ее.

В воздухе повисла тишина, густая, как смола. Мама тихо всхлипнула у окна. Отец опустил голову.

- Что вы хотите? - выдохнула я. Мой собственный голос показался мне чужим.

Алексей Соколов сделал ко мне шаг. Он пах дорогим парфюмом, кожей и властью. Этот запах пьянил и пугал одновременно.

- Я предлагаю сделку. Простую и ясную, как стакан воды. Ты выходишь за меня замуж. Становишься моей женой. Я оплачиваю все долги твоего отца. Я обеспечиваю твоей матери лучшее лечение в мире. Я возвращаю твоей семье имя и положение. А ты… - он слегка склонил голову, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. - Ты выполняешь супружеские обязанности. Рожаешь мне наследника. И являешься лицом моего дома. Ты получаешь стабильность, безопасность и роскошь. Они - жизнь. Я - красивую, молодую, податливую жену. Все довольны.

Мир сузился до его стальных глаз. Я слышала, как отец задышал чаще, слышала тихий стон матери. Я чувствовала запах безнадежности нашего дома, вперемешку с его дорогим парфюмом.

- А… любовь? - прошептала я, сама понимая, насколько глупо и инфантильно это прозвучало.

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно.

- Любовь- это химия, Юлия. Гормональный всплеск. Я предлагаю тебе нечто более долговечное. Фундамент. Я покупаю твою свободу, а ты покупаешь будущее своих родителей. Справедливо.

- Я… я не знаю вас, - попыталась я найти опору, но почва уходила из-под ног.

- Узнаешь. Я не тиран. Я - прагматик. Ты будешь жить в прекрасном доме, носить прекрасные вещи, путешествовать. У тебя будет все. Кроме, пожалуй, иллюзий. Но они тебе и не нужны.

Я посмотрела на отца. В его глазах была мольба. Немая, отчаянная мольба. «Соглашайся, - говорил его взгляд. - Спаси нас». Я посмотрела на маму. Она смотрела на меня, и в ее глазах впервые за долгие месяцы был проблеск чего-то живого - надежды. Жуткой, продажной, но надежды. Я была товаром. Последним ценным активом разорившейся семьи. И покупатель стоял передо мной, уверенный в своем праве, в своей силе, в том, что я сломаюсь.

Глава 2

Следующие несколько дней пролетели в тумане унизительной суеты. Дом опустел - маму, с ярким, неестественным румянцем на щеках, забрала скорая по вызову Алексея, чтобы отвезти в частную клинику. Отец, внезапно получивший аванс в виде оплаты самых жгучих долгов, метался между юристами и банками, не глядя на меня. А я сидела в своей комнате и пыталась осознать, что моя жизнь теперь разделена на «до» и «после». До - была я, студентка, мечтавшая о стажировке в Италии, влюблявшаяся в недостойных парней и спорившая с отцом о политике. После - была я, вещь, ожидающая перевозки в новый футляр.

Переезд в дом Алексея был обставлен с той же бездушной эффективностью, что и вся сделка. За мной приехал водитель на черном, блестящем автомобиле, в салоне которого пахло так же, как и от самого Алексея - кожей, деньгами и холодом. Я смотрела в окно на уходящие знакомые улицы, чувствуя себя узником, которого везут в крепость. Крепость оказалась современным, угрюмым особняком из стекла и бетона, врезавшимся в склон холма. Он не был похож на дом. Он был похож на штаб-квартиру корпорации, чьим логотипом, казалось, была моя новая фамилия.

Меня встретила строгая женщина лет пятидесяти - экономка Лидия. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, был точной копией взгляда ее хозяина.

- Господин Соколов ждет вас в холле, - сказала она без предисловий. - Прошу вас.

Я последовала за ней по скользкому каменному полу, мои шаги отдавались гулким эхом в стерильной тишине. Ни души, ни звука. Казалось, даже воздух здесь был фильтрованным и лишенным жизни.

Холл был огромным помещением с панорамным окном во всю стену, открывавшим вид на город, лежащий внизу, как россыпь бриллиантов. И на фоне этого вида стоял Алексей. Он был без пиджака, в темной рубашке с расстегнутым воротником, и держал в руке бокал с коньяком. Он улыбнулся мне, и эта улыбка была холодной и довольной.

- Ну вот, - произнес он. - Нравится?

Я не успела ответить - заикаться о том, что этот бункер из стекла наводит на меня тоску, было бы смешно. Из-за лестницы, ведущей на второй этаж, донесся шум - громкие, неуклюжие шаги, и чей-то насмешливый, немного хриплый голос.

- Отец, ты там свою новую покупку распаковываешь? Интересно, а брак будет виден?

И он появился. Он сбежал с лестницы, словно несясь по склону горы, а не по полированному камню. Лет двадцати пяти, не больше. В потертой черной футболке, джинсах с прорехами на коленях и в тяжелых ботинках, оставлявших на полу следы. Его волосы были темными и непослушными, будто он только что встал с постели, а в карих глазах плясали чертики дерзкого, вызывающего веселья. Он был полной противоположностью отцу - живой, горячий, неотесанный ураган в этом выверенном до миллиметра пространстве. Я застыла. Алексей вздохнул, раздраженно, но без настоящего гнева.

- Данила. Поздоровайся с гостьей.

Парень - Данила - остановился в паре метров от меня, засунув руки в карманы. Его взгляд, тот самый, полный огня и насмешки, скользнул по моим простым джинсам и футболке, по моему лицу, задержался на мгновение дольше, и я почувствовала, как по моей коже пробежали мурашки. Не от страха. От чего-то другого. Острого и запретного.

- Гостья? - он фыркнул. - Слышал, ты теперь официально объявил охоту на молодежь. Поздравляю, пап. На этот раз ты купил себе не просто любовницу, а жену. Настоящую, с документами. И, я смотрю, совсем свеженькую.

Его слова были грубыми, ядовитыми. Они должны были заставить меня сгореть со стыда или расплакаться. Но вместо этого внутри что-то екнуло - коротко, ярко и страшно. Как будто кто-то чиркнул спичкой в темной комнате, и на секунду ослепительная вспышка озарила все вокруг, показав уродство и пошлость моего положения с такой ясностью, что перехватило дыхание.

- Данила, хватит, - голос Алексея стал тише, но в нем появилась стальная хватка. - Это Юлия. Твоя… новая мачеха. Прояви хоть каплю уважения.

Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и нелепое. «Мачеха». Мне было двадцать два. Это был абсурдный, гротескный фарс.

Данила посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то сложное - насмешка смешалась с любопытством, а под всем этим сквозило странное, почти животное недоверие.

-Мачеха, - протянул он, пробуя это слово на вкус. - Звучит по-семейному. Ну что ж, добро пожаловать в нашу счастливую семью… мама.

Он сказал это с такой ядовитой сладостью, что мне захотелось швырнуть в него что-нибудь тяжелое. Но я лишь стояла, чувствуя, как жар поднимается к моим щекам, и ненавидя себя за эту реакцию. Я ненавидела его за его наглость, за его легкость, за то, что он мог говорить то, что думает. И в то же время его присутствие было как глоток свежего воздуха после удушающей атмосферы, которую создавал вокруг себя его отец.

- Ты останешься ужинать? - сухо спросил Алексей, явно желая закончить этот разговор.

Данила пожал плечами.

- Не знаю. Посмотрим, не намечается ли чего повеселее. А ты… Юлия, да? - он снова посмотрел на меня, и его взгляд будто обжег. - Приятно было познакомиться. Уверен, мы еще многое узнаем друг о друге.

Он развернулся и тем же ураганным шагом направился обратно, наверх, оставив после себя вибрацию невысказанных слов и заряженный, тревожный воздух. Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя в пустоту на том месте, где он только что был. В ушах звенело. Я чувствовала на себе взгляд Алексея.

- Не обращай внимания, - сказал он, подходя ко мне. Его рука легла мне на плечо, тяжелая и собственническая. - Он молод. Глуп. Бунтует против всего подряд. Со временем успокоится.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Его прикосновение было ледяным, оно вызывало оскомину. Оно было полной противоположностью тому внутреннему жару, что разжег во мне его сын всего парой фраз и одним дерзким взглядом.

- Лидия покажет тебе твои комнаты, - продолжил Алексей. - Осваивайся. Завтра обсудим твой гардероб и расписание.

- Расписание? - не удержалась я.

Глава 3

Данила

Черт! Черт возьми! Я залпом допил пиво, смял банку и швырнул ее в угол комнаты. Она с грохотом ударилась о стену и покатилась по полу. Не помогло. В голове все равно сидела она. Очередная. Очередная авантюристка с пустыми глазами и жадными руками, которую отец привел на поводке. Я был готов ненавидеть ее. Ждал, когда она начнет строить из себя леди, кокетничать, бросать на меня оценивающие взгляды - мол, а этот лакомый кусок тоже входит в комплект? Я видел таких. Они мелькали в этом доме, как тени, пытаясь ухватиться за богатство и статус моего отца. И все они в итоге исчезали, получив свою сумму.

Но эта… Эта была другой. Я снова представил ее, такую, какой увидел в холле. Невысокую, почти хрупкую на фоне монолитной фигуры отца. Блондинка. Разумеется, блондинка. Отец всегда питал к ним слабость. Но не выгоревшие, кислотные пряди, а волосы цвета спелой пшеницы, собранные в небрежный хвост, из которого выбивались мягкие прядки. Лицо бледное, без косметики, что уже было странно. И глаза. Большие, синие, как незабудки, но не наивные. В них не было ни капли подобострастия или расчета. Они были… пустыми. Как у человека, которого только что казнили, но тело еще не упало. В них читалась такая вселенская усталость и отрешенность, что моя заранее заготовленная ненависть споткнулась и дала осечку.

Она стояла в моих джинсах и простой футболке, словно заблудившийся ребенок, и смотрела на отца, на этот дом, на меня - и не видела ничего. Вернее, видела, но ее взгляд был обращен внутрь себя, в какую-то свою собственную боль. И в этой пустоте было что-то… цепляющее. Что-то, что задело какую-то струну во мне, которую я давно считал мертвой.

«Ненавидь ее, - пробормотал я себе под нос, откидываясь на спинку кресла. - Она просто вещь. Красивая, новая игрушка для папочки. Скоро он ее сломает, как ломал всех, и выбросит, оплатив счет.»

Но почему тогда я не мог отвести от нее взгляд? Почему мне хотелось подойти и встряхнуть ее за плечи, закричать: «Эй, очнись! Ты кто? Что ты тут делаешь? Зачем тебе это?» Почему ее покорность злила меня куда сильнее, чем наглость предыдущих?

Я вышел из своей комнаты и прошел в ту часть дома, где были ее апартаменты. Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь, не скрываясь. Она стояла посреди огромной, безликой гостиной, и смотрела в окно. Но не на город, как это делали все впервые оказавшиеся здесь. Она смотрела куда-то вдаль, за горизонт. Ее поза была такой беззащитной - руки обхватывали себя за локти, плечи были слегка ссутулены. Спина, тонкая, с изящным изгибом, вырисовывалась под тонкой тканью футболки. А эти джинсы… черт, они облегали ее так, что было видно каждую линию ее тела: узкую талию, соблазнительный изгиб бедер, небольшую, но упругую попу.

Я сглотнул. Да, она была чертовски привлекательной. Но не в этом было дело. Не только в этом. Ее красота была какой-то… нездешней. Как будто ее можно было раздавить одним неверным движением. Она повернула голову и заметила меня. Ее синие глаза расширились от удивления, но в них не было страха. Все та же пустота, чуть тронутая любопытством.

-Что? - спросила она. Ее голос был тихим, чуть хрипловатым, и от него по моей коже снова побежали мурашки.

- Ничего, - буркнул я, чувствуя себя идиотом. - Просто смотрю, как новая мебель вписывается в интерьер.

Ее губы сжались. Реакция. Не слезы, не оправдания. Тихая обида. Мне этого и нужно было.

- Я не мебель, - сказала она ровно.

- А кто же? - я прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди. - Картина? Дорогой ковер? Или, может, та самая антикварная ваза, которую папа любит ставить на самое видное место, чтобы все ахали?

Она отвернулась и снова уставилась в окно.

- Оставьте меня в покое.

- А что, если не оставлю? - мной двигало что-то упрямое и злое. Мне нужно было раскачать ее, вытащить из этой апатии. - Ты же теперь часть семьи. Надо же пообщаться с… как он меня назвал?.. с пасынком.

Она резко обернулась, и в ее глазах впервые вспыхнул настоящий, живой огонь. Голубые искры гнева.

- Я тебя не знаю. И не хочу знать. Уйди.

Вот так. Гораздо лучше. Так она выглядела настоящей. Оскорбленной, живой, пышущей жаром. Мое сердце забилось чаще. Это была опасная игра. Я это понимал. Но я всегда был азартным игроком.

- Как знаешь, мама, - я нарочно сделал ударение на этом слове, наслаждаясь тем, как она вздрагивает. - Но долго ты не продержишься. В этой клетке либо сходят с ума, либо превращаются в таких же манекенов, как он. Посмотрим, что выберешь ты.

Я развернулся и ушел, оставив ее одну в ее золотой клетке. Но образ ее - хрупкого, злого, с синими глазами, полными внезапно вспыхнувшей ярости, - не выходил у меня из головы.

Вернувшись к себе, я снова взял банку пива, но пить не стал. Просто держал в руке, ощущая холодок алюминия. Она не просто вещь. Она - вызов. Молчаливый, пассивный, но вызов. Вызов всей этой системе, которую выстроил мой отец. Вызов его уверенности, что все можно купить. Потому что в ее пустых глазах я не видел цены. Я видел пропасть. И я всегда бросался в пропасти, не задумываясь о последствиях. Отец был прав в одном - я бунтовал против всего. И сейчас она, его новая жена, стала самым большим и соблазнительным объектом для моего бунта.

Я понял, что хочу заставить ее смотреть на меня. Не сквозь меня. Не как на дерзкого мальчишку. А как на мужчину. Хочу увидеть, как в этих синих глазах пустота заполнится чем-то другим. Страхом? Страстью? Ненавистью? Пока не знаю. Но я добьюсь этого. Она - самая опасная игрушка моего отца. Потому что я решил в нее поиграть.

Глава 4

Юлия

Меня одевали. Это был долгий, унизительный и абсолютно обезличенный процесс. В мои апартаменты, как в операционную, заходили люди с бесстрастными лицами - стилисты, визажисты, парикмахеры. Они крутили меня, вертели, щупали ткань на мне, отступали на шаг, критически оценивали и снова принимались за работу. Я была манекеном. Дорогим, живым манекеном, на который натягивали новую кожу.

- Господин Соколов предпочитает холодные пастельные тона, - безжизненно констатировала стилистка, закалывая очередной локон. - Они подчеркивают вашу... природную хрупкость.

Хрупкость. Да, именно так я и чувствовала себя - хрустальной вазой, которую несут по скользкому полу, и от каждого неверного шага может посыпаться дождь осколков.

Вечер помолвки должен был стать моей первой официальной презентацией. Алексей говорил об этом с тем же выражением лица, с каким обсуждал слияние компаний. «Важно произвести правильное впечатление, Юлия. Эти люди - наш круг. Ты должна вписаться.»

Вписаться. Стать своей в стае хищников, почуявших новый, свежий запах.

Когда все наконец закончилось, и прислуга удалилась, я осталась одна перед огромным зеркалом во весь рост. Я себя не узнала. С меня исчезли мои старые джинсы и футболка. Исчезла я сама. В отражении на меня смотрела незнакомка в платье цвета бледной лаванды, с идеально уложенными волосами, с макияжем, который мягко подчеркивал черты лица, делая его одновременно и нежным, и отстраненно-холодным. Платье было безупречного кроя, облегающим до бедер и затем расширяющимся мягкими складками. Оно подчеркивало каждую линию моего тела: тонкую талию, изгиб бедер, и особенно - мою грудь. Вырез был не вызывающим, но и не скромным, он лишь намекал, оставляя пространство для воображения, и от этого было еще более неловко. Я видела свое отражение - соблазнительное, даже роскошное, - и чувствовала себя проституткой, которую готовят к аукциону.

Внизу уже слышались приглушенные голоса, звон бокалов, смех - тот самый, фальшивый и отполированный, каким смеется высший свет. У меня подкашивались ноги. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. В этот момент дверь приоткрылась, и на пороге возник Алексей. Он был в идеальном смокинге, и в его глазах вспыхнуло то самое удовлетворение, которое я уже успела узнать.

- Бесподобно, - произнес он, подходя ко мне. Его взгляд скользнул по мне с головы до ног, задерживаясь на открытых плечах, на линии декольте. Это был не взгляд мужчины на женщину. Это был взгляд коллекционера на только что приобретенный шедевр. - Я знал, что не ошибся в выборе.

Он протянул руку, и на его ладони лежала футляр бархатной шкатулки. Внутри, на черном бархате, сверкало колье - сложная вязь из бриллиантов и сапфиров, холодное и тяжелое.

- Знаки внимания, - улыбнулся он, застегивая колье у меня на шее. Металл был ледяным. - Теперь полный комплект.

Он взял меня под локоть, его хватка была твердой, не допускающей возражений.

- Пойдем. Познакомлю тебя с нашими гостями.

И мы пошли. Спуск по лестнице казался бесконечным. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым стуком. Когда мы появились в дверях гостиной, разговоры на мгновение стихли, и на меня обрушился шквал взглядов. Любопытных, оценивающих, завистливых, циничных. Я чувствовала себя животным в зоопарке. Алексей вел меня по залу, представляя бесконечной веренице людей с громкими фамилиями и пустыми глазами.

- Мой друг, банкир... Моя партнерша, владелица бренда... Познакомьтесь, это Юлия. Моя невеста.

Я кивала, улыбалась заученной, беззубой улыбкой, пожимала протянутые руки. Их прикосновения были разными - кто-то пожимал руку с надменной снисходительностью, кто-то задерживал ладонь чуть дольше, позволяя себе оценивающий взгляд. Сквозь этот туман лиц и имен я искала одно-единственное лицо. И не находила.

Где-то в середине вечера, когда я уже физически чувствовала, как маска прилипает к моему лицу, а спина ноет от напряжения, я ненадолго осталась одна, пока Алексей отошел поговорить с группой японских инвесторов. Я прижалась спиной к холодной стене, стараясь сделать несколько глубоких вдохов, и закрыла глаза.

- Роль несчастной невесты?

Я вздрогнула и открыла глаза. Он стоял прямо передо мной, появившись из ниоткуда, как призрак. Данила. Он был в темных брюках и простой черной рубашке с расстегнутым воротником, выглядел нарочито небрежно и совершенно чужеродно в этой толпе смокингов и вечерних платьев. В его руке был бокал с вином, а в глазах - та самая смесь насмешки и любопытства, что сбивала меня с толку.

- Выглядишь убедительно, - продолжил он, его взгляд медленно, нагло скользнул по моему платью, задержался на бриллиантах у моей шеи, на моей груди, и снова поднялся к моим глазам. - Но отец любит, когда его игрушки улыбаются. Шире, дорогая. Ты же на продаже.

Его слова обожгли, как удар хлыста. Но вместе с болью пришла и странная волна тепла. Он был единственным, кто видел. Кто видел фарс, угадывал душу под слоем лака и бархата. И в его наглости была какая-то обескураживающая честность.

- Убирайся, - прошипела я, но в моем голосе не было прежней силы. Была лишь усталая слабость.

Он шагнул ближе, нарушая мое личное пространство. От него пахло дорогим вином, свежим воздухом и чем-то еще, неуловимо мужским и опасным.

- Не нравится, когда говорят праву? - он наклонился так близко, что его губы почти касались моего уха. - А ведь я всего лишь озвучил то, о чем все здесь думают. Смотри-ка, Соколов нашел себе новую куклу. Интересно, сколько она ему стоила?

Я отшатнулась, сердце бешено колотилось в груди. Гнев, стыд и что-то еще, непозволительное и трепещущее, смешались во мне в клубок.

- Ты ничего не знаешь! - вырвалось у меня, и в голосе снова зазвучали те самые ноты, которые он, казалось, хотел услышать - ярость, боль, жизнь.

Он усмехнулся, довольный.

- Ага. Вот она, живая. Я так и думал.

И прежде, чем я успела что-то ответить, он отступил на шаг, поднял бокал в приветствие и растворился в толпе, оставив меня одну с дрожащими руками и с ледяным бриллиантовым ожерельем на шее, которое вдруг стало казаться удавкой.

Глава 5

Данила

Черт возьми. Она повсюду. Я залпом допил вино, ощущая обжигающую дорогу по горлу. Но даже его огонь не мог выжечь ее образ. Он преследовал меня с того самого вечера. Эта блондинка в платье цвета увядшей сирени, с глазами, полными молчаливого страдания. Я видел, как она стояла там, среди всей этой позолоченной шушеры, с застывшей улыбкой на лице, а в глазах - лед. Но в тот момент, когда я бросил ей свою ядовитую фразу о «продаже», лед треснул. И сквозь трещины брызнула та самая жизнь, которую я в ней подозревал. Ярость. Обида. Боль. Это было чертовски красивее, чем ее заученная улыбка. Ее щеки покрылись румянцем, синие глаза вспыхнули, как сапфиры под лучом света. Она была оголенным нервом.

И этот нерв, эта реакция, теперь не давали мне покоя. Это была не любовь. Смешно даже подумать. Это было что-то другое. Навязчивое, раздражающее влечение. Желание снова увидеть эту вспышку. Раскачать ее ледяную крепость, добраться до того живого, что пряталось внутри. Она стала для меня загадкой, которую я должен был разгадать. Опасной игрушкой моего отца, в которую мне отчаянно хотелось поиграть.

На следующее утро я проснулся с тяжелой головой и с ее именем на губах. Это было уже не просто любопытство. Я спустился вниз, надеясь застать ее одну. Но в столовой сидел только отец, с утренней газетой и чашкой черного кофе.

- Ты вчера вел себя как последний хам, - сказал он, не отрываясь от газеты. Его голос был ровным, без упрека. Констатация факта.

- А ты как сутенер, выставляющий новую девочку, - бросил я, наливая себе кофе. Рука дрожала.

Он медленно опустил газету. Его взгляд, холодный и острый, как скальпель, впился в меня. - Осторожнее, Даня. Ты переходишь черту.

- Какая разница? Ты же все равно все за меня решил. Кем мне быть, с кем общаться, что думать. Осталось только жену подобрать, да? Так ты свою уже нашел. Может, и мне сгодится? - я знал, что это безумие. Но меня несло. Мне нужно было выплеснуть этот яд, эту странную, злую энергию, что клокотала во мне.

Отец встал. Он был невысоким, но в его позе была такая уверенная сила, что я невольно отступил на шаг.

- Она - моя невеста. Скоро - моя жена. И ты будешь относиться к ней с уважением, которое подобает моему выбору. Понял?

- Понял, - пробурчал я, отворачиваясь. Но в голове звучало только одно: «Она не твоя.»

Я не видел ее весь день. Эта мысль сводила меня с ума. Где она? Что делает? Сидит в своей комнате-клетке и смотрит в окно? Я представлял ее там, одну, такую же потерянную, как и я в этом стерильном аду. Эта мысль - что мы оба пленники в его идеальном мире - странным образом сближала нас в моем воображении. Я метался по дому, этот дворец из стекла и мрамора, где каждая вещь стоила больше, чем год жизни обычного человека, вдруг показался мне тюрьмой с дорогой мебелью. Звенящая тишина прерывалась лишь отдаленными шагами прислуги, скрипом паркета под моими собственными нервозными шагами. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь - к шелесту платья за углом, к тихому смеху, к вздоху. Но был только гул кондиционера и биение собственного сердца, тяжелого и назойливого, как барабанная дробь перед казнью. Я зашел в зимний сад, где орхидеи цвели с бесстрастной, восковой красотой, но запах их был приторным и безжизненным. Я вспомнил, как пахло от нее - не парфюмом, а чем-то вроде чистого воздуха после грозы и теплой кожи. Я бежал от этого призрака, но он преследовал меня в каждой пустой комнате, в каждом отражении в огромных зеркалах, где моя собственная фигура казалась мне чужой и напряженной.

Вечером я не выдержал. Я знал, что отец уехал на деловой ужин. Я пошел в библиотеку. Это было единственное место в доме, где еще оставалась какая-то душа. Пахло старыми книгами, деревом и тишиной. И Юлия была там.

Она стояла у высоких окон, спиной ко мне, закутавшись в большой плед. За окном лил дождь, и его капли стекали по стеклу, словно слезы. Она была так поглощена своим горем, что не услышала, как я вошел. Я наблюдал за ней несколько секунд. Ее плечи под пледом были слегка подрагивающими, как от подавленных рыданий или от холода, что веял от огромных витражей. Плед скрывал ее фигуру, но в моей памяти всплыл образ с вечера - тонкая талия, соблазнительный изгиб бедер, упругая грудь, подчеркнутая тканью платья. Я сглотнул, чувствуя, как по телу разливается знакомый жар. Да, желание было. Острое, физическое, запретное. Но смешанное с чем-то еще - с этим странным сочувствием к плененной птице, с почти болезненным интересом к тому, о чем она думает, глядя на этот беспросветный, моросящий вечер. В ее неподвижности была театральность, но от этого она не становилась менее искренней. Она была картиной тоски, и я не мог отвести глаз.

- Не надоело еще? - сказал я наконец, и мой голос прозвучал не так резко, как я планировал. Он был чуть хриплым от молчания и натянутым, будто струна.

Она вздрогнула и резко обернулась. Ее глаза были красными от слез, веки припухли, и это делало ее лицо уязвимым, почти детским, но в то же время бесконечно печальным и прекрасным. Следы слез были честнее любой ее светской улыбки.

- Что тебе нужно? - спросила она, и в ее голосе снова зазвучали те самые ноты - усталость и раздражение, но теперь они были приглушены влажной хрипотцой.

- Поговорить, - сказал я, подходя ближе. Каждый шаг по ковру был беззвучным, но расстояние между нами сокращалось с пугающей, необратимой неизбежностью. - Разве ты не часть семьи теперь? Надо же пообщаться с... как он меня назвал?.. с пасынком.

Она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что мне стало… интересно. Это была реакция, живая и незапланированная. Я высек искру.

- Мы не семья. И никогда ею не будем.

- А кем мы будем? - я остановился в паре шагов от нее. Я чувствовал ее запах - легкий, цветочный, ничего общего с тяжелыми, удушающими ароматами, которые любили другие женщины моего отца. Но теперь в нем угадывалась и соль слез, и запах мокрой шерсти пледа - запах тепла и печали.

Глава 6

Юлия

Свадьба была такой же, как и все в мире Алексея - безупречной, роскошной и бездушной. Я стояла рядом с ним в белом платье, которое стоило как годовая зарплата моего отца, и чувствовала себя манекеном в витрине дорогого бутика. На меня смотрели сотни глаз - любопытных, оценивающих, завистливых. Я искала в толпе лишь один взгляд - дерзкий, живой, полный немого вопроса. Но Данилы не было. Он демонстративно проигнорировал церемонию, и его отсутствие резало меня острее, чем любые насмешливые слова, которые он мог бы бросить. Теперь я была Юлией Соколовой. Печать была поставлена.

Наш «свадебный ужин» проходил в полумраке шикарного ресторана с видом на ночной город. Алексей был доволен. Он говорил о будущем, о планах, о том, как я украшу его приемы. Его рука лежала на моей, его пальцы время от времени поглаживали мою кожу. Каждое прикосновение заставляло меня внутренне содрогнуться. Я улыбалась, кивала, ела изысканные блюда, которые не чувствовала на вкус. Я чувствовала себя призраком на собственном празднике, прозрачным и невесомым, пока его пальцы не сжимали мою руку чуть сильнее, возвращая материальность, напоминая, чья я.

- Ты очень красива сегодня, Юля, - сказал он, его голос был ровным, но в глазах я увидела отблеск чего-то нового. Присутственного. Это был не взгляд бизнесмена на свой актив. Это был взгляд мужчины на женщину, которая теперь официально принадлежит ему. В этом взгляде не было страсти, но была твердая уверенность в своих правах и спокойное ожидание их реализации.

- Спасибо, Алексей, - ответила я, опуская глаза, чувствуя, как под этим взглядом моя кожа покрывается невидимым ледяным налетом.

- Домой скоро поедем, - произнес он, и в этих словах прозвучал приговор, мягкий, но не допускающий возражений.

Дорога в машине прошла в молчании. Я смотрела на огни города, проплывавшие за тонированным стеклом, и думала о Даниле. Где он сейчас? Что делает? Пьет ли где-нибудь в баре, стараясь забыться, или, напротив, трезв и яростно бодрствует, представляя себе эту ночь? Вспоминает ли он наш разговор в библиотеке? Мое резкое «не смей»? Мне было одновременно стыдно и обидно. Стыдно за свою грубость, хотя он сам напросился. И обидно… обидно, что он вообще заставил меня чувствовать что-то, кроме оцепенения, что он ворвался в мой внутренний мир и оставил там след, который теперь предстояло осквернить. Машина скользнула по мокрому асфальту, и каждый поворот приближал меня к порогу, за которым кончалась моя прежняя жизнь, пусть и несчастная, но все же моя.

Мы вошли в дом. Было поздно, прислуга разошлась. В огромном холле царила звенящая, настороженная тишина, нарушаемая только эхом наших шагов по мрамору.

- Поднимись в наши апартаменты, - сказал Алексей, снимая пальто и аккуратно вешая его на вешалку. Его тон не оставлял пространства для вопросов, был лишен даже намека на интимность, это был спокойный деловой распорядительный голос. - Я присоединюсь через несколько минут.

Я поднялась по лестнице, сердце бешено колотясь, каждый удар отдавался в висках глухим стуком. «Наши апартаменты». Раньше у меня была своя комната, убежище, пусть и временное. Теперь - наши. Общее пространство, где не останется ни единого угла, принадлежащего только мне. Я вошла в спальню. Огромная кровать под темным шелковым балдахином доминировала в помещении. Она казалась мне эшафотом, алтарем, местом ритуального жертвоприношения. Воздух пахнул дорогим, удушающим парфюмом, которым Алексей пользовался, и легким ароматом свежего белья - стерильным и безличным. Я стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться, заложница тяжелого свадебного платья и собственного страха. Когда вошел он, я не обернулась, но почувствовала его присутствие всей спиной - плотное, неумолимое.

Он снял пиджак, ослабил галстук. Его движения были спокойными и уверенными. Он не смотрел на меня, давая мне последние секунды иллюзорного покоя, пока приводил себя в порядок.

- Подойди ко мне, - сказал он.

Я медленно, будто сквозь густую воду, повернулась и сделала шаг. Он взял меня за подбородок, его пальцы были сухими и прохладными, заставив поднять голову. Его глаза изучали мое лицо, как раньше изучали документы.

- Ты моя жена, Юлия, - произнес он, глядя мне в глаза. Слова падали, как капли свинца, запечатывая судьбу. - И сегодня твоя первая ночь в новом статусе. Я хочу, чтобы ты вела себя соответственно.

Его губы коснулись моих. Поцелуй был властным, требовательным, без страсти. Это была печать собственности, холодная и точная. Он не пытался разжечь во мне ответный огонь, ему было важно лишь обозначить факт. Я закрыла глаза, стараясь отключиться, стать деревянной куклой, как и советовал Данила. Я мысленно уходила из комнаты, в библиотеку, под звук дождя. Но мое тело не слушалось. Оно напряглось, сопротивляясь, мускулы свело судорогой отторжения. Дыхание перехватило.

Он почувствовал это. Не выражение лица - мое лицо было маской, а именно это мгновенное окаменение мышц. Его руки скользнули по моим плечам, крупные, сильные ладони нашли крошечные пуговицы на спине. Он расстегнул их одну за другой с методичной точностью. Тонкие бретели моего свадебного платья соскользнули. Ткань, тяжелая от вышивки и бисера, с глухим шелестом упала к моим ногам, оставив вокруг лодыжек холодное шелковое кольцо. Я стояла перед ним в одном лишь бледно-жемчужном шелковом нижнем белье, чувствуя, как по коже бегут мурашки от стыда и ледяного воздуха кондиционера. Я не прикрывалась, понимая бесполезность жеста. Я была экспонатом на осмотре.

- Прекрасна, - констатировал он, и его голос звучал как вердикт оценщика. Его пальцы, холодные и твердые, обвели контур моей груди через шелк лифчика, затем скользнули по животу. - Божественно прекрасна.

Он повернул меня и мягко, но неумолимо подвел к кровати. Он не торопился, словно изучал новое приобретение. Его губы скользили по моей шее, плечам - сухие, чуть шершавые прикосновения, не несущие тепла. Он расстегнул лифчик, и его ладони охватили мою обнаженную грудь. Я зажмурилась, стараясь дышать ровно, но внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Я думала о звездах за окном, о далеких огнях города, о любой точке, удаленной от этого места.

Глава 7

Алексей

Я наблюдал, как Юлия спускается по лестнице. Утренний свет, падающий из панорамных окон, мягко очерчивал ее фигуру в простом шелковом халате. Она двигалась немного скованно, опустив глаза. Прекрасно. Сдержанность и скромность – именно те качества, которые я ценил в женщине, предназначенной быть моей женой. Не развязная уверенность продажных стерв, которых я терпеть не мог, а именно эта тихая, почти девичья неуверенность. Она подтверждала, что я не ошибся в выборе.

- Доброе утро, дорогая, - сказал я, откладывая планшет.

Она молча кивнула и заняла свое место напротив. Ее пальцы дрожали, когда она брала чашку с чаем. Мило. Напоминало пугливого зверька, который только-только начал привыкать к рукам. Я позволил себе легкую улыбку. Процесс приручения всегда доставлял мне особое удовольствие. Сначала – страх и сопротивление. Потом – осознание неизбежности. И, наконец, – покорность и благодарность за ту безопасность и роскошь, которую я предоставлял.

Долги ее семьи – погашены. Мать – помещена в лучшую клинику Швейцарии. Отец – получил место в одном из моих дочерних предприятий, с зарплатой, достаточной для поддержания иллюзии собственной значимости. Все было чисто, как в бухгалтерском отчете. Активы обнулены, пассивы закрыты. А она… она была тем самым новым, которое только предстояло раскрыть.

Вчерашняя ночь лишь подтвердила правильность моих расчетов. Она была неопытна, что было ожидаемо. Напугана, что придавало процессу особую пикантность. Но главное – податлива. Она не рыдала, не умоляла, не отталкивала. Она замерла, как кролик перед удавом, позволив мне сделать то, что я считал нужным. Не истеричная любовница, требующая внимания, а спокойная, управляемая жена, чье тело и социальный статус принадлежат мне.

Дверь в столовую открылась, и вошел Данила. Сын мой выглядел так, будто провел ночь в подворотне. Налитые кровью глаза, мятая одежда, выражение вечного протеста на лице. Он всегда был слабым звеном. Слишком эмоциональным, слишком увлекающимся, слишком… обычным. В нем не было моей хватки, моего холодного расчета. Лишь юношеский максимализм и глупая вера в то, что в мире есть нечто большее, чем цифры на счету и баланс сил.

-Поздоровайся, Данила, - сказал я, не скрывая легкого раздражения. - Невежливо себя так вести.

Он не проигнорировал меня, но его взгляд был прикован к Юлии. Я заметил как напряглись мышцы его челюсти. Интересно. Такой живой, немедленный отклик. Глупый мальчик. Он всегда хотел того, что принадлежало мне. Сначала – игрушки, потом – внимание, теперь… вот это. Его влечение к Юлии было столь же предсказуемым, сколь и бесперспективным. Он видел в ней жертву, родственную душу. Еще одну пленницу в замке злого короля. Это льстило его уязвленному эго.

- Доброе утро, отец, - наконец пробурчал он, не глядя на меня. Его глаза все еще были устремлены на мою жену. - Доброе утро… Юлия.

Он произнес ее имя с паузой, с каким-то вызовом. Как будто между ними была какая-то тайна, какая-то связь, в которую я не был посвящен. Смешно. Никаких тайн между ними быть не могло. Они оба были частью моего дизайна. Два актива в моем портфеле. Один – проблемный и требующий постоянного контроля. Другой – новый, перспективный, но все еще нуждающийся в доводке.

Данила развернулся и вышел, не притронувшись к еде. Юлия не поднимала глаз от своей тарелки, но я видел, как алеют ее щеки. Ее реакция на его присутствие была показательной. Возможно, процесс приручения потребует несколько больше усилий, чем я предполагал. Возможно, ей потребуется напоминание о ее месте.

- Не обращай внимания, дорогая, - сказал я, возвращаясь к своему планшету. - Он молод. Перебесится.

Она лишь кивнула.

Позже, в кабинете, я просматривал отчеты. Все шло по плану. Новые контракты, растущие прибыли. Приобретение Юлии было не просто капризом. Это был стратегический ход. Молодая, красивая, из хорошей, но обедневшей семьи – идеальный вариант для создания имиджа стабильного, укорененного человека. Семейный мужчина вызывает больше доверия у партнеров, чем одинокий волк. Особенно в Европе, куда я планировал расширяться.

Лидия, моя экономка, постучала и вошла.

- Господин, цветы прибыли. Их поставить в покои госпожи Юлии?

- Да, - кивнул я. - И передай ей, что вечером я отвезу ее в ресторан. Пусть будет готова к восьми.

Небольшие знаки внимания были важны. Они создавали иллюзию заботы, участия. Они помогали сгладить острые углы, оставшиеся после нашей первой ночи. Я не ожидал от нее страсти. Страсть – это хаос, а я ненавидел хаос. Я ожидал уважения, послушания и выполнения супружеского долга, когда это требуется. Все остальное – цветы, подарки, светские рауты – было частью ее содержания. Плата за комфорт и безопасность.

Вечером, когда мы ехали в ресторан, она сидела рядом, молчаливая, глядя в окно. На ней было платье, которое я для нее выбрал – темно-синее, строгое, подчеркивающее ее хрупкость и светлые волосы. Она выглядела безупречно.

- Тебе нравится Милан? - спросил я, нарушая молчание.

Она вздрогнула, словно вынырнув из глубоких раздумий.

-Я…я там никогда не была.

- Скоро увидишь. Я открываю там новый филиал. Поедешь со мной. Тебе нужно привыкать к путешествиям.

Она кивнула, не выражая ни радости, ни волнения. Как манекен. Мне это начало по-настоящему нравиться. Ее пассивность была гарантией отсутствия проблем.

В ресторане я заказал лучшее вино. Я рассказывал ей о своих планах, о том, как ее роль будет заключаться в том, чтобы быть моим лицом на различных благотворительных и светских мероприятиях. Она слушала, изредка задавая односложные вопросы.

- Твои родители довольны? - спросил я в какой-то момент, желая проверить почву.

Ее лицо на мгновение оживилось.

- Да…Мама пишет, что ей очень хорошо. Спасибо вам, Алексей.

- Тебе не нужно меня благодарить, Юлия, - сказал я мягко. - Это моя обязанность. Я забочусь о том, что мне принадлежит.

Глава 8

Данила

Я не находил себе места. Эта картина впилась в мозг, как заноза: он ведет ее утром за руку. Не за локоть, как на том приеме, а именно за руку. Ее пальчики безвольно лежали в его ладони. Она была в том самом шелковом халате, бледная, с темными кругами под глазами. А он… он выглядел довольным. Умиротворенным, как кот, слизавший сливки. И этот его вид, этот его торжествующий, спокойный взгляд, брошенный на меня поверх ее головы, сводил меня с ума.

Я видел, как она вздрогнула, когда я вошел. Видел, как ее щеки покраснели от стыда. И этот ее стыд обжег меня сильнее, чем любая насмешка.

- Доброе утро, отец. Доброе утро… Юлия.

Произнося ее имя, я чувствовал на языке вкус пепла. Она не посмотрела на меня. Не смогла. И это было хуже всего.

Я выбежал из столовой, едва не снес по пути горничную с подносом. Мне нужно было на воздух. Выйти из этого стерильного склепа, который он называл домом. Я сел в свой автомобиль и вдавил педаль газа в пол, выезжая из ворот. Мотор взревел, но даже этот рев не мог заглушить голос в голове: «Он был с ней. Он прикасался к ней. Она принадлежит ему.»

Я мчался по пустым утренним дорогам, пытаясь выветрить из себя этот образ. Но он преследовал меня. Я представлял, как его руки скользят по ее коже. По той самой коже, к которой я чуть не прикоснулся. Представлял, как он снимает с нее это дурацкое свадебное платье. Как он смотрит на нее своим холодным, оценивающим взглядом, как на вещь. И она позволяла ему. Она лежала под ним и позволяла. Я врезался кулаком в руль. «ЧЕРТ!»

Где-то на окраине города я остановился у придорожного кафе, такого же серого и унылого, как и мое настроение. Заказал виски. В восемь утра. Бармен, потрепанный жизнью мужик, молча налил, даже бровью не повел. Видимо, не я первый приезжаю сюда напиться с утра.

Я пил, глядя на пыльное окно. Она ведь не хотела этого. Я был уверен. В ее глазах в библиотеке не было желания подчиниться. Там был страх. Сопротивление. А сегодня утром - лишь стыд и пустота. Значит, он просто взял свое. Как всегда. Как он всегда брал все, что хотел. Деньги, власть, женщин. Ничего святого. Ничего, что нельзя было бы купить или сломать.

Мысль о том, что она - еще одна жертва в длинной череде его завоеваний, не приносила облегчения. Наоборот, она разжигала во мне какую-то дикую, бессильную ярость. Ярость за нее. И за себя. Потому что я был его сыном. Плотью от плоти этого монстра. И часть его крови, его холодной, расчетливой сути, была и во мне. И именно эта часть, наверное, и желала ее так отчаянно, так по-звериному.

Я вернулся домой ближе к вечеру. Голова гудела, но виски не принес забвения, лишь затуманил боль, сделав ее более тягучей и размытой. В холле я столкнулся с отцом. Он был в пальто, явно куда-то собирался.

- А, Даня. Вернулся. Прекрати эти выпады в сторону Юлии. Она не привыкла к нашей жизни, и твое поведение ее нервирует.

Я остановился и медленно повернулся к нему. Меня затрясло.

- Мое поведение? А твое поведение ее не нервирует? Или она уже «привыкла»?

Его лицо осталось невозмутимым, но в глазах вспыхнули знакомые стальные искры.

- Она моя жена. И все, что происходит между нами, касается только нас двоих. Запомни это раз и навсегда.

- Она не вещь! - вырвалось у меня. Голос сорвался. Я ненавидел себя за эту слабость.

Он усмехнулся. Коротко, презрительно.

- Все в этом мире- вещь, Даня. Люди, чувства, принципы. Все имеет свою цену. Одни дороже, другие дешевле. Юлия оказалась дороже, чем я предполагал. Но цена, в конечном счете, была согласована. И уплачена.

Он поправил воротник пальто.

- А теперь я везу свою жену ужинать. Поправься, ты выглядишь отвратительно.

Он развернулся и ушел. Я стоял, сжимая кулаки, и смотрел ему вслед. Он вез ее ужинать. После той ночи. Как будто ничего не произошло. Как будто он просто купил новую машину и теперь катается на ней, хвастаясь.

Я поднялся к себе, но не мог усидеть на месте. Эта мысль - что они вместе, что он, наверное, снова смотрит на нее своим взглядом хозяина, касается ее руки - жгла меня изнутри. Я вышел в коридор и прошел мимо ее комнат. Дверь была приоткрыта. Внутри никого не было, но на столике у зеркала стояла огромная ваза с розами. Алые, совершенные, дорогие розы. От него, конечно. Подарок после первой брачной ночи. Как чек об оплате. Я вошел внутрь. В воздухе витал ее легкий цветочный аромат, смешанный с запахом роз. Меня снова затрясло. Я подошел к вазе и сорвал одну розу. Шипы впились в пальцы, выступили капли крови. Хорошо. Физическая боль была проще.

Я сжал стебель так, что сок выступил сквозь кожу. Эта комната, эти дурацкие розы, сама эта кровать, на которой он… Все это было частью его плана. Частью системы, которую он выстроил. Системы, в которой у таких, как Юлия, не было выбора. А у таких, как я, не было сил этот выбор ей дать. Я швырнул розу в зеркало. Она ударилась о стекло и упала на пол, рассыпав лепестки.

- Дурак, - прошипел я сам себе. - Беспомощный, жалкий дурак.

Вышел из ее комнаты, хлопнув дверью. Я не мог вынести отца. Не мог вынести этот дом. Но больше всего я не мог вынести самого себя. Потому что единственное, что я мог сделать, - это сжимать кулаки в бессильной злости, пока мой отец спокойно и методично ломал жизнь еще одного человека. И на этот раз это была она. Та самая девушка с глазами цвета незабудок, в которых я, дурак, увидел что-то настоящее.

Дорогие читатели!

Встречайте горячую новинку из нашего моба ЦЕНА ЛЮБВИ

Остросюжетный любовный роман НЕВЕСТА ВОЛКА (18+)

Отрывок

«- Владислав Андреевич, - пищу.

- Мы же договорились, - он делает шаг ко мне. Медленно. Хищно. - Просто Влад. Или муж. И что же ты тут делаешь. Такая… полуголая?

- Я искала… искала… библиотеку, - говорю я, вскидывая подбородок.

«Господи! Почему библиотеку??!» - пролетает мысль.

- Я могу показать тебе где она, - делает еще один шаг и нависает надо мной, закрывая свет, - Тем более там есть очень удобный диван…»

Глава 9

Юлия

Прошла неделя. Семь дней, которые ощущались как семь лет на чужой, враждебной планете. Я научилась улыбаться ровно настолько, чтобы это выглядело правдоподобно, отработанным движением губ. Научилась сидеть с прямой, как струна, спиной за обеденным столом, пока Алексей размеренно, словно читая отчет, рассказывал о своих сделках, а Данила молчаливо взрывался напротив, его молчание было гуще крика. Научилась не вздрагивать от каждого прикосновения мужа, а просто принимать его. Как принимают ежедневный душ или чистку зубов - необходимую, но безликую, стерильную процедуру. Я превратилась в актрису, играющую в круглосуточном спектакле под названием «Идеальная жена Алексея Соколова». Моя жизнь превратилась в строгое, отточенное расписание, составленное Алексеем. Утро - обязательный завтрак с семьей, где под «семьей» подразумевались он, я и взрывоопасная тишина его сына. День - визиты к стилистам, которые обсуждали мой гардероб, как инженеры - чертежи, шоппинг. Вечер - либо ужин с Алексеем, состоящий из изысканных, но безвкусных для меня блюд и монологов о бизнесе, либо подготовка к какому-нибудь светскому мероприятию, где я должна была сиять тихой, неприметной красотой. И ночь… Ночь была той неизбежной данью, той ценой, которую я платила за дневное спокойствие, за видимость порядка.

Алексей не был жесток. Его ласки были выверенными, как деловые переговоры, где каждое прикосновение преследовало конкретную цель. Он изучал мое тело с холодным интересом, словно сложный механизм, узнавал, что заставляет меня содрогнуться от подавленного отвращения, а что - просто замирать, уходя в глухую внутреннюю оборону. Он не требовал страсти, не искал ответного огня - ему было достаточно видеть, как пламя моей воли и личности гаснет под его системным напором. Он требовал подчинения, пассивного принятия. И я подчинялась. Я ложилась на спину на огромную кровать, закрывала глаза и мысленно отправлялась в далекие путешествия. Я думала о маме, которая, судя по ее редким, бодрым письмам, действительно поправлялась в швейцарской клинике, вдыхала горный воздух и верила в сказку о счастливом замужестве дочери. О папе, который, как он писал, снова мог смотреть людям в глаза, его бизнес медленно, но верно выкарабкивался из долговой ямы. Их благополучие, их безмятежность, купленные такой ценой, были тем слабым, но упрямым светом в конце тоннеля, который помогал мне выносить эти ночи, эту ежедневную капитуляцию. Я напоминала себе об этом каждый раз, когда чувствовала, что готова сломаться. Но самым тяжелым, самой изощренной пыткой были не ночи, а дневные встречи с Данилой.

Он избегал меня с методичностью, которая была обратной стороной его прежней навязчивости. Если раньше он сам искал столкновений, подливал масла в огонь, то теперь, после того утреннего взгляда в столовой, он будто вычеркнул меня из своего мира. В столовой он сидел, уткнувшись в экран телефона, но я видела, что он не читает, а просто напряженно в него смотрит, его челюсть была сжата. Он не глядел в мою сторону, его присутствие ощущалось как густая стена молчаливого осуждения. Если мы сталкивались в бесконечных коридорах особняка, он проходил мимо, не замедляя шага, словно я была пустым местом, неодушевленным предметом интерьера. И его взгляд, если я случайно ловила его, был остекленевшим, пустым, начисто лишенным того живого огня, той яростной искры, что так пугала и манила меня. И эта пустота, это игнорирование ранили меня сильнее, чем его былые насмешки, его колкие слова в библиотеке. Тогда он видел во мне человека, пусть и раздражающего, пусть и врага. Теперь - просто вещь, принадлежащую его отцу.

Я понимала его. Я видела себя его глазами - купленной женщиной, покорно раздевающейся в постели его отца, принимающей его с холодным безразличием, которое было хуже, чем сопротивление. Каждое мое молчаливое согласие за завтраком, каждая моя вымученная, но технически безупречная улыбка в адрес Алексея были для Данилы маленьким предательством. Предательством той странной, мгновенной искры понимания, что мелькнула между нами в библиотеке, когда мы говорили о плене. И я тихо ненавидела себя за то, что мне было не все равно. За то, что его молчаливое осуждение, его ледяное презрение жгло меня изнутри посильнее, чем любые ночные прикосновения его отца. Я ловила себя на том, что жду этих мимолетных встреч в коридоре, жду хоть какого-то знака - насмешки, злости, чего угодно, кроме этого мертвого безразличия. И этот стыд за свои ожидания грыз меня не меньше всего остального.

Сегодня за завтраком, после молчания, нарушаемого лишь звоном приборов, Алексей отложил планшет и объявил своим ровным, не терпящим обсуждения тоном.

- Мне придется уехать. В Милан. Открываю новый филиал, назрели неотложные вопросы по слиянию. Пробуду там несколько недель. Возможно, месяц.

Вилка выпала у меня из руки с глухим, нелепо громким лязгом о край фарфоровой тарелки. Я замерла, не веря своим ушам, ощущая, как что-то внутри резко и болезненно переворачивается. Несколько недель. Целый месяц. Без него. В этом огромном, холодном доме, но… одна. Нет, не одна, мгновенно поправила я себя, чувствуя прилив новой, странной паники, смешанной с головокружительным облегчением. С Данилой. Мы будем одни в этом доме. Мысль ударила в виски, заставив сердце бешено и хаотично заколотиться, будто пытаясь вырваться из груди. Я потупила взгляд, стараясь скрыть внезапно нахлынувшее облегчение, такое острое, что оно граничило с эйфорией, и тут же накрывшую его волну страха перед этим неожиданным, новым положением вещей.

- Я… я понимаю, - едва слышно проговорила я, с трудом поднимая вилку. Рука предательски дрожала, и я боялась, что это заметно.

Из-за стола на меня смотрел Данила. Я чувствовала его взгляд, тяжелый, как свинец, и изучающий, будто он пытался через кожу разглядеть биение моих мыслей. Я не решалась поднять глаза, боясь, что он одним взглядом прочтет в них неподдельный, дикий, неприличный восторг от этой новости, этот крамольный всплеск надежды на передышку.

Глава 10

Данила

Я сидел в своем кабинете, вертя в руках тяжелую металлическую зажигалку, но курить не хотелось. В голове стоял гул. Отец уезжал. На несколько недель. И этот дом, эта стерильная, выхолощенная тюрьма, на это время оставалась нам двоим. Мне и ей. «Что, обрадовалась?» - бросил я ей утром за завтраком. И черт возьми, она обрадовалась. Это было написано на ее лице, в ее дрожащих руках, в том, как она потупила взгляд, пытаясь скрыть вспыхнувшую в глазах надежду. Эта надежда резанула меня по живому. Потому что была такой же наивной и беспомощной, как и она сама. Она действительно думала, что с отъездом Алексея ее жизнь станет легче? Она не понимала, что просто поменяет одного тюремщика на другого? Потому что я… я был другим. Мои методы были иными. Но я тоже был Соколовым. И кровь отца текла в моих жилах, как темный, отравляющий поток.

Я встал и подошел к ней, загнав в угол. Ее запах - легкий, цветочный, ударил мне в голову. «Игра в счастливую семью. В покорную женушку. В которой ты так старательно играешь свою роль.»

Она вырвалась, ее глаза вспыхнули синим огнем. «У меня не было выбора!» - прошипела она. И в этот момент я увидел не куклу, не вещь отца. Я увидел живого человека. Загнанного, отчаявшегося, но живого. И это было в тысячу раз опаснее. «Выбор есть всегда, Юля. Просто иногда он требует больше смелости, чем у тебя есть.»

Она выбежала, оставив меня одного с гудящей тишиной и с осознанием того, что я вел себя как последний мудак. Но я не мог иначе. Ее покорность, ее готовность мириться с этим унижением выводили меня из себя. Потому что в глубине души я понимал: будь на ее месте я, я бы сломался гораздо раньше. Или взорвался. А она… она терпела. Ради своих родителей. И эта ее жертвенность вызывала во мне не только злость, но и какое-то щемящее, неприятное чувство стыда.

Вечером мы с отцом сидели в его кабинете. Он давал последние указания.

- Присматривай за ней, - сказал он, упаковывая в портфель папки. - Но не переусердствуй. Лидия в курсе всего. От тебя я просто жду приличий.

- Ты же не боишься, что я что-то натворю? - я не удержался от колкости.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло привычное холодное презрение.

- Нет. Потому что ты, при всей своей юношеской браваде, не настолько глуп. Ты знаешь цену неповиновения.

Он встал и подошел к бару, налил два коньяка. Протянул один бокал мне.

- Она, Даня, как фарфоровая кукла. Ей нужна стабильность. Покой. Я ее обеспечиваю. А твои метания ей только вредят.

Я взял бокал, но не пил. Просто смотрел на темно-янтарную жидкость.

- А ты не думал, что ей, может быть, нужна не стабильность, а просто… чтобы ее любили?

Отец фыркнул.

- Любовь- это химия. Взрыв гормонов, который быстро проходит. А потом остаются быт, счета и разочарование. Я даю ей нечто более долговечное. Основу. На которой, если она будет умницей, со временем можно будет построить и уважение, и привязанность.

- Или можно сразу купить послушную куклу и не мучить себя иллюзиями, - мрачно заключил я.

Он улыбнулся. Это была редкая, почти человеческая улыбка, но от этого не становилась теплее.

-Наконец-то ты начинаешь мыслить здраво.

Он поставил бокал.

- Самолет утром. Не провожай.

Он вышел. Я остался один, с полным бокалом в руке и с пустотой внутри. Его слова висели в воздухе: «Ты знаешь цену неповиновения.» Да, знал. Отрезанные финансы. Лишение доступа к семейным ресурсам. Социальная изоляция. Он не применял физическое насилие. Он просто лишал тебя всего, что делало жизнь жизнью. И это было гораздо эффективнее.

На следующее утро я стоял у окна в своей комнате и смотрел, как его черный мерседес выезжает из ворот. Чувство было странным - смесь облегчения и тревоги. Тиран уехал. Но его тень осталась. Она была в этих стенах, в молчаливой покорности прислуги, в гулкой тишине огромного дома. И она была во мне. Я спустился вниз. В столовой никого не было. Я прошел в гостиную. И замер.

Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела в сад. На ней были простые леггинсы и свитер, сползший с одного плеча. Волосы были собраны в небрежный пучок, на лице не было ни грамма косметики. Она выглядела обычной. И такой чертовски красивой, что у меня перехватило дыхание. Она услышала мои шаги и обернулась. Ее глаза широко раскрылись, в них мелькнула тревога.

- Я…я не знала, что ты здесь, - проговорила она, спуская ноги на пол.

- Я живу здесь, если ты забыла, - сказал я, подходя ближе. - А ты что делаешь?

- Просто… сижу, - она пожала плечами, снова глядя в окно. - Он же уехал. Можно, наверное, уже просто сидеть.

В ее голосе прозвучала такая горькая ирония, что мне стало не по себе. «Можно уже просто сидеть.» Как будто до этого она даже на это не имела права. Я сел в кресло напротив.

- Скучаешь уже? - не удержался я.

Она резко повернула голову, и в ее глазах снова вспыхнул тот самый огонь.

- Прекрати, Данила. Просто прекрати. Ты добился своего - ты показал, какой я продажный и жалкий человек. Можешь оставить меня в покое?

-А тебе все равно, что я о тебе думаю? - спросил я, глядя на нее прямо.

Она замерла. Ее губы дрогнули.

- Нет,- тихо призналась она, и это признание прозвучало для меня громче любого крика. - Мне не все равно. И я ненавижу себя за это.

Она встала, чтобы уйти.

- Подожди, - я поднялся и преградил ей путь. - Я… я вел себя как ублюдок. Прости.

Она смотрела на меня с недоверием.

- За что? За правду? Ты был прав. Я продалась. И мне не на что жаловаться.

-Ты не продалась. Ты спасла свою семью, - вырвалось у меня. Я сам не понял, откуда эти слова. Но я видел, как они ранят ее, и не мог остановиться. - Есть разница.

Слезы выступили на ее глазах.

- Не надо меня жалеть! Не надо! Я не вынесу этого!

Она попыталась пройти, но я схватил ее за руку. Не грубо. Просто… чтобы остановить.

-Я не жалею тебя. Я… - я искал слова. Какие слова? Что я чувствовал? Гнев. Жалость. Влечение. Желание защитить и желание разрушить все к чертям. - Я просто хочу, чтобы ты перестала притворяться, что тебе все равно. Хотя бы со мной.

Глава 11

Юлия

Прошло два дня. Сорок восемь часов, которые ощущались как внезапно подаренный, украденный у судьбы отпуск в аду. Я могла спать, растянувшись на всей ширине огромной кровати, не боясь, что ночью ко мне войдут, не прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Я могла надеть старые, потертые на коленях джинсы и мягкий объемный свитер, не думая о том, «соответствую ли я образу жены Алексея Соколова», не ощущая на себе пристального, оценивающего взгляда. Я могла просто сидеть в библиотеке в своем углу, поджав под себя ноги, и смотреть, как дождь стучит в окно или как солнечные пятна ползут по узорному ковру, и никто не спрашивал меня, чем я занята и не пора ли готовиться к ужину, на который нужно надеть определенное платье и определенное выражение лица.

Свобода была относительной, конечно, и я это понимала. Она была заключена в стенах особняка и в рамках дозволенного. Лидия, экономка, все так же бесшумно появлялась и исчезала, словно тень, ее взгляд был все тем же - профессионально-подчиненным, но видящим все насквозь, замечающим малейшую неопрятность, отклонение от графика. И он… Данила. Его присутствие ощущалось в доме как низкочастотный гул, как вибрация от работающего где-то вдалеке мощного двигателя. Мы тщательно, по взаимной молчаливой договоренности, избегали друг друга. Я слышала, как по-особенному, с оттенком раздражения, хлопает дверь его комнаты на втором этаже, как его тяжелые, неспешные шаги раздаются в пустом коридоре поздно вечером. Но он не искал встреч. Не появлялся неожиданно в дверях библиотеки. Не провоцировал. И я, скрывая даже от себя легкое разочарование, тоже не искала.

После нашего последнего разговора в столовой, после того, как я выбежала оттуда, чувствуя ожог его пальцев на запястье, я ощущала себя эмоционально обнаженной, раздетой догола. Он видел не просто мою реакцию - он видел мои истинные чувства, слышал дрожь в голосе, читал в глазах дикое облегчение от отъезда его отца. Это было опаснее, страшнее, чем любая физическая близость с Алексеем. Потому что Алексей брал мое тело, но не касался души, не интересовался ею. Его интерес был клиническим, собственническим. А Данила… его слова, его насмешливый, но цепкий взгляд, его странная, злая, почти болезненная жалость - все это, как щуп, добиралось до самых потаенных, самых незащищенных и тщательно скрываемых уголков.

На третье утро, проснувшись от непривычно глубокого, крепкого сна, я, набравшись смелости, спустилась не в столовую, а прямо на кухню. Раньше я никогда этого не делала - завтрак всегда подавался в столовую на серебряном подносе. Но сейчас мне отчаянно захотелось простого, обыденного ритуала - налить себе чай из чайника и унести в свою комнату, свернувшись калачиком в кресле, как я делала дома, в своей прежней, маленькой жизни. На кухне, огромной и сияющей медью и нержавеющей сталью, пахло молотым кофе, теплым молоком и сдобной выпечкой. И… им. Он стоял спиной ко мне у кофемашины, в одних низко сидящих на бедрах черных спортивных штанах. Его спина была широкой, рельефной, с играющими под кожей при движении мышцами, с частью сложной татуировки - переплетением линий и символов, - уходящей под пояс штанов. Я замерла на пороге, будто наткнувшись на дикого зверя в его логове, не в силах пошевелиться. Он почувствовал мой взгляд, обернулся. В руке у него был дымящийся крошечный стаканчик с эспрессо. Его глаза, еще подернутые дымкой не до конца рассеявшегося сна, встретились с моими. На его лице не было обычной маски иронии или отстраненности.

- Юля, - произнес он хрипловатым с утра голосом, и мое имя, простое, без отчества, без формальностей, с утра на его губах прозвучало как-то по-домашнему, непринужденно и от этого невероятно интимно.

- Я… я просто за чаем, - пролепетала я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, шею, как будто я сделала что-то запретное.

Он кивнул в сторону столешницы, где стоял электрический чайник.

- Чайник там. Чашки - в шкафу слева. Пакетики где-то рядом, если не убрали.

Я прошла мимо него, стараясь не касаться его обнаженного торса, сохраняя как можно больше расстояния, но все равно почувствовала исходящее от него тепло, легкий запах мыла и чистого, мужского тела. Судорожно открыла указанный шкаф, достала простую белую фарфоровую чашку. Руки дрожали, и чашка звонко зазвенела о блюдце.

- Привыкаешь к отсутствию прислуги по утрам? - спросил он, прислонившись к столешнице и наблюдая за моими неуклюжими движениями. В его тоне не было насмешки, скорее обычное любопытство.

- Я не привыкла к прислуге вообще, - ответила я, наливая в чашку кипяток, который с шипением ударил по пакетику. - У нас дома я всегда сама себе чай наливала. И еду готовила иногда.

Он усмехнулся, один уголок губ дрогнул.

· Да, забыл. Ты же не из нашего мира, не из этой стеклянной коробки.

Его слова не были колкостью, не несли в себе привычного яда. Это была констатация факта, простого и неоспоримого. Но от этого они резали иначе - глубже, напоминая о той пропасти, которая все же разделяла нас, о том, что я здесь - чужая, пришелец, купленный за деньги.

- Нет, - тихо сказала я, глядя на темнеющую воду в чашке. - Не из вашего. И никогда им не стану.

Я повернулась к нему с чашкой в руках, намереваясь быстро проскользнуть мимо и унести свой скромный завтрак наверх. Но он не двигался с места, по-прежнему опираясь на столешницу, и его положение незаметно, но эффективно загораживало наиболее удобный проход.

- Что будешь делать сегодня? - спросил он, отхлебнув свой эспрессо.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботной.

- Не знаю. Читать. Смотреть в окно. Может, посмотрю какой-нибудь фильм.

- Скукотища, - заключил он, и в его глазах мелькнула знакомая искорка озорства, та самая, что пугала и манила. - Пошли гулять.

Я от неожиданности вытаращила глаза, совершенно уверенная, что ослышалась.

- Гулять? Куда? По территории?

- По саду. Или даже за ворота, если хочешь. Ты же не под домашним арестом, насколько я знаю. Паспорт у тебя отобрали? Или отец устно запретил тебе выходить из дома? - в его голосе снова зазвучали легкие, язвительные нотки.